- -
- 100%
- +
Я не неудачник. Я коллекционер.
Предисловие.
Я не писатель. Я просто человек, который однажды решил рассказать историю. Историю о том, как трудно быть добрым, когда мир кричит: «Будь сильным, будь наглым, бери своё!»
Эдик Зайцев — это собирательный образ. В нём есть я, мои друзья, случайные попутчики, которых я встречал. Он постоянно падает, ошибается, верит не тем людям. Но он никогда не предаёт себя.
Эта книга — памятник всем, кто падал и вставал.
Мы с вами, Эдик и я, рады, что вы здесь.
Содержание:
Глава 1.
Гусеница по имени Надежда.
Глава 2.
Косуха не по размеру.
Глава 3.
Бой с тенью, или терапия кулаками.
Глава 4.
Искусство падать лицом в грязь и видеть в этом знаки.
Глава 5.
Тридцать свечей и одна петля.
Глава 6.
Плешь и просветление.
Глава 7.
Сороковая весна.
Эпилог.
Глава 1.
Моя первая любовь была зелёной и жила в банке.
Мне было семь лет, и я точно знал, что муравьи бросить не могут. Они сбиваются с тропы, теряются и им нужен кто-то, кто укажет путь домой.
Именно таким ребёнком я и был. А потом учительница предложила нам вырастить бабочку. С этого всё и началось.
Гусеница по имени Надежда.
Наш герой, Эдик Зайцев, в семь лет был существом удивительной душевной организации. Если другие мальчишки во дворе швырялись песком и играли в войнушку, Эдик сидел на корточках у муравейника и наблюдал. Он давал муравьям имена и очень переживал, если кто-то сбивался с тропы, унося хвоинку не в ту сторону.
Конечно, он любил природу. До дрожи, до слёз. Его комната была заставлена банками с ветками и камнями, а на подоконнике лежала энциклопедия «Флора и фауна средней полосы», зачитанная до дыр.
Эксперимент
Всё началось в конце мая. На уроке «Окружающего мира» учительница, добрая и рассеянная Антонина Павловна, предложила эксперимент:
— Дети, давайте вырастим бабочку! Каждый принесёт свою гусеницу, и мы будем наблюдать за чудом превращения.
Класс загудел. Большинство детей восприняли это как повод посоревноваться, чья гусеница толще. Но Эдик замер. Его сердце забилось часто-часто. Чудо. Он будет причастен к чуду.
Весь вечер он ползал по кустам смородины на бабушкиной даче. Он искал особенную гусеницу. Не просто зелёную и пушистую, а такую, которая захочет с ним дружить.
Наконец, на ветке крыжовника он увидел её: изумрудную, с крошечными жёлтыми точками, похожими на звёзды. Она деловито жевала лист.
Эдик затаил дыхание.
— Привет, — прошептал он. — Я Эдик. Я буду о тебе заботиться. Хочешь, назову тебя Надеждой? Потому что ты станешь прекрасной бабочкой. Это моя надежда.
Гусеница, конечно, ничего не ответила, но дёрнула головой как-то очень осмысленно. Эдик принял это за согласие.
Идеальный дом
Он соорудил для Надежды идеальный дом в трёхлитровой банке: слой свежих листьев, веточка для лазания, марля с дырочками, чтобы она дышала. Он даже положил маленькую пробку от бутылки с водой — вдруг гусеница захочет пить. Банку он обклеил цветной бумагой и написал фломастером: «Дом Надежды. Просьба не шуметь!»
Первые дни всё шло идеально. Надежда активно ела и росла. Эдик носил банку с собой по квартире, читал ей вслух энциклопедию и защищал от любопытного кота Барсика.
Но его мнительность, его проклятая доброта, начала свою подрывную работу. Ночью он думал, что Надежде одиноко. Что в банке ей тесно и страшно. Что он, Эдик, — не заботливый друг, а тюремщик.
— Мам, — спросил он как-то утром, глядя, как Надежда вяло ползёт по ветке. — А вдруг ей грустно? Вдруг у неё там, на кусте, была семья? Или друзья-гусеницы? А я её похитил...
