Непрошеный дар
- -
- 100%
- +
Хорошо, что дочь — милая сердцу Каце, осталась жива, осталась с ним. О боги, как она похожа на свою мать в её возрасте! Но хватит об этом, надо продолжать путь.
Вчера им повезло: они попали на базар и сумели немного подзаработать. Конечно, в лучшие времена денег было бы намного больше, но он не мог винить женщин за то, что в их танцах нет былого огня, а песни больше напоминают похоронные… Что говорить о слабых женщинах, если оставшиеся в живых мужчины — в основном безбородые юнцы и старики, такие как он сам, которым-то и подковы лошадям сменить трудно, не говоря уже про сложную ковку…
Всего несколько лет назад Бахтало встретил свою сороковую осень, но его голова уже была полностью седа, да и глаз стал не так зорок… А ведь ещё не так давно он, молодой, полный сил, любовался, потягивая трубку, на зажигательный танец Зоры. Жена в ответ хитро подмигивала, лихо вспенивала пышную юбку и обнажала в улыбке свои белоснежные зубы. А рядом с мамой кружилась и смеялась маленькая Каце… А где-то вдалеке кто-то пел колыбельную… или это был плач?
Плач?
— Ты слышишь, баро? — спросил, прервав воспоминания, подъехавший на вороном коне Ило. — Что это?
Принявший на себя роль вожака Бахтало жестом приказал остановиться. Когда смолкли скрипы колёс и конский топот, плач стал более отчётливым. Боясь нарушить тишину, он указал пальцем на Ило и ещё одного молодого парня, кажется Годявира, и махнул рукой в сторону раздающихся звуков. Из-за пологов кибиток выглянули удивлённые женские лица. Он сделал им знак молчать.
Парни спешились и, раздвигая налитые зерном колосья, разошлись по полю. Через некоторое время раздался клич:
— Эгей, сюда!
— Пойди посмотри, Каце, что там, возьми с собой ещё кого-нибудь из женщин, может, нужна помощь.
Девушка выбрала в качестве помощницы знахарку Гюли. Вместе с Гюли Каце пошла на зов мужчин. Некоторое время спустя оставшиеся услышали отдалённые женские вскрики. Все напряглись, ожидая худшего. Мужчины покрепче сжали свои ножи.
Когда ушедшие вернулись в табор, все увидели, что Каце прижимает к себе белокурую девочку лет трёх. По зарёванной мордашке определить точный возраст было невозможно. Каце безуспешно пыталась её успокоить, но малышка плакала навзрыд. В глазах людей читалось удивление, недоумение и любопытство… Все окружили найдёныша и хотели узнать, что увидели Годявир и Гюли, но… слов практически не было слышно из-за неутихающего рёва.
— Каце, умой её и дай пить, — несколько резковато и строго приказал подошедший Бахтало.
Дочь с девочкой на руках направилась к своей кибитке.
Первым начал говорить Годявир:
— Я пошёл на плач и увидел в поле мёртвую женщину, а возле неё сидела и плакала девочка…
— Ой, нэнэ, какая лютая смерть, — перебила его причитаниями Гюли, — всё тело бедняжки было исколото, а лицо… Ой, нэнэ… — всхлипнула старуха и утёрла глаза краем головного платка… Все, затаив дыхание, ждали, когда она успокоится и продолжит рассказ. — Лицо изувечено страшно… И кровь, везде кровь… Да покарают боги тех, кто сотворил такое с молодой женщиной… Ой, горе! Какая страшная смерть постигла бедняжку!
Женщины окружили Гюли, а мужчины собрались группой возле Бахтало.
— Что делать, баро? Разве можно оставить мёртвую просто так, на земле?
— Да, ты прав, — согласился Бахтало, — надо упокоить дух усопшей… Вот только незадача: мы не знаем её веры.
— Да какая разница, в какого бога она верила и как? — в сердцах воскликнул кто-то из молодых цыган. — Разве ты, баро, сможешь спать спокойно, зная, что она лежит тут одна, оставленная на растерзание стервятникам?
— Ты прав, — снова согласился Бахтало, закуривая трубку, — ни я, и никто из нас не сможет спать спокойно, оставь мы мёртвую здесь.
— Мы нашли её, и отныне будем считать, что умершая была одна из нас. И девочка будет одной из нас!
