После Наполеона. Русская армия во Франции, 1815—1818 гг.

© Болт В. С., 2023

© Издательство «Наука», серия «Библиотека всемирной истории» (разработка, оформление), 2016 (год основания), 2023

© Палей П., оформление, 2023

Введение

Как для французской, так и для мировой истории 1815 год стал рубежным. Воспользовавшись разногласиями, возникшими между европейскими правителями, Наполеон I вернулся во Францию, чтобы в последний раз продемонстрировать силу своего военного гения. Разгром французской армии при Ватерлоо не только поставил точку в череде Наполеоновских войн, но и вверг лидеров стран-победительниц в длительные дипломатические баталии о дальнейшем мировом порядке – очевидно, что к прежней его форме возврат был невозможен.

Одним из обязательных условий заключения мирного договора с Францией стало пребывание на ее территории союзной европейской армии, которая в историографии стала называться «оккупационной». Эти события открыли новую страницу в истории войн и международных отношений, став первым примером мирной послевоенной оккупации на основе норм международного права.[1] В течение нескольких лет французским властям и иностранной оккупационной администрации приходилось решать сложнейшие задачи правового, управленческого и бытового характера, отлаживая такую систему взаимодействий, которая могла бы обеспечить мирное сосуществование многотысячного военного контингента победителей с населением побежденной страны. В состав 150-тысячной оккупационной армии под общим командованием герцога Веллингтона входил и 30-тысячный контингент российских военных, находившийся под командованием знаменитого боевого генерала, графа Михаила Семеновича Воронцова.

Режим мирной оккупации и официальный отказ от насилия требовали от обеих сторон значительных усилий по формированию взаимной толерантности, поскольку мирная оккупация 1815–1818 гг. стала периодом массовых контактов в повседневной жизни между представителями разных народов. Изучение истории пребывания на территории Франции русских солдат и офицеров, их ежедневных коммуникативных практик, процесса установления межкультурных связей с местным населением, эволюции их психологических установок и ценностных координат позволяет, с одной стороны, комплексно подойти к исследованию феномена оккупации как опыта межнационального контакта в стрессовой ситуации послевоенного времени, с другой – расширить наши знания об этом специфическом и малоизвестном аспекте истории развития русско-французских связей и эволюции взаимных представлений в ту эпоху, когда заметно актуализировались многочисленные стереотипные суждения этих наций друг о друге, влияющие на их отношения и по сей день.

Хронологические границы периода оккупации достаточно размыты. Формально мирный договор, согласно которому во Франции располагалась оккупационная армия, был подписан 20 ноября 1815 г. Именно после этой даты начался окончательный вывод остальных европейских контингентов, и французские власти избавлялись от необходимости содержать их. Однако уже к началу сентября 1815 г. главы правительств союзных держав давали первые распоряжения по поводу состава и взаимодействия оккупационных подразделений. По этой причине 4 сентября 1815 г. М. С. Воронцов, уже имея необходимые инструкции, подписал свой первый приказ формирующемуся под его командованием соединению.[2]

Требует уточнения также время окончания оккупации. Официально решение о ее прекращении было принято на Ахенском конгрессе осенью 1818 г., однако русские солдаты покидали французские пределы вплоть до конца 1818 г. Кроме того, после выхода основных сил во Франции оставались еще солдаты корпуса, не способные к длительным перемещениям из-за болезней.

