Непрошеный дар

Пролог. Дар старой цыганки

Всё началось с того, что перед сном у Веры сильно разболелся живот. Мама дала ей обезболивающую таблетку. К утру ей стало хуже: поднялась температура, а живот, кажется стал болеть ещё сильнее. Из-за рвоты она не могла ни есть, ни даже пить воду. Вера слышала, как мать сначала позвонила в поликлинику и вызвала участкового врача. Потом набрала ещё один номер и сказала, что на работу сегодня не выйдет. Пока Вера лежала в своей кровати, скорчившись от боли, и ждала прихода педиатра, слышала всех, кому звонили: сначала был разговор с завучем её школы и предупредила о пропуске занятий. Потом позвонила своей сестре тёте Ире, подруге Аллочке и бабушке Веры — маминой маме и, кажется, кому-то ещё. Всем она рассказывала о симптомах дочери и спрашивала совет. С каждым последующим звонком она почему-то становилась всё более раздражённой и нервной.

Участковый врач пришёл уже после обеда. Мама встретила его в штыки и с явной издёвкой спросила:

— Вы на вызов из Москвы на велосипеде ехали? Уже полдня ждём!

Педиатр в ответ буркнул что-то о том, что вызовов много, а он один на весь большой участок, и прошёл к постели больной. Послушал стетоскопом грудь и спину, нацарапал что-то в медицинской карточке и сообщил, что «лёгкие и бронхи чистые». От этих слов мама уже ни на шутку вскипела:

— Вы вообще смотрели причину вызова? Я ясно сказала по телефону, что у девочки острые боли в животе и рвота! При чём тут лёгкие?

— А, в животе… — равнодушно сказал тот и пошёл к выходу. — Так тут всё понятно: школа началась, девочка ваша… — он по-особенному выделил «ваша», — от школы отлынивает. Клизму поставьте и дайте обезболивающее.

— «Наша» девочка, — мама в ответ тоже сделала акцент на слове «наша», — отличница и активистка класса. А вы… — видно было, что она искала слова, как можно было бы охарактеризовать участкового так, чтобы не ругаться при дочери неприличными словами, — вы просто бездушный дилетант! Я на вас жалобу напишу!

— Пишите, — равнодушно ответил он и вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Ещё некоторое время мать продолжала метать молнии и тихо ругаться в сторону ушедшего врача: «Придурок… коновал… козёл…»

Вера молча наблюдала, не понимая, что именно так сильно разозлило маму. В какой-то момент она решительно посмотрела на дочь:

— Собирайся, мы сами поедем в «нормальную» больницу, где есть «нормальные» врачи, а не такие… — кивнула она в сторону двери, через которую вышел педиатр, — придурки-недоучки…

В городскому медицинскому центру они приехали на такси. Боль уже отпустила, и в боку просто слегка ныло, Вера даже подумала, что всё уже в порядке. Но мама целеустремлённо повела её за руку в приёмное отделение, где после недолгого осмотра и разговора с дежурным врачом, её передали медсестре, которая и повела её на анализы в другой кабинет. Маме кивком велели оставаться где-то за дверью, а Веру усадили ждать результатов на стуле в пустом коридоре.

Вот так тёплым сентябрьским днём она и оказалась в больнице. Через месяц ей должно было исполниться девять лет. Вере уже хотелось быть старше, ведь день рождения всего через месяц, но молоденькая медработница не хотела слушать и в медицинской карте написала: «Девочка, восемь лет, подозрение на острый аппендицит».

Вера не знала, что такое «острый аппендицит», но уже представляла, как, вернувшись на учёбу, с гордостью заявит: «Я лежала в больнице, и у меня был аппендицит». В их классе ни у кого такого не было, поэтому внимание к персоне Веры и зависть одноклассников гарантированы.

Мечты Веры о триумфальном возвращении в школу прервала другая медсестра — как вихрь, пронёсшаяся с анализами. В её глазах невооружённым глазом было заметно серьёзное беспокойство:

— Гурам Леванович! Гурам Леванович! Срочный анализ из лаборатории!

Из кабинета вышел коренастый доктор в зелёном медицинском костюме.

— Чито там? — с ярко выраженным кавказским акцентом громко спросил он.