Бахтало жестом позвал женщин, объяснил, что они с мужчинами решили похоронить неизвестную по цыганским обычаям. И хотя провести отпевание некому, они могут сами прочитать над ней молитву. Бог всегда с ними, он услышит и простит их, зная, что они не виновны в сложившейся ситуации. А сейчас им нужно как можно быстрее подготовить всё нужное к похоронам.
Женщины засуетились, разбежались по кибиткам в поисках воды для обмывания тела и хоть какой-то уцелевшей ткани для савана. В обряде не принимала участия только Каце, которой наконец удалось успокоить малышку. Девочка попила и даже немного поела и теперь спала на руках Каце, всхлипывая и вздрагивая во сне.
Собрав нехитрые разноцветные тряпицы и немного воды, женщины приступили к обмыванию. Гюли затянула похоронную песню о безвинно убиенных. Другие подхватили мотив.
— Ой, смотрите-ка, у неё амулет! — воскликнула одна из цыганок, приподнимая из-за выреза вышитой белой сорочки шнурок, на котором блеснула металлом подвеска — шестиконечная звезда неправильной формы.
Женщины собрались вместе, чтобы рассмотреть загадочный символ: наложенные друг на друга большой и малый треугольники создавали неправильную шестиконечную звезду, в которую был вписан круг с выгравированными на нём символами. Никто из них раньше такого не видел. Даже старая Гюли, слывущая знахаркой, взяла в руки подвеску, повертела и недоумённо пожала плечами:
— Красивый оберег и сильный… Но я такого не видела раньше, — покачивая головой, сказала Гюли и снова смахнула слезу. — Кто же эти звери, от которых даже такой сильный амулет не спас? За что они так бедняжку-то убили?
Весь табор стоял над наспех выкопанной могилой на краю дороги. Женщины пели погребальную песню. Мужчины опустили в свежую могилу обёрнутое саваном тело и забросали землёй. Среди процессии стояла и Каце с девочкой на руках. Малышка больше не плакала.
Отдав последнюю дань усопшей, Бахтало надел на шею найдёныша подвеску, которую женщины назвали амулетом:
— Пусть останется тебе память о матери, — и после паузы добавил: — Теперь девочка будет одной из нас! Кто станет для неё матерью?
— Я буду ей матерью! — вышла вперёд Каце, ещё крепче прижимая к себе малышку.
— Ты не можешь взять её, дочь моя, — возразил Бахтало, — у тебя нет мужа.
— Моим мужем будет Годявир! — девушка решительно подошла к молодому цыгану, не отпуская малышку с рук. — Перед богом и людьми!
— Годявир ещё слишком молод для женитьбы! — Брови Бахтало сошлись на переносице в одну грозную прямую линию. — Тем более он слишком молод для тебя!
— Не так уж и слишком, всего несколько лет!
Её плечи упрямо распрямились, а руки точно бы своенравно упёрлись в набедренный платок, если бы она не держала на руках ребёнка.
Ох, помнил Бахтало это положение рук у красавицы Зоры. Если её руки с расставленными в стороны локтями прочно упирались в бёдра — тут уж она от своего не отступит. И дочь вся в мать! Ещё тот характер!
Табор молча наблюдал за перепалкой отца и дочери, стоя рядом со свежей могилой неизвестной молодой женщины.
— Перед богами и людьми я беру в жёны Каце! — тихо, но настойчиво подал голос парень.
Со злостью Бахтало выхватил из-за пояса хлыст, замахнулся было на отступников… Но остановился, посмотрел на табор… В глазах людей ясно читалось неодобрение, у кого-то даже негодование… Да и сам он понимал, что в другое время он бы выбрал для дочери более подходящего мужа. А сейчас из кого выбирать? Неизвестно, когда они встретят своих. Да и неизвестно, какие общины ещё уцелели после резни… И не время сейчас устраивать конфликт, люди устали, уже скоро ночь, надо двигаться вперёд, подальше от этого злополучного места…
— Да будет так, — сквозь зубы процедил он и со всей злости ударил хлыстом по дороге. — Раз перед богами и людьми… — и после паузы, уже спокойнее, добавил: — Годявир, пока не построим отдельную кибитку для вас, будешь жить в нашей. В вашей слишком тесно…
Тот молча кивнул, смущённо подошёл к новоиспечённой семье и положил руку на плечо девушки. Вот так просто — несколько слов, и он муж красивой и своенравной дочери баро и… отец для этой малышки. Хотя у самого только недавно усы выросли.