Память о присутствии русских во Франции интересна своей остротой и одновременно размытостью. О французской памяти относительно этих событий в одной из своих статей высказался французский лингвист Ж. Брейар. Основная тема его исследований – взаимное влияние русского и французского языков, но побочно он интересовался и французской оккупацией 1815–1818 гг., так как родился и вырос в округе Авен, некогда оккупированном русскими войсками. Его бывшая однокурсница М. Ланнуа, член историко-археологического общества Авена, обратилась к теме оккупации абсолютно по тем же причинам: она родилась и выросла в городе Мобёже, история которого оказалась тесно связанной с событиями 1815–1818 гг. Так оба исследователя пришли к выводу, что французы совершенно «забыли» (или старались «забыть»?) о том, что двести лет назад они были оккупированы русскими. Ж. Брейар в одном из своих докладов, прочитанном в 1993 г., высказался о причинах этого забвения. По его мнению, все дело в том, что оккупация – бесславная страница французской истории, а поэтому и не самая интересная для французских историков.[3]

Более того, если из всей череды событий отдельно рассматривать память французов о воронцовском корпусе, то придется столкнуться с проблемой определения предмета. Связано это с тем, что как таковой корпус Воронцова, располагавшийся на территории департаментов Нор и Арденны в 1815–1818 гг., растворяется в тех «союзниках», «русских» или «казаках», о которых вспоминают французы.[4]

Между тем отдельные воспоминания об описанных событиях по прошествии двух веков все-таки сохранились. Внимание исследователей привлекают, например, языковые конструкции, так или иначе имеющие отношение к событиям 1814–1818 гг. Ж. Брейар отмечал, что в Авене, еще в период его детства, существовали «Русский редут» (Fort des Russes), «Русское кладбище» (Cimetière des Russes), «Русская тропа» (Chemin des Russes), и, по его словам, эти названия до сих пор можно прочитать на французских картах.[5] Кроме того, и поныне существует знаменитая легенда о происхождении слова «бистро», согласно словарю известного французского лексикографа П. Ш. Ж. Робера,[6] несоответствующая действительности.

Немногочисленные материальные объекты, сохранившиеся с периода русской оккупации, существуют и по сей день. Помимо всем известного ресторана «Мамаши Катрин» в Париже, на Монмартре, на востоке страны, в Мобёже, сохранился, например, дом, в котором жил Воронцов, там сейчас располагается лицей. В городе Живе до сих пор существует церковь, которая в период оккупации стала православной, а затем снова католической. Сохранилось несколько каменных межевых столбов, которые были расставлены по территории русской оккупации, на них на русском языке написаны географические ориентиры, но находятся они в плачевном состоянии.

Несмотря на то что для российской армии Парижский мирный договор означал победу, русские, как ни странно, тоже вспоминают об этих событиях крайне редко. Точнее было бы сказать, что память об участии российских солдат в оккупации Франции 1815–1818 гг. второстепенна.

Второстепенна она и в контексте памяти о графе М. С. Воронцове. Семья Воронцовых подарила России немало видных деятелей. Михаил Семенович вспоминается как герой Бородинской битвы, как эффективный градоначальник, при котором активно осваивались и развивались южные границы Российской империи: Кавказ и Новороссийский край. Туристы посещают его дворцы, любуются памятниками. Ему посвящают научные и научно-популярные работы. Нередко вспоминают его знаменитый конфликт с А. С. Пушкиным. В контексте его биографии фигурирует и русский оккупационный корпус – как еще одно из эффективно выполненных им поручений.

Вторична память о корпусе и в контексте присутствия русских войск во Франции. Безусловно, из всей череды событий, связанных с борьбой Александра I и Наполеона, русские чаще всего помнят Отечественную войну. И здесь вряд ли можно что-то добавить. Меньшего внимания удостаиваются Заграничные походы. Широкому кругу читателей интересны рассказы о том, как русские казаки удивили цивилизованных и озверевших в Москве французов своей галантностью. В 2007 г. В. М. Безотосный вместе с Е. И. Иткиной опубликовали большую, красочно иллюстрированную работу «Казаки в Париже в 1814 году», в которой акварели Г.-Э. Опица щедро разбавляют небольшой текст об участии казаков в Заграничных походах. Между тем юбилеи как начала, так и конца оккупации не вызвали ощутимого интереса ни среди ученых, ни среди широкого круга читателей. В школьных учебниках истории информация также дается крайне скудно.