Девушка протянула ему результаты анализов и кивнула в сторону сидящей девочки.

На всякий случай Вера оглянулась по сторонам и убедилась, что встревоженный взгляд и кивок медсестры были адресованы ей — в этой части длинного коридора она была одна, не считая ещё женщины в белом халате, методично заполняющей медицинскую карту. Но вряд ли полученные анализы относились к ней. Тем более коренастый мужчина направился к Вере.

Когда он подошёл вплотную, Вера рассмотрела большой нос, широкие чёрные брови, тёмные, почти чёрные глаза и… огромные руки, покрытые почти до самых ногтей густыми тёмными волосками. В первую минуту она не на шутку испугалась. Заметив страх в глазах девочки, «мохнатый» доктор улыбнулся, и… произошло чудо: в его глазах блеснули хитрые и добрые искорки:

— Нэ баись, дэтка, всо харашо. — и крикнул куда-то в сторону: — Апэрационную, срочна! — и снова, с улыбкой к Вере: — Твая мама здэс?

— Да, мы вместе приехали.

— Пять мынут, с мамай пагавари. Так и пэрэдай: хирург сказал, всё харашо.

— Да, хорошо, — на автомате повторила Вера, запоминая слова незнакомого дядьки.

Через минуту в сопровождении медсестры появилась и мама со слезами на глазах.

— Мама, — поспешила успокоить её Вера, — врач просил передать, что всё будет хорошо.

— Ничего не бойся, Верочка, — шмыгая носом и аккуратно промакивая платочком кончики глаз, говорила она. — Мне сказали, что Гурам Леванович очень опытный хирург, один из лучших в области.

— А я и не боюсь, — гордо сказала Вера, искренне не понимая, почему мама плачет.

— Вера? — переспросила одна из медсестёр, подкатив к ней громко дребезжащую каталку. — Пора.

В четыре руки они ловко подхватили Веру, уложили на носилки и куда-то повезли. Краем глаза она видела, как из кабинета вышла ещё одна женщина в белом халате, что-то накапала в стакан и протянула его плачущей маме.

Лифт, ещё один коридор, двери, показавшиеся маленькой Вере, просто огромными. И вот её привезли в большую палату с высоким потолком и огромной лампой на нём, состоящей, как подсолнух, из целой кучи более мелких ламп.

— Сколько ты весишь, девочка?

Вера перестала разглядывать всё вокруг и посмотрела на говорящего. Из-за медицинского колпака и маски, почти полностью закрывающей лицо, она даже не поняла сразу: спрашивает дядя или тётя?

— Сколько ты весишь, знаешь? — переспросил кто-то за маской.

— Не знаю. — ей почему-то стало грустно и обидно, что она не знала такую, как оказалось, важную вещь.

— Гурам Леванович, что делать? Взвешивать и терять время?

К столу подошёл знакомый коренастый силуэт, над маской которого Вера узнала густые брови и тёмные глаза «мохнатого» доктора. Одной рукой он подхватил лежащую перед ним девочку под затылок, второй — под колени и слегка приподнял:

— Двадцать, плюс-мынус кыло, — вынес вердикт он и отвернулся.

Через минуту Вера почувствовала укол в вену, чьи-то руки наложили на её нос и рот маску… Голова стала лёгкой, голоса — далёкими и глухими. Сквозь наваливающуюся пелену сна она услышала далёкий голос Гурама Левановича:

— Дыши, раз-два.. раз-два. Как шарык ваздушный дуть…

И наступила полная темнота.

Вдруг темноту прорезал яркий ослепительный луч, и Вера полетела по длинному светлому коридору. Казалось, что она летит по спирали или по кругу, потому что светлый тоннель всё время уводил куда-то в сторону и вверх, так что не было видно ни начала, ни конца. Было легко, спокойно и… свободно. Вера никогда не летала на самолёте, но лететь по чему-то напоминающему бесконеную трубу, полную света и тепла, было очень приятно…

Внезапно Веру кто-то дёрнул в сторону и… вниз. И она оказалась в совершенно другом месте — тёмном мрачном проходе, напомнившем ей катакомбы Инкермана*, куда они в прошлом году ездили на экскурсию с папой и двоюродным братом Ростиком. Ей стало страшно.

