«Новые речи» Лу Цзя: перевод, комментарий, исследование

© Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики

© Мазо О.М., Старостин Г.С., Старостина А.Б., 2025

Памяти Г.А. Ткаченко (1947–2000)

От авторов

Замысел предлагаемого вниманию читателя издания возник в рамках Семинара по изучению древнекитайских текстов, организованного в 2014 г. по инициативе авторов и их коллег еще в стенах Института восточных культур и античности РГГУ (с тех пор деятельность Семинара – отчасти с теми же, отчасти с новыми участниками – успела перекочевать в Институт классического востока и античности Высшей школы экономики).

Главной задачей, поставленной перед Семинаром, была попытка разработать новый комплексный подход к изучению, переводу и комментированию классических китайских текстов, при котором равное или хотя бы сопоставимое внимание уделялось бы и чисто языковому, и филологическому, и культурологическому аспекту памятников. Не секрет, что на сегодняшний день как в отечественной, так и в зарубежной филологии большинство академических переводов китайских текстов производится усилиями одного, в лучшем случае двух специалистов; это связано не только с общими трудностями командной работы, но и с тем, что синологам, специализирующимся в разных областях синологического знания (история, филология, лингвистика), нередко бывает трудно найти общий язык – слишком сильно на каждого из них влияют те или иные трудносовместимые установки, перенятые ими от различных традиций исследования.

С другой стороны, продуктивно работать над переводом и комментированием конкретного источника столь же трудно, если этим одновременно занимается слишком много заинтересованных лиц; неудивительно поэтому, что ядро команды, выбравшей объектом своего исследования текст «Новых речей» Лу Цзя, довольно быстро и органично сократилось до трех постоянных участников Семинара – А.Б. Старостиной (основной автор историко-культурного комментария к тексту), которой принадлежит сама идея сконцентрировать работу Семинара на этом памятнике; О.М. Мазо, проделавшей колоссальную работу по определению места «Новых речей» в общей системе древнекитайских текстов (основные результаты этой работы читатель найдет в рамках текстологического комментария); и Г.С. Старостина, взявшего на себя задачу языкового анализа материала и написания лингвофилологического комментария к большинству проблемных мест памятника.

Помимо этого, на начальном этапе работы в Семинаре принимали активное участие наши коллеги Л.С. Холкина и Л.О. Наний, внесшие свой вклад в перевод и комментарий первой главы (в качестве своеобразного «тизера» к общему исследованию она была напечатана отдельно как статья в журнале «Шаги» еще в 2018 г., но с тех пор, конечно, уже была подвергнута существенной ревизии). Практически на всех этапах работы Семинара нам помогали наши замечательные аспиранты М.М. Лоренц и А.А. Иволга, на которых в конечном итоге была возложена задача составления краткого общего словарика к тексту, помещенного в приложении к настоящему изданию.

Выбор именно «Новых речей» в качестве основного объекта исследования Семинара можно считать отчасти случайным, отчасти символическим и отчасти – неизбежным. Для того чтобы апробировать комплексный подход, разрабатывавшийся в рамках Семинара, необходим был текст, фактически удовлетворяющий конфуцианскому идеалу «золотой середины», – не слишком большой (чтобы иметь реальные шансы увидеть свет еще при жизни его авторов; в конечном итоге работа над ним растянулась более чем на шесть лет!), но и не слишком маленький (чтобы методологию подхода можно было предъявить во всех подробностях); не слишком трудный для понимания (чтобы не приходилось тратить лишние силы на борьбу с нестандартными языковыми формами или с чересчур ярко выраженной индивидуальной спецификой автора), но и не слишком тривиальный (хотя, как показывает практика, «тривиальных» текстов в рамках классического китайского корпуса на самом деле не существует); не слишком известный (типа Лунь юй или Дао дэ цзин, чтобы не создавать излишнего ажиотажа), но и не совсем обойденный вниманием исследователей (чтобы иметь в своем распоряжении хотя бы частичную исследовательскую базу); не слишком древний (чтобы не застревать на сложнейших проблемах лексического анализа малоизученных слоев китайского языка), но при этом написанный не позднее раннеханьской эпохи (чтобы в тексте желательно еще могли отражаться хоть какие-то следы живого узуса соответствующей эпохи).