На мой взгляд, тому есть две основные причины. Во-первых, отсутствие ярких событий. Историческая память, как правило, событийна. В этом смысле Отечественная война полна впечатляющих эпизодов: Бородинская битва, пожар Москвы, битва на Березине. В период Заграничных походов столь грандиозных для российской истории событий не случилось, поэтому привлекают внимание менее масштабные, но знаковые сюжеты: шествие императорской процессии по Парижу, смотр при Вертю. Оккупация оказалась еще более скудна на яркие события. Общая стратегия минимизировать конфликты между солдатами и населением дала свои результаты, но привела к тому, что фактически не оставила в истории каких-либо громких происшествий, которые могли бы способствовать сохранению памяти населения о них. И это сделало оккупацию незаметной на фоне предшествующих ей событий.

Кроме того, не последнюю роль в этом забвении играет восприятие русской культурой феномена оккупации как такового. В повседневной русской речи термин «оккупация» имеет гораздо более негативные коннотации, нежели во французской, где слово occuper означает «занимать», в том числе определенное место.

Свой вклад внесло и отсутствие интереса со стороны научного сообщества. Историография русского оккупационного корпуса или, как он официально именуется в источниках, «отдельного во Франции находящегося корпуса под командованием графа М. С. Воронцова», как и всей оккупации Франции 1815–1818 гг., не слишком обширна и является органичной частью весьма пространной историографии войн между Российской империей и наполеоновской Францией. Работы отечественных авторов, освещающих соответствующие сюжеты, можно условно разделить на несколько групп. К первой отнесем биографические исследования о графе М. С. Воронцове, которые, в частности, содержат и некоторые сведения о подчиненном ему оккупационном корпусе.

Одна из таких работ принадлежит перу М. П. Щербинина,[7] долгое время служившего под начальством графа в Одессе и на Кавказе.[8] Опубликована она была через два года после смерти Воронцова и по своему характеру представляет собой скорее беллетризованную агиографию, нежели сугубо научное исследование. Поэтому в том небольшом отрывке, который посвящен русскому корпусу, автор не пытался подробно освещать его историю, а лишь отдал должное личным качествам командира.

Через тридцать четыре года другой русский автор, В. В. Огарков, опубликовал в серии «Жизнь замечательных людей» небольшое сочинение о наиболее известных представителях семьи Воронцовых.[9] Михаилу Семеновичу в нем посвящены три последние главы, а периоду его командования корпусом – всего два абзаца. Несмотря на то что и М. П. Щербинин, и В. В. Огарков не ставили перед собой цель исследовать историю пребывания корпуса во Франции, тем не менее именно в их работах впервые были высказаны мысли, которые в дальнейшем получили развитие в трудах других российских авторов: о «простом и добром» отношении командира к сослуживцам, его стремлении минимизировать конфликты с гражданским населением и значительном влиянии пребывания во Франции на образ мыслей самого Воронцова и его подчиненных.

На протяжении всего XX в. отечественные историки если и затрагивали тему оккупации Франции русскими войсками, то крайне редко и вскользь. Так, советская исследовательница О. В. Орлик, изучавшая истоки декабризма, отметила присутствие русских войск во Франции как один из основополагающих моментов в истории этого движения.[10]

Ситуация немного изменилась в конце XX в. В 1994 г. увидела свет монография М. А. Давыдова «Оппозиция его Величества. Дворянство и реформы в начале XIX века», в дальнейшем переизданная в 2005 и 2007 гг. Свою работу автор посвятил нескольким наиболее видным представителям эпохи правления Александра I, пытаясь через их биографии воссоздать атмосферу, в которой жила российская элита того времени. Одним из героев был М. С. Воронцов. Небольшой объем книги не предполагал глубокого освещения поставленных автором вопросов, а потому глава о нахождении оккупационного корпуса во Франции заняла меньше двадцати страниц. Источниками для ее написания послужили одно архивное дело и некоторые материалы из опубликованных ранее сборников документов. Несмотря на достаточно ограниченную источниковую базу, в этой книге впервые российским автором были затронуты некоторые бытовые аспекты пребывания русских солдат во Франции в период оккупации.

