Дважды кажется окажется. Книга 2

Здесь и стояла деревня, которую жизнетворила Сагиба. Я шагал по земле и ощущал её жир. Злое, колючее чувство заползло в меня: зависть.

Посередине плато темнело озеро. Горные реки спускались в долину. Трава на пастбищах была толстой и сочной.

Я подходил к деревне и уже знал, что дети здесь рождаются здоровыми, люди живут долго и умирают благословенной смертью – во сне. Я знал, что летом их не мучает иссушающая жара, а зимой они не страдают от холода. Деревня была спрятана от чужих глаз, и никто не принёс бы сюда беды и разорения. Кроме меня.

Сагиба встречала у первого дома. То была красивая женщина со смоляными волосами. Я шёл по долине великими огненными шагами, и Тимсах, огромный, как буйвол, следовал за мной. Люди деревни попрятались в свои жилища.

– Пойдём, Ваал! – позвала Сагиба.

Она привела меня в свой дом. Колючее чувство росло, я был едок и зол, как дым от елового костра. Мне хотелось сжечь всё, что я видел вокруг, забрать Сагибу и поселить её в моём городе. Из последних сил я сдерживался.

– Как ты нашёл меня? – спросила Сагиба.

– Волак указал место, – ответил я. – Я пришёл за тобой, Сагиба. Иди за мной по доброй воле, и я не спалю эту деревню.

– Видимо, плохо ты понимаешь то, что называешь доброй волей, – покачала головой Сагиба.

– Ты не оставляешь мне выбора, – вспылил я.

– Знаешь ли, – продолжала она спокойно, – что я могу отнять у твоего места душу? Там, где сейчас живут люди, будут ходить по пескам ветры.

Я повторил:

– Иди за мной по доброй воле. Учи моих дочерей, а потом возвращайся сюда. Я не стану трогать твою деревню.

Так я заполучил гения места. Я думал, что девочки, проведя три года у неё в ученицах, постигнут мастерство и наш город начнёт процветать так же, как деревня на горном плато.

Первым делом Сагиба велела отпустить Волака. В месте, где есть пленники, не может быть счастья, сказала она. Я не хотел этого делать, однако выполнил её просьбу.

Следующим её требованием было избавиться от Ша.

– Этот человек с чёрной душой всегда будет хотеть разрушить то, что ты создал.

Второе оказалось сложнее. Ша был первым жителем города, и его изгнание я видел недобрым знаком. Я отказал.

Но главное – Сагиба невзлюбила девочек. Вечером возле костра она сказала:

– Бергсры и сами гении места. Если они любят, город будет цвести. Зачем ты позвал меня? Зачем заставил бросить людей, которых хранила, если у тебя есть змеи?

– Я хотел, чтобы ты учила их.

– Мне нечему учить бергср.

Брезгливо смотрела она на Ламию и Селенит, будто те были червями, которых следовало раздавить.

Тем вечером я понял, что Сагиба никогда не полюбит мой город. Сердце её билось здесь, но силы давало деревне, по которой тосковало.

Она пропала раньше чем через год, не выполнив уговора. Гнев не всколыхнулся во мне – я уже знал, что она бесполезна. Нет ничего тоскливее, чем смотреть в потухшие глаза гения места, разлучённого со своей землёй. Когда Сагиба ушла, я испытал облегчение.

Но уговор есть уговор, и я отправился в горы, чтобы сжечь её деревушку. Однако она уже была разрушена кем-то другим. Место умерло без защиты Сагибы. Я счёл, что мы квиты, и не стал её искать.

Первыми в город пришли торговцы. Они зашли караваном и принесли льняные юбки, диковинную посуду, ожерелья из речных ракушек и круглого светящегося камня, похожего на луну. Селенит взяла бусы и не смогла выпустить. Всё перекатывала и перекатывала между пальцами, и глаза её стали светиться так же, как камни.

Торговцы привезли пластины и шлемы. Пластины были сделаны из сверкающего металла и надевались на грудь и на спину, стягивались между собой кожаными ремнями. Шлемы, украшенные перьями, водружались на голову вместо круглых, похожих на лепёшки, шапок из овечьей шерсти.

Торговцы привезли мечи.