Из всех рассмотренных нами кандидатур в максимальной степени заданным условиям отвечал именно классический трактат Лу Цзя. Помимо того что полный текст этого небольшого, но чрезвычайно важного для общего развития политической мысли в Китае памятника до сих пор не имеет полного перевода на русский язык, он в предельно сконцентрированной форме вобрал в себя почти все элементы литературной традиции, сложившейся в эпоху Чуньцю – Чжаньго: в нем есть и «суховатые» конфуцианские рассуждения о морали и управлении, и поэтизированные, «мистические» пассажи, представляющие собой наследие более южной традиции, и элементы пересказа различных исторических событий, перенятые из летописной практики, не говоря уже как о прямом, так и опосредованном цитировании различных первоисточников. Несмотря на общую скромность своего объема, «Новые речи» обладают богатейшим потенциалом и для лингвистов, заинтересованных в изучении устройства и функционирования классического древнекитайского языка, и для филологов, занимающихся генезисом китайской литературной традиции и сложнейшими взаимосвязями китайских текстов, и, разумеется, для философов, историков и культурологов (причем не только тех, кто специализируется исключительно на Китае).

Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что даже за те годы, которые ушли на перевод и анализ текста, нам не удалось досконально разобраться во всех его проблемных моментах. Некоторым из них, вероятно, суждено остаться проблемными навсегда; какие-то могут проясниться со временем, по мере того, как современная археология постепенно расширяет состав классического китайского корпуса. Однако мы и не ставили себе непомерно амбициозной задачи «идеального» разбора текста Лу Цзя (тем более учитывающего все бесчисленные расхождения между его различными версиями), вместо этого удовлетворившись двумя основными целями – во-первых, дать такой литературный перевод, за каждой фразой которого стояло бы последовательное обоснование; во-вторых, показать те общие принципы, которые, на наш взгляд, должны лежать в основе качественного и современного академического комментария к тексту (но при этом, к сожалению, нередко нарушаются или игнорируются в реальных академических комментариях).

Насколько эти цели оказались достигнуты, решать, конечно, не нам, а читателям, на суд которых мы и отдаем наше скромное издание; но хотелось бы надеяться, что оно все же внесет определенный новаторский вклад в поддержку и развитие отечественной синологии, не говоря уже о том, что многие из идей Лу Цзя – человека, в какой-то степени причастного к созданию государства нового типа, – оказываются удивительно актуальны и в наше время, так что полный перевод текста на русский язык может оказаться полезен и читателю, далекому от традиционной китайской культуры.

Напоследок хотелось бы указать, что нашу работу мы посвящаем памяти Григория Александровича Ткаченко (1947–2000), выдающегося и безвременно ушедшего от нас классика отечественной синологии, учиться у которого китайскому языку и основам китайской словесности и философии в свое время посчастливилось всем трем авторам. Мало кому из коллег Григория Александровича удавалось в своей деятельности – как научной, так и преподавательской – так гармонично сочетать легкость и серьезность, идеализм и скептицизм, тщательное отношение к деталям и умение улавливать суть дела, как это делал он и в своих переводах и комментариях к таким памятникам, как Дао дэ цзин и Люй ши чунь цю, и в своих лекциях, бо́льшая часть которых, увы, осталась лишь в виде воспоминаний его благодарных учеников. Нам хотелось бы верить, что и настоящее исcледование в некотором роде основано на научных заветах Григория Александровича и в чем-то развивает его методологические идеи.

«Новые речи» Лу Цзя в контексте своей эпохи

Синь юй 新語 («Новые речи») – древнекитайский (далее – ДК) трактат об управлении государством, адресованный, если верить традиции, основателю империи Хань Лю Бану одним из его сподвижников, конфуцианцем Лу Цзя 陸賈 (вторая половина III в. до н.э. – первая четверть II в. до н.э.).