В 1995 г. С. В. Самойлова защитила в Московском университете кандидатскую диссертацию по теме «Граф М. С. Воронцов в общественно-политической жизни России первой четверти XIX века».[11] Свое достаточно объемное исследование она посвятила изучению военной карьеры Воронцова с 1782 по 1820 г. Эта работа примечательна прежде всего подробным анализом источников: изучив три личных фонда семьи Воронцовых, диссертантка систематизировала многочисленные дневниковые записи Михаила Семеновича, в частности периода оккупации, а также его служебные бумаги и корреспонденцию. Периоду нахождения М. С. Воронцова на посту командующего оккупационным корпусом во Франции посвящены две главы из четырех. С. В. Самойлова считает этот этап жизни «первым самостоятельным „крупномасштабным“ деянием Воронцова и одним из наиболее значительных во всей его военной карьере». Фактически автор диссертации работала в русле интеллектуальной истории, а потому обе главы о корпусе были посвящены таким глобальным вопросам, как «состояние умов» французов в период оккупации (правда, она анализирует его исключительно по рапортам двух русских офицеров 1815–1816 гг.) и отношение самого Воронцова к ситуации во Франции. Не ставя перед собой задачи подробного рассмотрения социальных или бытовых проблем, с которыми русские солдаты столкнулись во Франции, С. В. Самойлова лишь обозначила таковые крупными мазками, характеризуя факторы, которые формировали мировоззрение Воронцова в этот период.

Еще через два года кандидатскую диссертацию по теме «М. С. Воронцов – военный и государственный деятель России первой половины XIX столетия» защитила О. Ю. Захарова. В том же 1997 г. она опубликовала монографию «„Я князь, коль мой сияет дух…“: страницы военной биографии генерал-фельдмаршала светлейшего князя М. С. Воронцова».[12] В обеих работах истории оккупационного корпуса отведена отдельная глава, поскольку автор считает этот период одним из ключевых в биографии М. С. Воронцова, временем, когда он «приобрел столь необходимый для будущей карьеры государственного деятеля политический опыт в решении военных, дипломатических, административных, экономических и культурных вопросов».[13]

Как и С. В. Самойлова, О. Ю. Захарова активно обращалась к собраниям документов из фондов семьи Воронцовых, хранящихся в российских архивах. Несмотря на то что сама она в своем исследовании использовала лишь некоторую часть обнаруженных ею документов, в тексте содержится подробный перечень архивных фондов, где хранится большое количество неопубликованных и пока еще не введенных в научный оборот материалов по данной теме. В силу биографического характера своей работы автор обращает внимание прежде всего на личное отношение командира корпуса к тем проблемам, с которыми сталкивались российские военнослужащие на оккупированной территории. Тем не менее сквозь призму личного опыта Воронцова рассматриваются и общие условия пребывания корпуса во Франции: трудности размещения и снабжения, дезертирство, правонарушения в отношении гражданских лиц и другие аспекты. Автор привела также статистические данные потерь личного состава корпуса, подчеркнув, что минимальное число таковых свидетельствует об успешности деятельности М. С. Воронцова в качестве командира.

В последующие годы из-под пера О. Ю. Захаровой, защитившей впоследствии докторскую диссертацию, вышло еще несколько работ о разных сторонах биографии М. С. Воронцова.[14] Так, в 2001 г. ею была опубликована монография «Генерал-фельдмаршал светлейший князь М. С. Воронцов. Рыцарь Российской империи».[15] В большей части книги воспроизводится содержание диссертационного исследования, но добавлены и новые сведения из архивных источников. В главе об оккупационном корпусе приведены статистические данные о выплатах семейным солдатам, о денежном жалованье офицеров разных рангов и пр. Кроме того, в 2016 г. на страницах сборника материалов XIX научной конференции, приуроченной к годовщине Бородинской битвы, О. Ю. Захарова опубликовала статью «М. С. Воронцов – командующий Русским оккупационным корпусом во Франции (1815–1818)»,[16] куда включила новые данные из документов, хранящихся в Российском государственном архиве древних актов (далее – РГАДА) и Отделе письменных источников Государственного исторического музея (далее – ОПИ ГИМ).