Когда они ушли, Урук сказал, что это ненадолго. Торговцы расскажут, что люди в моём городе живут хорошо и сытно, что у них есть время рисовать, и скоро здесь будут воины. Их предводители разрешат им разграбить дома и зиккураты, а жителей сделают рабами. Я ответил Уруку, что этого не произойдёт, пока я здесь. Но человек не поверил мне. Он собрал мужчин и начал возводить стену вокруг жилищ.

В один из вечеров пришёл Ша.

– Урук не послушал тебя, – сказал он, – потому что забыл, кто ты такой. Сегодня он собрал самых сильных, чтобы построить стену, а завтра пойдёт на тебя войной. О великий Ваал, человек – единственное животное, которое может укусить кормящую его руку.

Злость вспыхнула во мне, и я обратился в огонь.

Я ринулся на край города, чтобы убить Урука. Но пока я летел, гнев мой превратился в тлеющие угли.

Стену Урук строил из белой глины. Вместе с сыновьями он смастерил хлипкие конструкции из брёвен и прутьев, на которые залезал, чтобы класть кирпичи повыше. Когда я осел на песок, Урук стоял на самой высокой ступени своей ненадёжной лестницы и держал в руке мастерок. Услышав шум, он обернулся, вытерев пот грязной ладонью, отчего на лице его осталась белая полоса.

– Ты ослушался меня, – сказал я трескучим голосом.

– Есть вещи важнее приказов богов. – Он повернулся ко мне спиной и начал спускаться. Была середина дня, стояла жара, и я знал, как тяжело переносят её люди, особенно без воды. Урук был гол, не считая набедренной повязки. Я заметил, что он устал и голоден, но страха в нём не было.

– И что же это? – прогремел я.

– Защита нашего города, я уже говорил тебе. – Он наклонил голову. – Жги. Но обещай, что достроишь стену. Они придут, Ваал, придут скоро. И тогда здесь снова будет пустыня. Всё, что сделал ты, всё, что сделал я, умрёт.

Ламия и Селенит играли неподалёку с сыном Урука Бильгой. Это был худой, медно-рыжий мальчик. Бильга строил фигуры из сломанных кирпичей, а девочки кидали палки и сбивали их.

– Не надо, – врезалась в меня Ламия, обвила бедро.

Селенит тараторила взволнованно, басовитым низким голоском:

– Ты сам учишь нас не трогать людей. Охотьтесь, говоришь ты, но на диких зверей и птиц. Это Ша снова приходил к тебе?

Угли превратились в пепел.

На рассвете я пришёл к Уруку, чтобы помочь со стеной. Неподалёку от города, у скал, мы устроили каменоломню. Своей огненной плетью я отрезáл от горы гигантские кирпичи, во много раз больше любых людских жилищ. Плеть входила в камень как в масло. Я сам переносил плиты. Ни один человек не смог бы даже приподнять их. Ни одно животное не сдвинуло бы с места. Я клал свои гигантские кирпичи рядами и наслаждался точностью: они прилегали друг к другу настолько плотно, что травинка не проросла бы между.

Урука и сыновей я научил вытёсывать кирпичи поменьше. Создал для этого кирки и пилы. Их блоки выходили не такими ровными, размером не могли тягаться с моими, но всё равно были внушительны. Люди поднимали их к стене при помощи волов и телег, которые я сотворил.

Жители были воодушевлены. Работа горела у нас в руках. Трудился с братьями и Бильга, хоть ему не было ещё и десяти лет.

Девочки росли разными. Ламия начала ходить с охотниками, едва достигнув моего плеча. Она стала смуглая, юркая и бесстрашно-жестокая, пугала даже взрослых мужчин. Один только Бильга не боялся.

Селенит же была бледной, круглолицей. Она редко улыбалась, но в эти мгновения от неё шёл рассеянный, холодный свет. Селенит любила дом, детей, животных и украшения. Одной особенно тёплой весной она начала выходить со мной на рассвете и смотреть, как я создаю вещи. Она вдохновенно училась, но у неё не получалось сотворить ни одной перины, ни одной набедренной повязки.

Девочки считали меня своим отцом. Селенит удивляло, почему я горяч, а она – холодна. Почему моё – пламя, её – камень. Почему я превращаюсь в огонь, она – в змею. В ней не было хищной злобы сестры, это место занимала грусть. И грусть часто разливалась так широко, что затапливала не только саму Селенит, но и её подруг-прислужниц. Часто я слышал, как они плачут вместе, но никогда не мог понять причины этих слёз. Всё у них было: и дом, и еда, и молодость, и красота. Казалось, что плачут они, заранее горюя о потерях, которые их ждут. Была ли Селенит провидицей? Могла ли заглянуть за завесу грядущего? Я не знал.

