Гнездо орла

Самое время!

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

© Елена Съянова, 2025

© «Время», 2025

От автора

«Гнездо орла» (Kehlsteinhaus), второй роман трилогии о лидерах Третьего рейха, имеет точные временные рамки: от 17 ноября 1937 года по 4 декабря 1939 года – дату последнего упомянутого в нем документа. Отсылок к архивным свидетельствам в романе немало, но даже и в тех случаях, когда их нет, я могла быть указать точную дату практически каждого описываемого эпизода, если бы это была научная или научно-популярная работа. Документов я получила так много, что весь упомянутый период времени можно было буквально хронометрировать, снабдив текст ссылками на источники.

При создании первого романа трилогии «Плачь, Маргарита», персонажи которого еще только вступали на свой безумный и кровавый путь, я опиралась в основном на их письма и дневники. И после изматывающей работы над этим романом мне было трудно представить, как можно продолжить описывать любовные истории и прочие перипетии личной жизни тех, кто с этого пути уже не свернет. Поэтому я решила весь трехлетний период так называемого рассвета Третьего рейха представить в формате, близком к историческому исследованию, и выбрала жанр документального романа.

Приказы, резолюции, протоколы, расшифровки стенограмм, официальные сообщения и внутренние инструкции, речи, планы, карты, макеты и чертежи… Я до сих пор так и не поняла, кто был тот шутник (или команда шутников), который весь этот массив документов подобрал весьма странным образом. В папки с докладными были аккуратно вложены записочки типа «Прекрати насиловать здравый смысл, сукин сын» (причем с английским написанием – common sence) или, например, чертежи построек курорта Прора на острове Рюген, приправленные ироническими четверостишиями о грандиозных планах Трудового фронта (никто, кроме Геббельса, себе такую вольность позволить не мог бы). На расшифровках стенограмм с оборотной стороны – карикатуры на Геринга и Лея (кроме Гитлера, больше некому это сделать); а на некоторых приказах Гиммлера – множество французских междометий, приписанных зеленым карандашом. И среди всего этого – письма, письма, письма.

Я долго откладывала их в сторону, решив прочитать позже, когда завершу историческое исследование. Тем более что даже в сухих расшифровках стенограмм многочисленных совещаний и заседаний попадались и записи, которые приходилось разгадывать.

Один пример: расшифровка стенограммы Партийной комиссии по вопросу о «полезных эмигрантах» и Abwanderung, утечке мозгов (здесь же уточню: получается, что этот термин первыми ввели не англичане в начале 1960-х, а Фердинанд Порше[1]). Заседание ведет Ганс Ламмерс, шеф имперской канцелярии; присутствует Борман. 8 декабря 1937 года – дату себе выписала, она точная.

Вообще, большую часть времени работы в архиве приходилось адски напрягать память, чтобы, выйдя на улицу, быстренько записать как можно больше информации. Вести записи в самом архиве запретили. Хотя позже я заметила, что никто процесс не контролирует (камер не было), и нужно было только входить и выходить с пустыми руками. И мы с коллегами стали вести себя как «студенты наоборот», то есть не приходили, а уходили, напичканные шпаргалками, упрятанными во всех укромных местах одежды и обуви.

Итак: расшифровка стенограммы заседания от 8 декабря 1937 года. Берлин. После доклада Порше слово берет Борман, чтобы донести до собравшихся мнение фюрера, которое он, как обычно, цитирует по записи из своего блокнота (блокноты Бормана – уникальный материал!).

Мне показался непонятным вот такой пассаж, почему я его и выписала: «Не шотландцу, но немцу – немцу – мы обязаны бесценной жизнью нашего товарища! И будь он хоть трижды еврей, этот Чейн, – он и ему подобные должны работать на Германию!»

Сказанное я «расшифровала» следующим образом: Эрнст Чейн, биохимик, занимавшийся очисткой открытого Флемингом (вот кто шотландец) пенициллина. Вакцина, оперативно доставленная самолетом из Оксфорда, и спасла «бесценную жизнь» товарища. Им был лидер Трудового фронта, глава орготдела партии Роберт Лей, о котором несколько дней – и в день работы совещания – газеты писали, что он находится при смерти из-за заражения крови.

Сюжет я, конечно, изучила от начала до конца, но пересказывать здесь не стану. Добавлю только, что таким образом сделала небольшое открытие – Эрнст Чейн, будущий нобелевский лауреат, получил вакцину на год раньше, чем о том сообщается в его биографии, а первым «подопытным» оказался нацистский функционер Лей. Мог, конечно, и помереть, но нет – выжил-таки.