В 2004 г. российский писатель, один из основателей Воронцовского общества В. А. Удовик в серии «Жизнь замечательных людей» опубликовал еще одну биографию М. С. Воронцова.[17] Несмотря на то что книга написана в научно-популярном жанре, глава об истории корпуса содержит достаточно подробный рассказ об участии русских войск в оккупации Франции. В качестве источников автор указал ряд ранее опубликованных документов, а также статью Ж. Брейара. Однако в тексте приведено без указания источников немало и частных эпизодов, очевидно, почерпнутых из работ О. Ю. Захаровой.

В целом очевидны значительные за последние годы достижения отечественных авторов в разработке данной тематики: они ввели в научный оборот ценные источники из целого ряда архивных фондов РГАДА и ОПИ ГИМ. Документы же из Российского государственного военно-исторического архива (далее – РГВИА) привлекались ими лишь фрагментарно, а из французских архивов не привлекались вовсе. В итоге названные авторы предлагают скорее «воронцовский» или, в крайнем случае, сугубо «российский» взгляд на историю оккупационного корпуса.

Ко второй группе работ, так или иначе затрагивавших тему «русские во Франции», можно отнести исследования, в которых рассматривались различные аспекты оккупации Франции русскими войсками, но достаточного внимания непосредственно корпусу М. С. Воронцова в них не уделялось. К числу таковых относятся работы, посвященные имагологическому измерению контактов оккупантов и оккупированных. Для настоящего исследования их значение огромно: с одной стороны, в них раскрывается история формирования взаимных представлений русских и французов в эпоху Наполеоновских войн и оккупации, с другой – содержатся некоторые важные положения методологического характера.

Имевшие тогда место тесные контакты между российскими войсками и местными жителями не могли не повлиять на тот образ русских, который успел сформироваться у французов к моменту вступления армии Александра I на их территорию.[18] С другой стороны, у российских военных существовал уже сложившийся образ врага, которому предстояло претерпеть определенные изменения в ходе непосредственных контактов с французским населением. Эти стереотипы, в свою очередь, оказывали влияние на отношения между солдатами и гражданским населением. Специфичность подобной коммуникации и ее следствия на заключительном этапе Наполеоновских войн и в первые послевоенные годы активно изучаются в историографии последних двух десятилетий.[19] В данном контексте наибольший интерес представляют работы российского историка А. В. Гладышева и русско-французской исследовательницы М. В. Губиной, раскрывающие социально-психологический контекст, в котором оказались солдаты к началу оккупации.[20]

М. В. Губина в своих работах анализировала представления французов о русских в первой половине XIX в., подразумевая под «русскими» всех представителей России, присутствовавших тогда во Франции.[21] Кроме того, на основе официальных документов из французских архивов – отчетов префектов, супрефектов, мэров и др. – М. В. Губина изучила особенности межкультурного взаимодействия русской армии с местным населением в течение всего периода ее нахождения на территории Франции.[22] Это позволяет сравнивать поведение солдат оккупационного корпуса и остальной российской армии в схожих условиях.

А. В. Гладышев, обращаясь преимущественно к истории военной оккупации Франции 1814 г., в ряде статей проанализировал образ казака в восприятии французов, видевших в казаках своего рода символ России.[23] В своей обобщающей монографии[24]он, исходя из тезиса, что взаимные представления народов – феномены «большой длительности» и что архетипы и стереотипы проявляют порой удивительную устойчивость, обратился к истории формирования образа казака на Западе начиная с XVIII в. Особо А. В. Гладышевым акцентировалась роль наполеоновской пропаганды в формировании образа России. Следы этих пропагандистских кампаний сохранялись в сознании французов и в послевоенные годы.[25]

Особенно важным для понимания того, как оккупационные войска М. С. Воронцова воспринимались французами, является тезис А. В. Гладышева о роли первого контакта, первой встречи гражданского населения Франции с враждебным «чужим»,[26] поскольку население русской оккупационной зоны 1815–1818 гг. уже имело опыт такого контакта с русскими военнослужащими в период кампании 1814 г.