Люди разошлись по своим кибиткам, и табор двинулся дальше, оставляя позади безымянную могилу погибшей женщины.
— Как тебя зовут, дитя? — пыталась разговорить девочку Каце.
В ответ та молчала и хлопала пушистыми светлыми ресницами. Сейчас, когда она перестала плакать, стало отчётливо видно, что у светловолосой малышки светлые ресницы и… тёмные, почти чёрные глаза.
— У тебя цыганские глазки! — щебетала девушка тиская приёмную дочь. — Красивые цыганские глазки и волосы как золото… Я буду звать тебя Мири, потому что ты «моя»!
Через приоткрытый полог кибитки Каце смотрела на убегающую вдаль дорогу, нежно поглаживая светлые волосы Мири. Сейчас, в этот поздний час, тёмные глаза девочки были закрыты всё ещё подрагивающими веками, а маленькие пальчики крепко сжимали в кулачке амулет — неправильную шестиконечную звезду…
***
На записывание сна у Веры ушло несколько дней — в лицее было много заданий. Пока Вера записывала увиденное, постоянно ловила себя на мыслях: «Кто была эта маленькая девочка, которую цыгане приняли в свою семью: Вера из прошлой жизни? Или это была её очень дальняя прапрапрабабка? Можно ли считать это сновидение тем самым откровением, о котором предупреждала ночная гостья — её двойник из будущего?»
На эти вопросы у неё не было ответов… Пока не было… Но она очень надеялась их получить.
Глава 3. Ведьмино отродье
Вера ждала, когда же ей снова приснится «сон с продолжением» истории про цыганского приёмыша — Мири. Но, похоже, те, кто крутил ей сонный кинозал, не торопились с показом следующей серии. Возможно, это было связано с нагрузкой в лицее: близилось окончание полугодия с обязательными итоговыми контрольными и самостоятельными работами, с рефератами и внеклассной работой, с подготовкой к празднику в лицее и кучей других, самых разнообразных дел. Скучать, безусловно, было некогда.
По прошествии каждой ночи Вера с лёгкой грустью ловила себя на мысли, что ждёт, что будет происходить дальше.
Ждать пришлось несколько месяцев — до самого начала учёбы. А потом, как бывает на телевидении, видения «включили» и показывали две ночи подряд. Если самый первый сон был очень ярким и подробным, то последующие два были короткими и знаковыми эпизодами из жизни цыганского приёмыша. Вера записала в тетрадку и их.
Эпизод первый
Цыгане издревле считали появление детей хорошим знаком. И старуха Гюли, знахарка и уважаемая табором женщина, это подтверждала. Да и сам Бахтало видел, как воспряли духом мужчины и женщины после удочерения малышки. Так что девочку окружила вниманием вся община. А Каце вообще выплеснула на малышку все свои материнские чувства.
Сколько ей лет на самом деле, никто не знал. Предположили, что её около трёх лет. Несмотря на постоянную заботу табора, приёмыш с тёмными глазами продолжал вести себя отчуждённо. Мири не шла на контакт с более старшими детьми и не принимала участия ни в играх, ни в жизни табора. Она ускользала от прикосновений и объятий всех женщин, кроме Каце и старухи Гюли. Впрочем, и старухе дитя только однажды протянула руку. Да и то только чтобы взять засушенную веточку.
Но самое главное — Мири молчала.
Каце считала, что той просто трудно привыкнуть к чужому языку, поэтому всё своё свободное время она как могла учила малышку названиям предметов, одежды, утвари, частей тела… В общем, всему тому, с чего начинает изучение мира любой ребёнок. Мири слушала, иногда улыбалась, иногда, крайне редко, смеялась, но не повторила за приёмной матерью ни одного слова. Вскоре и с этой причудой свыклись.
Наверное, именно спасение ребёнка оказалось той удачей, которую удалось поймать за хвост. Пережитые ужасы и страх перед церковным преследованием потихоньку стирались из памяти, как и болезненные воспоминания о последней долгой стоянке табора. Жизнь продолжалась, постепенно налаживалась, всё чаще на пути табора попадались деревни и местечки, в которых мужчинам удавалось подработать кузнецами. А женщины могли за хорошую цену продать искусно сплетённые корзины и, конечно, предсказать счастливую судьбу за звонкую монету всем желающим.