Далеко не все памятники, посвященные искусству и принципам управления, оказались востребованы потомками и дошли до наших дней в относительно невредимом состоянии. «Новым речам» в этом отношении повезло; хотя их цитируемость и узнаваемость значительно упали в эпоху Сун, когда философы, реконструировавшие единственно верную линию конфуцианской преемственности, не сочли нужным включить в нее Лу Цзя, аудитория у трактата оставалась, и поэтому он сохранился в виде единого текста, а не разрозненных отрывков.

Синь юй цитировали многие поколения конфуцианцев, разделяя выраженную в нем веру в то, что у политики должны быть этические критерии. Привлекателен как мало для кого достижимый идеал был сам образ автора как философа рядом с правителем, советника, который может действительно изменить что-то в государстве и обществе, если к нему прислушаются. В популярности Синь юй сыграли роль и риторические достоинства: выразительный слог, многочисленные примеры из истории и мифологии, эмоциональное и красноречивое описание неудач политических деятелей, не умевших верно расставить приоритеты, и долговечной славы, которая достается тем, кто опирается на гуманность и долг. (В ходе работы над переводом мы не раз указывали друг другу на неожиданную актуальность того или иного пассажа; читатели согласятся с тем, что многими советами Лу Цзя, пусть он и жил более двух тысяч лет назад, пренебрегать не стоит никому.)

Во время Лу Цзя перед идеологами открывались большие возможности. Первая империя пала, но бóльшая часть ее территории, административное деление, законы и ритуалы были унаследованы домом Хань. Циньским властям так и не удалось создать прочной идеологической системы, хотя существенные шаги в этом направлении были сделаны.

Уже было понятно, что новая идеология должна будет включать элементы натурфилософии: короткий триумф школы Цзоу Яня 鄒衍 (III в. до н.э.) привел к тому, что представления о структурном подобии природы, общества и государства, основанных на числовых закономерностях и подчиняющихся законам взаимодействия между первоначалами инь и ян и пятью стихиями, были усвоены выжившими после циньских репрессий философскими и политическими учениями. Точно так же никем уже не подвергался сомнению сакральный статус императора, который тем или иным способом должен был обеспечивать не только благополучие общества, но и вселенскую гармонию.

Однако какими будут базовые ценности, которые новое правительство станет поощрять, как выбрать и объяснить внешнюю политику, какие меры следует предпринять в отношении просвещения и социального обеспечения, в какой степени и на каких основаниях правитель будет опираться на своих советников, насколько и почему власти вправе вводить новые налоги и повинности, как будет интерпретирована предшествующая историческая традиция и другие основополагающие вопросы оставались нерешенными, и системный ответ на них должна была дать государственная идеология.

Главное противостояние развернулось между конфуцианцами и легистами. Это объяснялось тем, что моистская школа находилась на грани исчезновения; оформленного, четко отличимого от легистского социально-политического учения даосов в это время практически не было (сильными сторонами даосизма были тогда онтология, космология, эстетика и техники работы с сознанием), а натурфилософы, которых с самого начала в целом более заботили общие объяснительные схемы магии, с помощью которой функционировало мироздание, а не конкретные политические стратегии и тактики, конкурентные преимущества потеряли: большая часть их наработок, как было сказано выше, была усвоена и конфуцианцами, и легистами.

При Цинь существование конфуцианства было под угрозой. Репрессии в отношении инакомыслящих привели к гибели целых школ. К истребленным в это время книгам добавились утраченные в пожарах последующих войн. Эти потери и длительная и трудоемкая работа над выработкой нормативных, «канонических» текстов привели к повышению статуса письменного наследия в среде конфуцианцев и стали одной из причин последующего расцвета каноноведения.