— Не бойся, — произнёс приятный мужской голос. Вспыхнувшая спичка лизнула фитиль свечи и осветила лицо говорящего.

Перед нею стоял цыган. Как ей показалось вполне себе обычный цыган в яркой красной шёлковой рубахе, с копной блестящих чёрных волос и золотой серьгой-кольцом в ухе.

— Иди за мной, — сказал мужчина Вере. — Она умирает, просила привести тебя.

Ей очень хотелось задать много вопросов, но почему-то она не смогла произнести ни слова, поэтому просто молча пошла следом. В конце мрачного коридора оказалась старая деревянная дверь. Мужчина в красной рубахе со скрипом потянул на себя створку и пропустил Веру вперёд. Перед ними на кровати лежала старая женщина.

— Мами, это она, — сказал он и, слегка приобняв Веру за плечи, подвёл её к самой лежанке.

— Подойди ближе, дочка, — обратилась старая цыганка к Вере. — А ты, — строгим глухим тоном обратилась она к провожатому, — за дверью подожди.

Цыган вышел, а Вера сделала ещё несколько шагов вперёд в сторону лежащей на кровати умирающей женщины.

— Возьми меня за руку, дочка, и глаза закрой.

Вера послушно взяла старуху за тонкую, с тонкой сухой кожей, ладонь и зажмурилась. Старуха что-то заговорила на непонятном языке. Её монолог то переходил из шёпота на крик, то перетекал из речитатива в пение, а вполне понятные слова вдруг начинали сливаться в нечленораздельные звуки… Вера молча слушала.

Внезапно наступившая тишина заставила Веру широко распахнуть веки.

— Мне пора, — чуть слышно сказала цыганка, — а тебе, детка, ещё рано. Пришлось торопиться, ухожу я раньше времени, вот и пришлось тебя вызвать. Но ты не бойся, сила, которую я тебе передала, до нужного часа будет «спать» в тебе. Это дар. Не спрашивай почему. Длинная история, уходящая корнями в глубокое прошлое. Знай только, что ты — одна из «наших». Иди! Живи!

Вера вышла за дверь и… снова попала в светлую трубу. Воздушный поток подхватил её и понёс вперёд, только теперь ей казалось, что она движется в другую сторону, туда, откуда начался светлый коридор: где-то в стороне и… внизу. Или это ей так казалось…

После вспышки света, она открыла глаза и увидела белоснежный потолокс пляшущими на нём солнечными бликами. Во рту было сухо, язык не слушался. Вера попыталась им пошевелить и что-то сказать. Звуки сложились в слова не с первой попытки:

— Пить, — чуть слышно простонала она, — пить…

— Сестричка, — откуда-то сбоку послышался мужской голос, — тут девочка очнулась! Пить просит!

Громкий голос мужчины с соседней койки «резанул» так, что у Веры заболели уши. Через несколько секунд в палате оказалось сразу несколько медсестёр разных возрастов. Одна из них принесла стакан, похожий на детскую поилку, — капнула несколько капель воды на сухие губы Веры.

— Ещё пить, — попросила Вера.

— Больше нельзя, — грустно сказала девушка, — скоро Гурам Леванович придёт. Если он разрешит, ещё дам попить.

Другие медсёстры суетились рядом. Одна поменяла флакон в капельнице… Вера удивилась, как она, очнувшись, могла не заметить капельницу? Другая меняла мокрые простыни. Неужели Вера обмочилась и не заметила? Или она так сильно вспотела?

— Что-то болит? — спросила женщина постарше.

— Низ живота немного болит и щекотно.

— Там шов, это нормально.

По движению воздуха в комнате Вера поняла, что вошёл Гурам Леванович. Его лицо было обеспокоено:

— Как дэла? — спросил он, присаживаясь прямо на больничную койку рядом с пациенткой.

— Хорошо. Пить только хочу.

— Пыть — эта харашо, — задумчиво проговорил он, нащупывая пульс на запястье. — Балыт? — спросил он девочку, уже прощупывая живот.

— Немного, — честно призналась она, — больше пить хочется.