По вечерам к их табору подходили люди послушать песни под гитару и посмотреть на танцы возле огня. Как правило, угощений гости приносили столько, что еды хватало до следующей остановки. Почти год всё шло настолько гладко, что Бахтало уже не раз подумывал о зимовке на постоянном месте. Многие эту идею поддержали.
К концу осени табор остановился в одной деревушке. Жители встретили цыган на редкость приветливо. Видимо, до этой глуши пока не докатились слухи о последнем законе, в котором местным правителям предписывалось не допускать «люд кочевой, иноземный в города и поселения, чтобы не случилось мора чёрного».
Пострадавших из-за того злополучного закона было много: иноземцы всех мастей и видов, иноверцы и все, кто хоть чем-то отличался от местного населения или имел имущества больше, чем местные. Да уж, алчность — страшное чувство, возможно, даже пострашнее чумы. Встречаясь с другими таборами в дороге, Бахтало слышал немало историй о том, как зависть и ревность местных кумушек к яркой красоте женщин табора были причиной оговоров. Результат был один — им опять приходилось бежать и скитаться!
Непонятно Бахтало было одно — зачем другие люди придумывают байки про то, что иноземцы специально распространяют заразу? Какой толк им от этого? Забрать себе имущество табора? Так сколько там этого добра у цыган — кони, кибитки, походная кузня, пёстрые одежды и украшения? Да и не каждая община могла похвалиться не то что несметными богатствами, а хоть чем-то стоящим. У некоторых дрессированные медведи и те были полуголодными и плешивыми, даже коврик у камина не сделаешь. Да и вещи, и дома обвинённых в моровых поветриях сжигались, а не раздавались «радетелям».
Старуха Гюли частенько вспоминала, что слышала от более древних стариков: не раз и даже не два подвергались цыгане гонениям по разным причинам. Появление кочевого народа всегда было громким и шумным, запоминающимся для жителей деревень, которые в своей жизни дальше ярмарки не выбирались и главными событиями считали крестины, свадьбы и похороны. Непривычные для местных, резко выделяющиеся своим ярким внешним видом, обычаями или верой — всё это вместе и по отдельности, как и глухая зависть к их свободе, рано или поздно становились причиной неприязни.
А в некоторых случаях навести напраслину на цыган — не грех для деревенских, пытающихся выслужиться перед своим господином. Свалить недород урожая, падёж скота или другой какой убыток на «пришлых» — милое дело, зато можно получить денежную награду или на худой конец выбить послабление в выплате десятины. Ходили слухи, что при первых же признаках моровых заболеваний всех, кто хоть как-то напоминал манушей обвиняли в колдовстве, пособничестве дьяволу и намеренном отравлении колодцев и рек.
Табор Бахтало был осёдлым почти целое поколение. Многие молодые люди до рокового события даже не знали, как кочевать. Для них всё было новым и непонятным. Сам баро смутно помнил, как раньше, когда он был молодым, чернявым и белозубым, они не задерживались на одном месте надолго. Обычно при въездах в граничные замки их община объединялась с труппой бродячих цыган-дрессировщиков. В те старые добрые времена бароны были дорогими гостями в замках местных феодалов — вместе с владетелями восседали в пиршественной зале как равные.
Всё время скитаний и лишений после страшной гибели соплеменников и бегства Бахтало даже не позволял себе задумываться о настоящих причинах погрома. В тот момент его волновало только одно — как можно быстрее покинуть ставшие вдруг негостеприимными земли. И вот сейчас, когда они нашли относительно спокойное место с приятными радушными жителями, Бахтало возвращался к трагическим событиям: строил догадки и терзался сомнениями.
Какова вероятность, что эти милые сегодня люди завтра не позарятся на вознаграждение и не пойдут кляузничать на пришлых? А может, действительно всё обойдётся и стоит довериться судьбе и остаться хотя бы на временную зимовку? Предположений, почему путешественники, кочевники и иностранцы были теми, кого обвиняли во всех бедах, у Бахтало было много. Но разве сейчас найдёшь истину? Тягостные мысли одолевали его постоянно — он не знал, как предотвратить возможное несчастье. Решил не думать о прошлом, с долгой стоянкой не спешить и посмотреть на ситуацию ещё немного.