Много времени проводила она среди животных. Любила гулять под луной. Быки и овцы боялись её змеиного обличья, но шли к ней, когда она превращалась в девушку.

Однажды – это было поздно вечером, и я возвращался с площади – Селенит подошла ко мне, и лицо её светилось серебряным светом:

– Пойдём.

Она повела меня за стену. Мы вышли из городских ворот и направились к пещере, в которой я нашёл их.

– Смотри, – сказала Селенит, показав туда, где когда-то было их гнездо.

В дальнем углу пещеры стояло странное существо. Сначала мне показалось, что это козёл. Но существо вдруг дёргано задвигалось и упало, покатившись мне под ноги. Среди косм я разглядел хищную морду льва и отшатнулся.

– Не бойся, – радостно лепетала Селенит. – Он хороший. Отец! Я сделала его!

Чудовище, сотворённое Селенит, оказалось преданным слугой. Везде и всегда оно было готово встать на защиту сестёр. Состояло оно из головы льва и пяти козлиных ног, которые торчали из этой головы во все стороны. Не знаю, хотела ли Селенит, чтобы внешность её питомца получилась именно такой, или это была случайность, но она не видела в нём ни уродства, ни необычности. Меня же больше всего потрясло то, что Селенит смогла создать жизнь, тогда как я ограничивался кирпичами и кирками. Перемещалось чудовище боком, крутясь, как небольшое солнце. Селенит назвала его Буэр.

Люди боялись чудовища, и бóльшую часть времени я был спокоен: страх – верная защита. Девочки мои хорошели день за днём. Им нужен был охранник.

Но я стал замечать, что дети кидаются в чудовище булыжниками, а взрослые не едят принесённую с охоты добычу. Однажды брошенный камень рассёк Селенит щёку. На бледной фарфоровой коже появилась красная полоска. Она не дёрнулась, не вскричала от боли, а с удивлением потрогала царапину, посмотрела на свои окровавленные пальцы. Тогда я превратил Буэра в большую собаку – менять ему внешность было мне под силу.

Собака тоже может защитить, но её не будут сторониться люди.

Селенит ничего не сказала мне, но я понял её недовольство. Она бесконечно рисовала Буэра в его первозданном виде, показывала своим верным подругам-служительницам. Лишённые возможности видеть чудовище вживую, люди быстро забывали, какой ужас оно вызывало. Косматая морда Буэра в солнцеподобной гриве стала появляться на вазах и барельефах.

Селенит снова вставала на рассвете и снова тренировалась. Вскоре ей удалось сделать вторую собаку, названную Хортой, и быка, чьи рога были похожи на серебристый месяц, отчего девочки назвали его Небесным. Колючее, как чертополох, чувство росло во мне: я завидовал своей девочке. Чтобы как-то избавиться от него, я решил быть соучастником создания жизни – вдохнул в зверей немного огня, и глаза их стали красными.

В одну из зим наступил голод. Из-за невиданных холодов помёрзли посевы. Охотники раз за разом возвращались с пустыми руками. Запасы города заканчивались. Урук рассказал, что в окрестностях появился вор, портивший капканы и силки. Ламия и Бильга вызвались его изловить.

Они сплели большую сеть из овечьей шерсти, взяли луки и ушли за стену. Два дня и две ночи не было их, и я начал беспокоиться, посылал слуг на поиски. На третий день они пришли сами. За собой вели человека. Я пригляделся: это был мальчик не старше самого Бильги. Звали его Энкубой.

Ламия рассказала, что они поймали Энкубу в сеть и тащили за собой. Но Бильга захотел сразиться. Если Энкуба окажется сильнее, он его отпустит.

Они долго дрались, пока не пошла у Бильги кровь ушами. Тогда Энкуба поднялся из пыли и предложил Бильге свою дружбу.

– Мы равны друг другу, – сказал он. – Ты выпустил меня из сети, но я всё равно пойду с тобой, уже не как пленник, а как друг. И для тебя будет моя сила и моя добрая воля.

Я смотрел на них и видел, как прочна их связь. Мы редко пускали чужеземцев в город, но Энкуба поселился в доме Урука. Много лет дружил он с Бильгой, и остались они неразлучны даже тогда, когда умер Урук и старшие сыновья, а у Бильги отросла огненная борода, которую он заплетал во множество косиц.