За пятнадцать лет существования династии и последующие годы противостояния Хань и Чу престиж конфуцианства оставался низким, а обучение нового поколения ученых было сопряжено с рисками, на которые был готов идти далеко не каждый. К началу Хань конфуцианцев стало меньше, но из-за популярности школы в предциньское время их все же было достаточно для того, чтобы составлять мощное идеологическое движение.

Легисты столкнулись с другими вызовами: их тексты не запрещали, многие служили в административном аппарате и участвовали в определении государственной политики, – но это и стало их главным изъяном в начале Хань. Легисты были скомпрометированы и самой ассоциацией с прошлым режимом, и тем, что их политика в конечном счете казалась неэффективной: Цинь не удержала власть.

Последний факт был на руку конфуцианцам, которые подобным образом скомпрометированы не были, к тому же могли сказать – и говорили, – что крах потомков Цинь Шихуана был обусловлен в первую очередь его игнорированием известных последователям Конфуция главных принципов управления.

При этом раннеханьское конфуцианство серьезно отличается от учений непосредственных последователей Конфуция. О постепенной сакрализации опорных текстов было сказано выше. Другая характерная его черта – фокусировка не только на этическом совершенстве субъекта и на доверительных отношениях между разными слоями социальной иерархии, но и на конкретных политических мерах, а также ориентация в большей степени на правителя, чем на коллег-специалистов. Кроме того, уже в конце периода Чжаньго конфуцианцы начали работать над космологической проблематикой, которая мало занимала Конфуция и его первых учеников.

После того как на передний край философско-идеологической сцены вышла натурфилософия, стало ясно, что с ее помощью учения о нравственности и об устройстве государства и общества могут получить убедительное и современное обоснование. С этого времени космология превращается в неотъемлемый элемент конфуцианской философии, и ханьские конфуцианцы, даже мало расположенные к рассуждениям об устройстве мироздания, заботились хотя бы о минимальном космологическом объяснении своих социально-политических теорий.

Следует отметить, что конфуцианцы поздней эпохи Чжаньго и начала императорского периода нередко обращали внимание на концепции, нашедшие отражение в Чжуан-цзы 莊子 и (условно) родственных ему даосских текстах. Дисциплина опустошенного беспристрастного сознания, которая в даосизме требовалась для постижения истоков мироздания, в ханьском конфуцианстве стала условием адекватного социального функционирования благородного мужа.

Наиболее готовыми интегрировать элементы легизма, натурфилософии и даосизма в единую систему среди представителей разных направлений в конфуцианстве, вероятно, оказались последователи Сюнь-цзы 荀子 (Сюнь Куан 荀况). Этого философа всегда отличал интерес к меняющейся интеллектуальной среде; в ряде случаев он формулировал свои концепции в процессе полемики с представителями разных школ мысли.

Так, он спорил с легистами, полагая целесообразным следование «пути древних ванов», находя главное средство для упорядочения общества не в строгих наказаниях, а в нравственном воспитании, и утверждал вопреки им, что судьба государя и страны в конечном счете должна зависеть от народа. Вместе с тем он успел усвоить многие наработки легистов. С этим связаны его внимание к механизмам работы государства и признание того, что законы – один из устоев общества и сосуществуют в одной системе с ритуалом, а система наград и наказаний полезна при правильном ее применении. Неслучайно в числе его учеников были Хань Фэй 韓非, теоретик, работы которого были популярны при циньском дворе, и Ли Сы 李斯 – первый министр Цинь Шихуана.

Что касается эпистемологии, Конфуцием и его непосредственными учениками не разработанной, она явно требовалась учению, постепенно приобретавшему все больший тематический охват. Уже Мэн-цзы говорил о благом знании, от рождения присущем человеку, к которому каждый может вернуться, преодолев пагубное воздействие общества; Сюнь-цзы, не веря во врожденную благость индивидуальной природы человека, полагал, однако, что она может быть трансформирована благородным мужем, познавшим законы функционирования общества. Он пошел в своих разработках дальше, утверждая принципиальную познаваемость мира, а также связь познания с деятельностью. При этом отправной точкой процесса познания для него были опустошенность и спокойствие ума, о которых писали ранние даосы.