Не прошло и недели, как мужчины нашли себе работу, а женщины из их общины уже вовсю судачили с деревенскими кумушками. Глядя на это, Бахтало всё чаще подумывал остаться на зимовье в этой приветливой деревне. Многие мужи поддерживали идею и частенько интересовались, когда же баро пойдёт договариваться.
Вдруг резко зарядили проливные дожди, превратившие путь от стоянки цыган к деревеньке в грязевое месиво. Так что переговоры со старостой о выделении им земли для постройки конюшни и кузни отложили на неопределённый срок.
В один из вечеров снова хлынул ливень. Гостивший в новенькой кибитке Каце и Годявира Бахтало решил остаться у молодых на ночь. Всё чаще, глядя на молодого мужа дочери, он одобрительно кивал. Со стороны он замечал, что дочка счастлива, и её заметно округлившийся живот грел его душу скорым появлением внука. Тесть с зятем опрокинули по чарке и с воодушевлением заговорили о будущем.
Внезапно мирную беседу взрослых прервал чистый, ясный и звонкий голос:
— Здесь оставаться нельзя, здесь пахнет болью и смертью!
На лицах мужчин застыло удивление. Даже Каце с изумлением выглянула из своего угла. Мири молча окинула всех серьёзным взглядом своих чёрных, почти угольных глаз и остановилась на Бахтало. Под взглядом девочки ему стало не по себе, а по спине заструился противный холодный пот. Показалось, что ещё мгновение — и в её глазах вспыхнет прожигающий насквозь огонь.
Не заметив смятения отца, Каце бросилась радостно обнимать малышку:
— О, Мири, детка, ты заговорила! Скажи что-нибудь ещё… Скажи: «мами», ну, пожалуйста, скажи…
Та очень внимательно посмотрела на приёмную мать, на минуту задумалась, потом не по-детски чётко произнесла, кивнув на живот:
— Назови дочь Чарген.
После этого развернулась и резко задёрнула за собой занавеску, разделяющую походное жилище на две половины.
Ошарашенный Бахтало, не обращая внимания на дождь, пошёл к себе. Он видел, что дочь была вне себя от счастья, что её приёмное дитя наконец заговорило, и расплакалась на плече мужа, поглаживая круглый живот. Сам он разделить всеобщую радость не мог, у него до сих пор по спине бегали мурашки, а где-то под ложечкой сосало. Не голодом, а неприятным предчувствием.
На следующий день Бахтало собрал табор на совет, рассказал о том, что услышал от Мири. Годявир и Каце подтвердили, что тоже отчётливо слышали слова приёмной дочери. Цыгане шумно загалдели на все лады:
— Шутка ли, маленькая девочка молчала целый год, а тут взяла и заговорила? И сразу стала предрекать несчастья?
Только старая Гюли поддержала Мири и высказалась за отъезд, посеяв в душах общины сомнения. К словам ведуньи и знахарки всегда прислушивались. Люди часто замечали, что её даже не надо звать, когда что-то происходит. Она как будто чувствовала, что нужна, и приходила именно к тем, кому может помочь словом или делом. Может, и правда она что-то такое понимала или знала? Ведь ей единственной из своей семьи удалось выжить только потому, что она вовремя вышла из дома. Рано похоронившая мужа и потерявшая в злополучную ночь всех детей и внуков, перебирающаяся из одной кибитки в другую, старуха часто сетовала на своё одиночество и просила Бога забрать её к себе. Впрочем, это были мимолётные жалобы, не умаляющие её важности для жизни общины.
По вечерам, когда соплеменники собирались у костра, они с нетерпением ждали рассказов Гюли о былых временах, о правилах и обычаях. Покуривая свою длинную тонкую трубку, она неспешно пересказывала предания, которые слышала ещё от своей бабки, всем заглянувшим на огонёк. Молодёжь смотрела на мудрую старуху с восхищением, ловя каждое слово. Да и цыгане постарше прислушивались к советам Гюли, ведь она — одна из немногих, кто мог лечить травами и людей, и скотину. А вот пророческим даром она не обладала, но, долго пожив на этом свете, умела прислушиваться к интуиции и чувствовала, что Мири говорит правду. Ещё интуиция подсказывала ей, что она должна сыграть в жизни цыганского приёмыша важную роль, правда, пока было неизвестно, какую и когда.