— Ты сматры на нэё, вся бальниц перэпугал, а она — пыть, — с улыбкой сказал «мохнатый» доктор и, повернувшись к одной из медсестёр, строго добавил: — Па чайный ложка пои и сматры, эсли рвота — зави.

— Хорошо, Гурам Леванович, — кивнула девушка и убежала куда-то за дверь.

— А ты, маладэц, — похлопал по руке Веры хирург. — Харашо дэржался, маладэц. Баролся как мог, вай, маладэц…

Вере показалось, что Гурам Леванович смахнул слезинку… или просто волосы взъерошил своей огромной волосатой рукой?

— Атдыхай, дэвачка-маладэц, атдыхай…

Медсестра долго поила Веру, как и наказал доктор, по чайной ложке, пока глаза Веры не стали закрываться сами собой. Сквозь дремоту она слышала чей-то разговор:

— Гурам Леванович сказал, что перитонит… ещё бы час, и девочку бы не спасли… а ведь ей всего восемь… а ты смотри — боролась за жизнь… Гурам Леванович как всегда молодец, говорят чуть ли не «оттуда» вытащил… Как обычно, переживал очень сильно… Да, всё возможно и невозможное сделали…

Уже засыпая, Вера поймала себя на мысли, что она откуда-то знает соседей по палате: справа от неё лежит мужчина-строитель после операции на желудке, а возле противоположной стены — парень после аварии. Молодой человек принял удар на себя и спас девушку, а она даже ни разу не пришла к нему узнать, как он… Откуда она это знала — непонятно. Просто эта информация как бы между прочим появилась в голове как факт. А ещё Вера знала, что сейчас лежит в реанимации и в ближайшие три дня ей не разрешат даже ходить…

Примечание автора:

*Катакомбы (штольни) Инкермана — один из самых загадочных и таинственных объектов Крыма, расположенных на окраине Севастополя в Балаклавском районе, в г. Инкерман. Считаются одними из самых крупных каменоломен Крыма, из камней которых была частично построена Византия, Херсонес, Венеция. По разным оценкам, составляли около 30 км, а максимальная глубина достигала 100 метров.

Глава 1. Двойник из будущего

Все каникулы Вера провела у бабушки, на побережье Чёрного моря. За исключением первой недели, когда она сдавала вступительные экзамены в колледж. В последний месяц каникул родители сообщили ей две новости…

Одна из них, по закону жанра, была «плохая»: пришли результаты, по итогам которых она «не прошла». Математика, сданная на «отлично», не спасла от «трояка» по украинскому языку и «трояка» по черчению. С одной стороны, Вера понимала, что диктант на не родном для неё языке — то ещё испытание. Но «трояк» по черчению, которое ей нравилось, был… странным.

Позже отец сказал, что дочь с треском провалилась, потому что в тот год было очень много «блатных» абитуриентов, поступивших потому, что у кого-то были важные «папы — мамы», у других — полезные «тёти — дяди», а у третьих — просто нужные «связи». Ни первым, ни вторым, ни даже третьим Вера похвастаться не могла. Да и не хотела она поступать «за красивые глазки», хотелось, чтобы оценили её знания и навыки. Оказалось, что как‑раз‑таки знания были не на первом месте и даже не на десятом… Обидно было до самой глубины души…

А с другой стороны, было радостно, что в любом случае в школу, в которой Вера окончила девятый класс, она уж точно не вернётся. Лучше пойти в самое низкопробное профессиональное училище, чем вернуться в «бывший» класс.

История перевода в ненавистную школу была банальной: мать всё-таки настояла на их переезде в этот город на юге Украины только потому, что хотела быть поближе к своим родственникам. То, что дочери придётся привыкать к новому коллективу, а её мужу — устраиваться на другую работу, её волновало меньше всего. Она хотела переехать и всё!

При воспоминании о постоянных скандалах родителей по поводу переезда Веру непроизвольно передёрнуло. Когда мать начинала со злостью расшвыривать вещи и требовать своего, дочь чувствовала себя неудобной и лишней в семье. В такие моменты она старалась уйти к друзьям или тёте Лиде — сестре отца. Хотя в последнее время перед переездом Вера даже к любимой тётушке старалась ходить как можно реже: мать даже не пыталась скрывать своё пренебрежительное отношение к родне мужа. Особенно к золовке. Там к типичной неприязни прибавлялась ещё и чувство материнской ревности и эгоизма.