В книге Сюнь-цзы есть и космологическая составляющая. Хотя на Сюнь Куана, судя по всему, не оказала большого влияния теория пяти элементов, он посвятил главу Тянь лунь 天論 («Рассуждение о небе») космологическому обоснованию своего взгляда на общество и на его историю, – явление для конфуцианства относительно новое. Соответствовало общему духу школы Цзоу Яня внимание Сюнь-цзы к ритуалу как к главному устою общества, пусть его конкретные функции он и понимал по-другому. К тому же Сюнь-цзы продолжил и развил намеченную в Си цы чжуань 繫辭傳 (классическом комментарии к «Чжоуским переменам») антропоцентрическую теорию, согласно которой совершенномудрый человек – ключевое звено космогенеза, завершающее творение вещей, начатое Небом и Землей.

К Сюнь-цзы в конечном счете восходит и ученая генеалогия Лу Цзя. Тан Янь 唐晏 (1857–1920), комментатор Синь юй, в своем предисловии к памятнику писал, что некоторые ученые прямо считали Лу Цзя учеником Сюнь-цзы [Ван Лици, 1986, с. 222]. Но такое долголетие маловероятно: так, известно, что Лу Цзя умер в конце 170-х годов до н.э., т.е. через пятьдесят с лишним, если не через шестьдесят лет после смерти Сюнь-цзы, причем в 179 г. до н.э., в начале правления императора Вэнь-ди, он еще успел побывать со вторым посольством в Наньюэ. Сам Тан Янь не заходил так далеко, но констатировал, что во всяком случае времена до эдикта о сожжении книг Лу Цзя застал [там же], видел «полные каноны», включая комментарии к Чуньцю, и особенно хорошо разбирался в Гулян чжуань 穀梁傳 (одна из трех основных линий толкования памятника).

Более правдоподобна версия, по которой учителем Лу Цзя был некто Фуцю Бо 浮丘伯 (или Баоцю 鮑丘), ученик Сюнь-цзы, уроженец Ци и знаток Ши цзин. Но и она не бесспорна и основана только на том, что Лу Цзя высоко отзывался об этом ученом (Синь юй 7.5), а также, подобно Шэнь Пэю 申培, ученику Фуцю Бо, демонстрировал знание комментария Гуляна к Чуньцю.

Таким образом, непосредственную цепочку преемственности от Лу Цзя к Сюнь Куану провести затруднительно. Тем не менее и обилие цитат из работ последнего, и литературный стиль, и общие контуры концепции Лу Цзя свидетельствуют о том, что Синь юй был написан под серьезным влиянием школы Сюнь-цзы.

С ней его объединяет интерес к принципам функционирования государства, способам укрепления его престижа, машине наград и наказаний и прочим вопросам, которые до Сюнь-цзы оставались по большей части уделом легистов. Что касается космологии, то Лу Цзя разделяет с Сюнь-цзы представление о безличном небе/природе, не меняющем законов своего функционирования из-за человеческих действий. Да и самый антропоцентризм Синь юй наследует представлениям Сюнь-цзы о совершенномудром человеке.

Жизнеописание Лу Цзя помещено в гл. 97 Ши цзи 史記 («Исторических записок») и в гл. 43 Хань шу 漢書 («Истории Хань»). Из этих источников можно узнать, что он был уроженцем Чу, славился красноречием, относился к числу близких сподвижников Лю Бана – основателя Ханьской империи, а также был занят дипломатической деятельностью, за которую получил титул дворцового советника (太中大夫 тайчжун дафу). Лу Цзя отошел от дел во время правления императрицы Люй, но поддерживал связи с оппозицией и, когда на трон взошел Вэнь-ди, снова был привлечен к дипломатической деятельности.