В конце концов пришли к решению не рисковать и поискать для зимовки другое место. На следующий день табор снова тронулся в путь…
Через год до них дошли вести о том, что благодатная деревенька, в которой они чуть было не остались на зимовку, подверглась нападению и была сожжена дотла. Услышав новость, Бахтало в очередной раз задал себе вопрос: кто она — Мири? И правильно ли они сделали, что приняли её в свою семью?
Эпизод второй
В конце весны на закате родилась Чарген. Роды прошли легко, и Каце светилась от счастья… и при этом беспокоилась, что не сможет теперь уделять много времени Мири. Опасения приёмной матери оказались напрасными. Девочка отнеслась к появлению младенца без признаков детской ревности. Наоборот, со сводной сестрёнкой Мири носилась ещё больше, чем Каце с нею самой в первые дни.
Более того, с Чарген она начала говорить. Сначала рассказывала что-то только малышке Чарген. Та ничего не понимала, но хлопала ресницами, забавно агукала и задорно хохотала. Именно Мири могла успокоить даже самый требовательный рёв сестрёнки и убаюкать даже в непогоду.
Постепенно Мири всё чаще стала разговаривать и с другими цыганами. Хотя назвать это общением было сложно: она отвечала на вопросы, но сама никогда не начинала разговор первой. Была ещё одна черта в приёмыше, от которой у некоторых взрослых мужчин пробегал по коже холодок — она всегда и со всеми общалась на равных.
В один из летних переходов произошло событие, которое ещё раз заставило Бахтало и соплеменников задуматься о той, кого они приняли в свою семью. Это произошло вскоре после летнего солнцеворота. Табор остановился на берегу Дунава. Поставили квадратом кибитки, огородив лужок для выпаса, распрягли лошадей, повели их купаться, прежде чем привязывать за хомуты к повозкам.
Пока молодёжь плескалась в тёплой речной воде с конями, старшие с удовольствием раскурили трубки и взялись за самые любимые занятия — плести шнуры для кнута и украшать резьбой кнутовища под неторопливую беседу обо всём увиденном в дороге. Женщины тут же решили устроить постирушку и, закатив подолы пышных юбок, завозились у воды, изредка покрикивая на не в меру расшалившуюся малышню. После рождения Чарген в таборе появилось на свет ещё трое малышей. Мужчины, потирая усы и бороды, смотрели на детскую суету с гордостью и затаёнными улыбками.
Отовсюду слышались короткие выкрики:
— Эй, баро, а какой узор на удачу лучше вырезать на кнутовище?
— Кто со мной за зайчатиной для похлёбки?
— А почему зайчатину? Может, нам кабанчик попадётся?
— Эй, Кхамало, тебе лишь бы побольше мяса…
— О, может, повезёт — найдём молодых ежат и приготовим тушёную ежатину!
— Да, хорошо бы, давно ароматной ежатины не ели!
— А можно и мне с вами?
— Нет, Илоро, тебе нельзя, ты ещё маленький, иди к старшим! Вон, смотри, баро сидит, кнутовище вырезает — иди погляди, поучись!
— Куда валежник сваливаешь, а ну тебя! Вон возле кибитки баро складывай, мужской костёр там будет!
Мири вышла из своей кибитки с сестрёнкой на руках, посадила Чарген на травку, а сама вернулась за маленькой повозкой, которую на последнем привале Годявир сладил для младшей дочери. Посадила малую на мягкую подушку и повезла её к плёсу. Остановившись рядом со стирающей бельё Каце, с серьёзным видом стала рассказывать, кто чем занимается. Чарген хлопала пушистыми ресницами, смотрела на всё с нескрываемым детским любопытством, вертела чернявой головёнкой и радостно агукала.
Вдруг Мири вскрикнула и бросилась к одной из привязанных лошадей, мирно щиплющей травку. Сначала она попыталась вытащить изо рта животного какую-то полусъеденную траву, но её детских силёнок было недостаточно, чтобы совладать со взрослой кобылой. Тогда она со всех ног бросилась за помощью к Бахтало, сидящему с мужчинами неподалёку.