Глава 5

По эту сторону

1

По книге расползались тёмные пятнышки, похожие на леопардовую расцветку, только зелёные. Марта выцепила её с полки. На обложке три небольших рисунка: пантера, медведь на воздушном шаре, толстый человечек. «Маугли», «Винни-Пух и все-все-все», «Малыш и Карлсон».

Она раскрыла книгу на первой странице, провела указательным пальцем сверху вниз.

«Издательство “Правда”, 1985».

– Ну раз «Правда», так и скажи мне правду, – попросила Марта.

– Ты со мной? – тут же откликнулась из кухни бабушка. Она с самого утра кулинарила, ставила какие-то эксперименты.

– Не!

Бабушка с возвращения Марты похудела: ушла даже её молочно-лунная бледность. Она старалась угодить внучке и побольше выведать про случившееся в «Агаресе», что почему-то раздражало.

– Всё ли в порядке с Цабраном? – прошептала Марта в книгу. Переплёт пах орехами и сахарной ватой. – Страница пятьдесят восемь, ммм… ну давай восемнадцатая строка снизу.

Открыла, отсчитала: «Багира его услышала, и этот крик, сказавший ей, что Маугли жив, придал ей силы».

«Уже хорошо», – прочитанная строчка действительно придала ей силы.

– Найдёт ли меня в Москве Ахвал? – снова шёпотом в переплёт. – Страница сто сорок один, первая сверху.

На сто сорок первой был рисунок: Маугли и Багира идут по следу. Пантера поджала лапу, у мальчика кинжал, растрёпанные волосы. Первая строчка была под картинкой, внизу страницы: «Я тоже, – сказала Багира, спрятавшись за скалой. – Я жду, поставив колючку острым концом на камень. Она скользит: на камне осталась царапина. Скажи, что у тебя, Маленький Брат»[22].

«Значит, надо ждать», – она уставилась в окно и вздрогнула от трели телефона.

– Алло? – Красный провод сам привычно накручивался на палец.

– Марта, это ты? – глухой голос Яртышникова.

– Кто там? – крикнула бабушка поверх чайника.

– Василий Викторович! – так же громко ответила Марта.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил Яртышников. – Пришла в себя?

Голос его был резкий, как обычно. Несмотря на красочные рассказы Мишаевых о том, как после землетрясения растрогавшийся Василий Викторович хромал меж рядов спящих спортсменов и целовал их в макушки, Марта не могла себе представить старшего тренера хоть в сколько-нибудь сентиментальном настроении.

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответила она, удержавшись от вопроса: «А вы чего звоните?»

– Тут такое дело… э-э-э. – Яртышников перелистывал что-то, Марта слышала шуршание бумаги. – Я всех сегодня обзваниваю. Двадцать пятого августа отборочные на открытое первенство России. Так что, если ты уже готова, приходи на тренировку. Завтра в десять. По утрам будем заниматься, пока школы нет. Придёшь?

– Хорошо. Приду.

– У меня на тебя ставки, Веснова. Ты в прошлый раз в финал прошла. – Василий Викторович повеселел.

– И последний вопрос, – обратилась Марта к книге, положив трубку. – Добыл ли Ахвал заклинание, сможем ли мы с Цабраном жить вместе? Ну, положим, пятьсот один, девятнадцатая строка снизу.

Она долго боялась открывать, тянула, разглядывала рисунки. Наконец решилась: «А Пух всё думал, как же этот дедушка выглядит. И ему пришло в голову, что вдруг они сейчас охотятся как раз на двух дедушек, и интересно, если они поймают этих дедушек, можно ли будет взять хоть одного домой и держать его у себя, и что, интересно, скажет по этому поводу Кристофер Робин. А следы всё шли и шли перед ними…»[23]

2

Даже пятно цвета шоколада – будто кто-то опрокинул чашку с какао – у новой Хорты было таким же, как у старой. В доме с первого же дня она стала спать на угловом диване в кухне – там же, где спала прежняя. Вырин сказал себе, что это совпадение. Чует собачий запах.