В конце концов конфликты, которые регулярно провоцировала мать, сделали своё дело — семья Веры переехала из большого красивого города на берегу моря в этот… ненавистный городок.

Сам город Вера почему-то ненавидела очень давно, ещё со времён приездов в гости к бабушке — материной матери. Из всех многочисленных родственников со стороны матери у Веры складывались отношения только с дедом, самым старшим двоюродным братом и самой младшей тёткой. С остальной роднёй по материнской линии Вера чувствовала себя чужой. Во время всеобщих праздников мать весело щебетала со своей роднёй. В то время как Вере, казалось что её попросту благосклонно «терпят», а за глаза ещё и называют «паршивой овцой».

В новой школе ситуация оказалась ещё хуже, чем с родственниками. Одноклассники над нею откровенно издевались. Они смеялись над правильно поставленной речью, высмеивали её стиль одежды, поведение и музыкальные вкусы. Впрочем, и сама Вера ловила себя на мысли, что непроизвольно выделяется среди остальных учеников. Но меняться при этом она не хотела, искренне не понимая, почему она должна менять свою правильную русскую речь, над постановкой которой работала с преподавателем из театральной студии, на суржик? Почему она должна сменить удобные импортные джинсы на «спортивки» или балахоны, в которых ходили все? И зачем слушать отечественную «попсу» как все, если ей всегда нравилась зарубежная рок-музыка?

Хуже всего в школе было то, что к всеобщей «тихой» травле Веры учениками присоединились некоторые учителя. Они тоже позволяли себе едкие обидные замечания и специально занижали оценки из-за того, что она вела себя «не как все».

Один из учителей дошёл до того, что перед всем классом заявил:

— Если Вера, ты такая умная, то возвращайся в свой любимый Крым и там умничай! А в нашем городе, — учитель произнёс «нашем городе» с гордостью и восхищением, — живут нормальные люди, среди которых нет места «таким» понаехавшим снобам, как ты!

Вера откровенно не понимала, в чём именно проявляется её «снобизм». Да и слышать подобное от взрослого человека, обладающего влиянием на учеников, было очень неприятно. И «понаехала» она не по своей инициативе. Будь её воля… Она бы с гораздо большим удовольствием осталась со своими друзьями, в своём старом классе, а не в этом забытом богом городишке, в котором самыми большими достопримечательностями были городской парк и единственный кинотеатр. При воспоминании о школе Веру начинало коробить, поэтому да, она была искренне рада, что в этот тихий ад она больше не вернётся!

— Понимаешь, тёть Лид, — откровенничала Вера с тётушкой, — мне даже пожаловаться некому: отец говорит, что пытается сохранить брак, а мать… мать просто счастлива ежедневно болтать со своими сёстрами и подругами детства. А мне она постоянно говорит, что я «преувеличиваю» и «везде вижу только негатив»!

— Мне очень жаль, Верунчик, — с сожалением говорила тётя Лида, — ну, ты же знаешь свою мать!

Увы, дочь как никто знала характер своей родительницы. Более того, она реально оценивала ситуацию и понимала, что, пока не достигнет совершеннолетия, будет вынуждена подчиняться капризам и прихотям матери. А это значило — адаптироваться к условиям, которые ей сейчас создают родители. Выкручиваться в новой школе, в которой её травят, и находить друзей там, где с Верой не хотят общаться.

Впрочем, двух подруг она всё-таки нашла — Инку и Маринку. Они были соседками по малосемейке, в которой отцу «выделили» от предприятия однокомнатную квартиру. Жизнь втроём с родителями в однушке была для Веры отдельным ежедневным квестом.

Так что вторая новость, о покупке родителями дома, по закону жанра, должна была быть хорошей. На первый взгляд весть и правда выглядела перспективно и многообещающе: родители поменяли с небольшой доплатой их маленькую однокомнатную квартирку на большой частный дом.