Мама, женщина практичная, вздохнула:
— Эдик, это гусеница. У неё нет семьи. У неё есть инстинкты. Не выдумывай.
Но Эдик выдумывал. Он видел в Надежде не насекомое, а личность. Ему казалось, что она смотрит на него с укором своими крошечными чёрными глазками. «За что ты меня заточил, Эдик?» — будто спрашивала она.
Побег
Развязка наступила в пятницу. Антонина Павловна сказала, что в понедельник они устроят «День Гусениц» — выставку с рассказами. И тут Эдика накрыло волной стыда и паники.
Он представил, как другие дети будут хвастаться: «Моя толще!», «А моя уже почти окуклилась!». А он будет стоять с банкой, в которой сидит пленница по имени Надежда, которую он украл у природы. Это казалось ему чудовищным. Это было шоу, цирк, а не чудо.
В воскресенье вечером, когда мама ушла в магазин, Эдик принял Решение. Он вышел на балкон с банкой в руках. Сердце колотилось, как птица.
Он открыл крышку.
— Прости меня, Надежда, — прошептал он, чувствуя, как слёзы щиплют глаза. — Я не имею права держать тебя здесь. Лети... То есть, ползи. Будь свободной. И стань самой красивой бабочкой. Я буду помнить тебя всегда. Обещаю.
Он аккуратно положил веточку с гусеницей на перила балкона. Надежда, почуяв свежий воздух, замерла на секунду, а потом деловито поползла прочь. Она скрылась в зарослях дикого винограда, оплетавшего балкон.
Эдик вздохнул с облегчением и... ужасом. Завтра в школу. Без гусеницы. Эксперимент провален. Антонина Павловна будет разочарована.
Способная гусеница
Утром в понедельник он плёлся в школу, как на казнь. В ранце вместо банки с Надеждой лежала только тяжесть его доброго поступка.
В классе уже кипела жизнь. Парты были уставлены банками, коробками, контейнерами. Гусеницы всех мастей и размеров шевелились, жевали, спали.
— Эдик, а где твоя? — спросила Антонина Павловна, поправляя очки.
Класс затих. Эдик встал, красный, как свёкла. Его мнительность дорисовывала картину: все смеются, учительница качает головой, ставят двойку, а Надежда на балконе, одинокая и брошенная.
— Она... — голос дрогнул. — Она улетела.
— Как это «улетела»? — удивилась учительница. — Она же ещё не бабочка!
— Она... она была очень способная, — честно соврал Эдик, и это была его первая в жизни ложь во спасение. — Она окуклилась ночью, а утром я увидел только пустой кокон. И бабочку на окне. Я открыл и выпустил. Она была... лимонница. Кажется. Или капустница. Очень красивая. Она помахала мне крылом.
В классе повисла тишина. Кто-то хихикнул, кто-то ахнул. Антонина Павловна внимательно посмотрела на Эдика. Она видела его насквозь — эту чистую, мнимую, добрую душу, неспособную на зло, но способную на красивую выдумку, чтобы никого не расстроить.
— Ну что ж, — мягко сказала она. — Значит, Эдик единственный, чей эксперимент завершился успехом и досрочно. Садись, пять.
Первая тайна
Это была его первая победа. Победа его доброты над логикой. Но Эдик, садясь за парту, вдруг понял страшную вещь. Он посмотрел в окно. Небо было ясным, майским. А где-то там, на балконе, ползала его Надежда, которую он теперь должен был всем описать как «прекрасную лимонницу».
Гусеница стала его первой тайной. И он поклялся себе, что больше никогда никого не будет запирать в банку. Даже во имя науки.
Он не знал тогда, что жизнь сама закроет его в этой банке десятки раз. И каждый раз он будет искать способ «выпустить» не только себя, но и всех вокруг. Но это будет потом.
А пока Эдик Зайцев, глядя в окно, впервые ощутил странное, горьковатое чувство: быть добрым и мнимым — это как нести хрупкую раковину через толпу. Постоянно боишься, что кто-то её раздавит. Или что ты сам не удержишь.