Дворняга же в дом почти не заходила, жила во дворе. Ела мало. Спала под грушей. Иногда подходила к забору, ставила на него передние лапы. На прогулках с поводка не рвалась, но всё время рыскала носом по земле. Искала кого-то, ждала. Григорий назвал её Бобиком, потому что это был он, мальчик. Дворняга сразу стала отзываться на кличку, смотрела с благодарностью, но от нежностей отказывалась: я не твоя, я хозяина жду.

Вырин понимал, что её ожидание может растянуться на годы, а может оказаться напрасным: хозяин не придёт никогда. Он развесил объявления «Нашлась собака».

Часто захаживала Рэна. Она скучала по Полине, но особенно – по своей спасительной роли в её судьбе, и приходила к Григорию поговорить об этом. Разговоры её шли по кругу, перескакивая с одной обмусоленной детали на другую. Вырин терпел по настроению: если, например, дождик и Хорта ластится к ногам, будто бы даже светясь от радости, что он рядом, то ему бывало жалко Рэну, он слушал сочувственно, кивал в нужных местах, задавал правильные вопросы.

А когда сдавливала духота, из-под фуражки по вискам тёк пот, а рубашка липла к спине, он мог на неё и гаркнуть, и прогнать восвояси, и посоветовать захлопнуть шарманку: много раз слышано, наизусть выучено. Рэна обижалась, кричала, уходила навсегда, чтобы вернуться назавтра – с тортиком или самодельными пельмешками, бросаешь которые в кипяток, и они кружатся в вихре горошин чёрного перца и лаврового листа. Пельмени Вырин любил, его организм заглатывал их, не дожёвывая, глаза сами собой закрывались от удовольствия, язык бесстыдно причмокивал. Ел и чувствовал себя виноватым, что намедни нашумел.

3

Рыжая позвонила в дверь, когда Марта заканчивала втыкать змееподобные лебединые шеи в эклеры. Только что испечённые, со свежим заварным кремом, они пахли обещанием нежно растаять во рту. Это было особенно прекрасно в сочетании с запахом кофе, который бабушка варила в джезве на плите.

Марта обожала крем. Бабушка готовила его в ковшике на водяной бане и в уже готовый, но горячий вмешивала слиток сливочного масла. Марта любила смотреть, как масло размягчается и тает под бабушкиной вилкой, как крем становится от него нежного бледно-жёлтого цвета.

Масло теперь было в универсаме всегда. Ещё пару лет назад баб Мена шла туда к семи, а Марту просила подходить к девяти – чтобы встать в разные места очереди. На руки давали по три упаковки и пару килограммов гречки. Делая вид, что незнакомы, они получали в два раза больше. Маленькой Марте нравилось стоять в очередях: люди в них шутили, угощали друг друга бутербродами и яблоками, пили горячий чай из термоса. Для неё это было приключением.

Потом крему следовало отправиться в холодильник. И уже холодным, студенистым, цвета луны, столовыми ложками они перекладывали его в кондитерские мешки, чтобы наполнять эклеры, только что выпеченные в духовке.

– Обалдеть. – Пролетова вымыла руки и присела на табуретку, и это её полушёпотом «обалдеть» вышло ценнее любых громких восторгов.

– Угощайся, милая, – баб Мена отвернулась от плиты, протянула Майе блюдце. – Ты новая Мартина подружка?

– Ага. – Рыжая осторожно переложила эклерного лебедя с тёмно-синего блюда себе, на зелёное. – Мы в лагере познакомились.

– Бедные мои, – услышав слово «лагерь», бабушка вновь завела пластинку. – Что вам пришлось пережить! Что пришлось! Где ж ты была во время землетрясения этого?

Вопрос застал Майку на половине лебедя.

– Мы вместе с Мартой были, – сказала она.

Баба Мена налила себе кофе в маленькую чашечку, присела с краю.

– Хорошо сегодня получились, а? – скромно спросила она.

– Ага. – Марта оторвала лебедю голову, зачерпывала крем длинной шеей и откусывала по маленькому кусочку. – Давно ты их не готовила.

– Да вот что-то вспомнила, рецепт-то хороший. – Бабушка посмотрела в окно. – Так, значит, вы были вместе? А почему не в лагере?

– Баб Мен, спасибо за эклеры, мы пойдём, – сказала Марта, вставая. Она схватила Рыжую за рукав и потянула к выходу. Та с сожалением отдёрнула руку от третьего пирожного.

– Как, уже? Я думала, мы посидим, кофе попьём… не спеша… поболтаем… – Бабушка выглядела расстроенной.