Примеры дипломатического успеха Лу Цзя – два посольства в Намвьет (Наньюэ), государство, основанное бывшим циньским полководцем Чжао То 趙佗. Первое посольство прибыло в 196 г., и его результатом было признание правителем вассальной зависимости от Хань. В 183 г., во время правления императрицы Люй, двусторонние отношения были разорваны, и Чжао То провозгласил себя императором. После воцарения нового императора Лу Цзя был отправлен в Наньюэ второй раз, и на этот раз Чжао То снова признал себя вассалом Хань.

Кроме этих событий, о биографии Лу Цзя известно мало; он прожил долгую жизнь, у него было пятеро сыновей, но каким было его социальное происхождение, образование и политические симпатии перед крахом Цинь, узнать уже невозможно.

Лу Цзя считается автором хроники Чу Хань чуньцю 楚漢春秋 («Весны и осени Чу и Хань»), посвященной событиям короткого периода между империями Цинь и Хань, а также правления первых ханьских императоров. Сохранились отрывки из нее, в XIX в. собранные воедино. В Хань шу упоминается также о трех одах, написанных Лу Цзя.

Согласно традиции, которой нет существенных аргументов не доверять и которая восходит еще к Сыма Цяню, Лу Цзя представил трону тексты, собрание которых впоследствии и получило название Синь юй. Его доклады преследовали несколько целей: объяснить причины краха Циньской империи, предложить Лю Бану возможную политическую программу и одновременно способы легитимизации новой власти, а также способствовать реабилитации конфуцианства – возможно, даже положить начало его превращению в государственную идеологию. Появление трактата относят к концу царствования Лю Бана, т.е. к середине 190-х годов до н.э.

Версия «Новых речей», которой оперируют современные исследователи, состоит из двух разделов (цзюаней) по шесть глав (пяней) каждый. Первое упоминание о делении памятника на два раздела относится к VI в.; впоследствии в библиографических описаниях это становится общим местом. Для XIII в. есть свидетельство каноноведа Ван Инлиня 王應麟 (1223–1296) о том, что из 12 глав сохранились только семь (заглавия совпадают с известными сегодня). Вместе с тем его старший современник, известный философ Хуан Чжэнь 黄震 (1213–1281), говорит о версии, содержащей 12 глав.

Современные исследователи, следуя за историком философии Сюй Фугуанем 徐復觀 (ум. 1982), сходятся на том, что ко времени Южной Сун существовали как минимум два списка «Новых речей», один относительно полный, второй – «дефектный».

Сомневавшиеся в подлинности Синь юй приводили различные аргументы (их разбирает М. Лёве [Loewe, 1993, p. 173]). Считается, что текстами Лу Цзя пользовался Сыма Цянь при составлении «Исторических записок», но в дошедшей до нас версии не находится прямых цитат оттуда; однако, скорее всего, Сыма Цянь черпал не из Синь юй, а из Чу Хань чуньцю того же автора. То же касается и двух эксплицитных цитат из Лу Цзя в Лунь хэн 論衡 («Весы суждений») Ван Чуна 王充 (I в. н.э.), которым нет соответствия в тексте Синь юй: Ван Чун вполне мог пользоваться и другими трудами Лу Цзя. Интересно, что при этом в Лунь хэн много пассажей, опознаваемых как цитаты из Синь юй, при которых нет никакой ссылки на источник информации.

Кроме того, Лу Цзя цитирует Гулян чжуань, упомянутый выше комментарий к Чуньцю, хотя первая известная нам версия этого текста была найдена в царствование ханьского У-ди (ум. 87 до н.э.), когда Лу Цзя уже не было в живых. Однако совершенно нельзя исключать, что ему мог быть доступен более ранний (устный?) вариант комментария.

Подозрения вызывало также то, что в первой главе говорится о «Пяти канонах» 五經 – это выражение употреблялось для обозначения совокупности конфуцианских классических книг, но стало широко распространенным только при том же У-ди. Это упоминание, действительно, может быть более поздней интерполяцией; при этом, однако, мы не можем сказать со всей определенностью, в каком смысле оно употреблено в тексте Синь юй.