Глава 2.
Зачем ботаник надевает кожу? Моя попытка выжить в 90-е.
Косуха не по размеру.
Я был молод и думал, что доброта — это баг, который нужно исправить. Мир вокруг менялся: вместо пионерских галстуков — малиновые пиджаки, вместо песен у костра — шансон. И я твёрдо решил стать «плохим».
С этого решения началась одна из самых позорных и важных стадий в моей жизни.
К концу девяностых от прежнего Эдика, который зачитывал гусеницам энциклопедию, внешне осталось мало. Природа больше не казалась ему тихой гаванью — она превратилась в джунгли, где выживает сильнейший. Это был закон района, который ему, мальчишке - ботанику, нужно было срочно выучить.
Городок лихорадило. На рынке, захваченном «коммерсами» в малиновых пиджаках, крутили шансон. В подвалах открывались рэкетирские «конторы». А в школе, на переменах, старшеклассники делились не домашним заданием, а тем, кто вчера «разгружал фуры» и сколько получил. Успех был простым и звериным: деньги, сила, наглость. Всё, чем Эдик не обладал.
Но его максимализм требовал немедленных действий. Если мир изменился, то и он должен измениться. Он, хронический оптимист, решил, что его душевная организация — это баг, который можно исправить обновлением. Нужно просто стать «крутым». Переписать себя, как пиратский диск с игрой.
Эксперимент «Альфа-самец»
Первый удар пришёлся по гардеробу. Эдик месяц копил деньги, отказывая себе в школьных обедах, и накопил на «бомбу» — чёрную кожаную косуху на местном вещевом рынке. Косуха была велика размеров на пять, пахла дешёвым дерматином и была сделана, кажется, из обувного картона, но в ней он чувствовал себя другим человеком. Опасным. Взрослым.
Проблема вылезла сразу. Зеркало в прихожей — старое, мутное, честное — отражало не брутального мачо, а перепуганного подростка, который одолжил куртку у старшего брата-десантника и боится, что брат вернётся и надаёт по шее. Его доброе лицо с мягкой улыбкой предательски не сочеталось с агрессивным воротником-стойкой. Взгляд, привыкший считывать настроение собеседника, из-под косой чёлки выглядел не дерзким, а тревожным, как у побитой собаки.
— Ты в этом на дискач собрался? — мама устало помешивала гречку на плите, даже не обернувшись. — Сними, Эдик. Ты в ней на маньяка похож. Белого и пушистого.
— Мам, ты ничего не понимаешь! — вспыхнул он. — Сейчас по-другому нельзя! Сейчас схавают!
«Схавают» — было его новым словом. Он вычитал его в каком-то взрослом журнале. Оно должно было пугать окружающих, но пугало только его самого.
Максимализм и его жертвы
Второй фронт открылся в общении с девушками. Здесь его характер вступил в открытое противоречие с эпохой. Время требовало наглости. «Подошёл, схватил, увёл» — гласил негласный кодекс подворотни. Романтика умерла вместе с советскими песнями у костра. На смену ей пришли липкие жвачки «Love is…» и кассетные плееры, из которых доносился хриплый речитатив Децла про вечеринку.
Эдик же, влюбившись в одноклассницу Лену Кудрявцеву, разработал сложнейшую спецоперацию. Он подкараулил её после уроков во дворе, за гаражами. В косухе. Сердце стучало где-то в горле.
— Лена, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал низко и хрипло. — Короче... Я тут подумал... Ты это... Выглядишь на все сто. Может, замутим?
Он старался. Он вложил в это «замутим» всё своё понимание брутальности. Но проклятая застенчивость и мнимость сыграли злую шутку. Он не просто сказал это, он тут же, в паузе, испугавшись своей наглости, добавил:
— ...Если ты не против. Если у тебя есть время и желание. Ну, или просто погуляем, я мороженым угощу. Или не обязательно мороженым. Чем хочешь. Тебе вообще не холодно? Ветер сильный...
Лена, которая поначалу даже испугалась, вдруг прыснула со смеху. В её глазах промелькнула искра жалости.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.