Для постановки новых исследовательских вопросов необходимо отметить статью А. В. Гладышева об изучении феномена оккупации в рамках исследований по военной антропологии.[27] Избежать односторонней трактовки восприятия французами оккупационных войск позволяет работа того же автора о релятивизме «своих» и «чужих» в случаях коллаборационизма.[28]

В целом М. В. Губина и А. В. Гладышев сходятся в том, что к моменту прихода русской армии во Францию население последней уже обладало почерпнутыми из различных источников стереотипными представлениями о русских в целом и о казаках в частности. В ходе военных действий пропаганда Первой империи активно использовала эти стереотипы для возбуждения воинственных настроений в народе, в отличие от послевоенного периода, когда французская пресса, следуя общей государственной стратегии режима Реставрации, стала ратовать за мирное отношение гражданского населения к иностранным солдатам.

Французская историческая наука на протяжении двух столетий уделяла гораздо больше внимания теме оккупации 1815–1818 гг., нежели российская. К тому же, в отличие от российских коллег, французские ученые нередко рассматривают события 1814 и 1815–1818 гг. как единый период, не разделяя их.[29] К тематике настоящей работы наиболее близкое отношение имеют труды французских исследователей А. Роже, Ж. Антрэ и Ж. Брейара.

А. Роже посвятил иностранной оккупации Франции лета – осени 1815 г. свою диссертацию, в дальнейшем она же стала основой для монографии. Эту работу отличает подробный анализ отношений между французским правительством и главами союзных армий после окончательного поражения Наполеона, а также дискуссий о будущем Франции.[30] Несмотря на очевидную эмоциональную окраску, текст написан с привлечением архивных материалов, о чем свидетельствует огромное количество сносок. Опираясь на официальные документы и переписку глав союзных государств, автор проанализировал факторы, повлиявшие на содержание заключенного в ноябре 1815 г. мирного договора, в котором были прописаны основные юридические условия предстоящей оккупации.

Упоминавшийся французский лингвист Ж. Брейар, изучавший документы региональных французских архивов, не публиковал каких-либо обобщающих трудов, однако несколько его научных статей, выходивших не только на французском, но и русском языке, охватывают достаточно широкий круг вопросов, таких как деятельность Воронцова на посту командира корпуса,[31] участие русских офицеров в масонском движении,[32] командование И. И. Полиньяка Апшеронским пехотным полком.[33] Подняв тему повседневных взаимоотношений солдат русского корпуса и гражданского населения и обозначив целый ряд связанных с этим проблем, Ж. Брейар не пытался дать всеобъемлющую картину, вероятно, из-за ограниченности использованной источниковой базы. Тем не менее его статьи представляют значительный интерес благодаря освещению в них различных сторон жизни военнослужащих русского оккупационного корпуса.[34]

Перу Ж. Антрэ принадлежит фактически единственная на сегодняшний день обобщающая работа об оккупации Франции русскими войсками, предметом исследования которой являются не локальные события и биографии отдельных участников, а антропологический контекст пребывания русских войск во Франции на протяжении всего периода оккупации.[35] Анализируя преимущественно источники из французских архивов, автор предпринял попытку изучить особенности поведения военнослужащих оккупационных войск и выявить психологические факторы, определяющие это поведение. Не обращаясь к статистике, он достаточно подробно осветил тему насилия в отношениях солдат и гражданского населения, детально исследовал отдельные его примеры, что определяет бесспорную информативную ценность монографии.