Майка глянула на подругу: ей явно хотелось того же самого.

– Да мы просто погулять ещё хотели, до темноты. – Марта была непреклонна. – И кстати, нам завтра на тренировку с утра. Тебе Яртышников звонил?

4

За поликлиникой тянулся до Ясенево Битцевский лесопарк, по-простому – Битца, со своей Лысой горой, туманами, низинами, легендами и тайнами. Из года в год про Битцу говорили, что тут бродят маньяки. Но люди всё равно её любили: гуляли с собаками, гоняли на велосипедах, ходили на свидания.

Обжитые дорожки были вечно грязные. Урны забиты мусором. Скамейки медленно разлагались под дождями. А чуть отступишь в сторону – и по соснам скачут белки, на полянах растёт мята, горланят птицы.

Небо над Битцей было с закруглёнными краями, как над морем, и именно здесь, особенно если встать рядом с покатым валуном на Лысой горе, его хотелось называть куполом.

– Офигенные твоя бабушка пироженки стряпает! – сказала Майя. – Мой папа из десертов только бутерброд с маслом и сахаром умеет.

– Баб Мена сама рецепты выдумывает. У неё ещё капустный пирог знаешь какой? Зашатаешься! И лимонный…

– Зови меня в гости почаще!

– Ты же скогсра вроде, – сказала Марта. – Ты должна вешней росой питаться, листиками, там, веточками…

– Ты меня с гусеницами, походу, путаешь. Я сладенькое люблю. Но самое вкусное, что ела, – это ветчина в банках, которую в третьем классе гуманитаркой давали, помнишь? Американцы, что ли.

Марта кивнула.

– Она ещё в таком бульоне плавала, ммм… На белый хлеб кладёшь, ветчина его сразу пропитывает…

– Май, перестань. От пуза же наелись, а из-за твоих кулинарных мечтаний снова жрать хочется.

Лесопарк начинался с большого поля. Тропинка быстро брала под горку, как бы забавляясь с ними, призывая сбежать вниз. Мимо потянулись первые деревья, поворот с вечной лужей, выдернутые из земли и больше никогда не закопанные отопительные трубы, заброшенный железнодорожный мост.

Марта бывала здесь летом гораздо реже, чем зимой. Зимой же, как только выпадал снег, они с бабушкой вставали на лыжи и шли в лес прямо от дома. У Марты не было настоящих, но были бежевые, пластмассовые, которые привязывались к сапогам, немногим их длиннее. На них можно было рассекать по снегу, как на коньках по льду, а вот по лыжне идти скучно. Бабушка же любила как положено, с палками, и Марта часто обгоняла её, потом ждала, наматывала круги, каталась с самых крутых горок. Там, внизу, текла мелкая речка Чертановка, которая почему-то никогда не замерзала.

Сейчас они спускались к ней как раз по одной из горок.

– Так, ну здесь, наверное, можно, – оглянулась Рыжая.

– Слишком много баб Мена расспрашивает про Крым, не кажется тебе? – Марта присела к воде.

– Да ладно, она просто переволновалась, – отмахнулась Майя. – В чём ты её подозреваешь?

Марта дёргала верхнюю губу.

– Ну а как так получилось, что её сын по ту сторону жил? Со всей своей семьёй? Кроме меня.

– Она ж тебе рассказала. Она и сама не знает.

– Ой, глупости! Не верю ни единому слову! Враньё, в том-то и дело, Май!

– Слушай, – Рыжая обнималась с кривенькой берёзкой, нашла же такую, – я сочувствую тебе – жуть. Честно! Понятия не имею, как вела бы себя на твоём месте, ну, узнав это всё. Да и ваще. Родители – там, парализованные. Брат – тоже там, да ещё и клятва эта… не видеться. Но это ж не значит, что надо всех во лжи подозревать или в чём похуже. А, Мартын?

Марта смотрела на воду. Отвечать ей не хотелось.

– Давай, что ль, тренироваться? – поняв это, предложила Майя.

– Давай, – согласилась Марта. – А как? Ты меня учить обещала.

– Да я сама толком не знаю, – сказала Рыжая. – У меня ж другое: чувства, внушения, общая память. Деревья. А у тебя воздух.

– Мы когда с Цабраном по ту сторону гуляли, там девочка на пляже воду в воронку заворачивала, – вспомнила Марта, – играла так.