— Правда, — с радостью в голосе рассказывала по телефону мать, — дом без ремонта… Ну, это поправимо, твой отец… — она очень редко называла отца Веры по имени. Чаще всего она при разговоре с дочерью говорила «твой отец», а в разговорах с подружками называла мужа по фамилии. — Твой отец уже ходил смотреть дом с какими-то мужиками… — к знакомым отца она тоже относилась с нескрываемым пренебрежением, — они сказали, что можно осенью сделать косметический ремонт, а весной уже перестроить нормально, — слово «нормально» мать тоже подчеркнула: для неё было важно, чтобы в её жизни всё было «нормально», то есть как у всех её родственников. — В общем, дом нормальный, и нам повезло, что хозяин — конченый алкаш, хочет поменять свой частный сектор на квартиру с очень маленькой доплатой, почти за бесценок. Соседи, правда, говорят, что мать хозяина умерла при странных обстоятельствах, а… то ли брат, то ли сестра хозяина там повесились… Ну, это же неважно, правда?

Мать ждала, пока Вера подтвердит, что и для неё это неважно.

— Угу, — неопределённо ответила Вера, понимая, что та спрашивает, чтобы спросить, а не получить ответ. Более того, с той стороны трубки ждали не мнения, а подтверждения своим словам.

— Да-да, Вера, — продолжала рассказывать мать, — нормальные люди не верят во всякую мистическую чушь типа злобных домовых! Главное, что в нём аж целых четыре комнаты и, находится в удобном месте… Кстати, мне до работы можно даже пешком дойти. А если надо «в город», — как и многие знакомые, она упорно называла центр «городом», — то недалеко от улицы остановка. Ах да, сам дом почти посередине между вокзалами: до автовокзала десять минут пешком, до же-дэ вокзала минут пятнадцать… Магазины тоже рядом…

Вера не понимала, зачем мать вываливает на неё столько ненужных подробностей. «Ну, захотелось тебе сменить место жительства, — думала она про себя, — молодец, купила, сменила. Мне-то что? Как будто от моего желания или нежелания что-то зависит».

Вслух, конечно, она сказала, что рада, и постаралась поскорее закончить разговор.

В душе радости не было. Почему-то не было. Вот на каком-то интуитивном, подсознательном уровне она посчитала своё «непоступление» хорошим знаком, а покупку большого дома — плохим.

Чувство, что всё идёт «не так», она снова ощутила в момент покупки билетов домой. Снова «почему-то», по непонятной, нелогичной и необоснованной причине маршрут из Крыма был забит, как общественный пляж в разгар туристического сезона. Обычно было наоборот: в это время года на полуостров ехали битком набитые поезда, а оттуда — полупустые вагоны. Вере пришлось брать билеты на другую дату, более раннюю.

Возможно, и к лучшему, ведь она по приезде успела, можно сказать, в последний момент забрать свои документы из колледжа, в который не прошла, и… минуя жёсткий конкурс, подать их в один из двух престижных лицеев в физико-математический класс.

О «пятом» и «десятом» лицеях в городе знали все школьники и их родители. Обучение в любом из них считалось удачей и открывало перед выпускниками двери в самые известные вузы страны и даже зарубежья. На протяжении многих лет существования между организациями шла конкурентная борьба за звание «лучшего». И это самое звание переходило от одного заведения к другому, как эстафетная палочка. По исторически сложившейся традиции каждую весну в лицеях проводили конкурс для учеников общеобразовательных школ за право обучения. В городе ходило много легенд о том, что в некоторые годы конкурс был до сорока желающих на одно место. Может быть, это было городскими байками. Именно поэтому зачисление стало каким-то чудом.

А Вера просто шла мимо городского парка, увидела здание и зашла узнать условия. Случайно в вестибюле встретилась с приятной женщиной средних лет. По чистой случайности та оказалась директрисой и… после пятнадцати минут ни к чему не обязывающего общения ни о чём, Вере сказали, что она принята и может приходить тридцать первого августа на предварительные сборы класса.

С радостной новостью о том, что она уже не «провалившаяся» абитуриентка, а ученица лицея, Вера пришла домой. Почему-то новость родителями была воспринята более чем холодно. Точнее сказать — «никак». Родители ругались из-за предстоящего переезда в новый большой дом, и им было не до дочери и её будущего места учёбы.