Однако, раскручивая этот и другие «сюжеты», я снова взялась за отложенные письма. Линии выстраивались словно сами собой: попытки Юнити Митфорд женить на себе Гитлера и тем изменить политику Британии, любовь и борьба Маргариты Гесс, ее рай и ад – история женщины, не принявшей ничего из того, за что боролись ее муж и брат. Среди писем нашла исчерканную вдоль и поперек, переписанную оркестровку увертюры к опере «Лоэнгрин», автор – Гитлер. Хотелось засунуть ее подальше, сделать вид, что не заметила. Снова попались стихи Геббельса – их было много, но восьмистишие с названием «Хрустальная ночь» я «не заметить» не могла и перевела (на высокую художественность не претендую). Написано оно было 11 ноября 1938 года, сразу после еврейских погромов. Видимо, с досады – все остальные вожди разъехались, а его оставили в столице объясняться с прессой.

Сколько было написано исторических исследований на тему той подлой и кровавой акции. Вот еще и такой «довесок».

В Лейпциге на Международной книжной ярмарке после прочтения нескольких переведенных на немецкий язык отрывков из всех романов трилогии немецкие историки говорили мне следующее: «“Маргариту” у нас, возможно, и напечатают… лет через двадцать. “Гнездо” будет ждать лет пятьдесят. А третий роман вообще едва ли…» И не дождавшись моего закономерного вопроса, пояснили: «Потому что все это, вами описанное, – слишком сильная наша боль. Вы, фрау Хелена, это понимаете?»

Их боль.

И тогда, и сейчас я могла бы ответить вопросом: вы боли боитесь? Или, как писал перед самоубийством в камере Нюрнбергской тюрьмы Роберт Лей, «я больше не могу и не хочу испытывать чувство стыда»?

Ладно, Бог им судья. Но вот на вопрос, почему так нещадно переписаны, фактически сфальсифицированы биографии и искажены личности, к примеру, Кейтеля и Риббентропа, почему сочинены биографии членов семьи Рудольфа Гесса, а его сестра вообще словно выпала из истории, немецкие архивисты дали честный ответ.

Правда, лишь после того, как внимательно дочитали всю трилогию до конца и ознакомились с сюжетом будущего четвертого романа. (Думаю, они это сделали потому, что знали: однажды выставленное на свет, пусть и в романной форме, обратно в тень уже не загнать.) Ответ был такой, и поначалу он меня поразил: Рудольф Гесс, как и вся его семья, были, по сути, врагами фюрера и его режима, что сознавал и сам Гитлер. Но исторические обстоятельства, постоянно подпитываемые заветной германской идеей, сблизили этих двоих – Рудольфа и Адольфа – на время. Гесс сначала еще боролся, потом начал отступать, ушел в тень и наконец ушел окончательно. Вернулся он только в Шпандау. Да вы ведь, в сущности, об этом и написали, фрау Хелена.

С Кейтелем, Риббентропом или Удетом – свои истории. Возможно, кто-нибудь напишет и о них.

Да, всё так. Гитлер оплакивал своего Руди (в буквально смысле), но после его загадочного бегства в Англию вынужден был объявить его безумным. Память о его жене и сыне постарались задвинуть подальше, а имя его сестры и вовсе вычеркнуть. Маргариту Гесс (в замужестве Лей) изъяли из, как бы сейчас сказали, информационного поля Третьего рейха. А ее муж Роберт Лей сам постарался изъять Маргариту из собственного мира. Он ведь отдавал себе отчет, что все они – подельники фюрера и что ходят по краю пропасти, и безумно боялся утащить туда свою Грету, младших сына и дочь. Кстати говоря, избавить от себя и тем спасти свою семью попытался однажды и Геббельс. Но воспротивилась честолюбивая Магда; она сама выбрала свою судьбу и тем погубила и детей.

А Маргарита детей спасла.

Не могу не совершить небольшой исторический экскурс и скажу, что уже сталкивалась с подобными случаями в мировой истории. Помните печальную историю «княжны Таракановой», молодой женщины, выдававшей себя за дочь русской императрицы Елизаветы Петровны? Документальных подтверждений ее личности, происхождения и родства до сих пор не найдено. Имеются лишь слухи, домыслы и версии.

Так вот, в 1763 году бывший фаворит Елизаветы Иван Иванович Шувалов (друг Ломоносова, сооснователь Московского университета) попросил у новой императрицы Екатерины отпуск для «поправления здоровья». Императрица свое согласие на отъезд Шувалова за границу дала, хотя и надеялась на его помощь здесь, в России, зная его порядочность и осведомленность в делах. Но знала она и личную тайну Шувалова, у которого от сестры его друга Льва Нарышкина Марии Нарышкиной была его уже подросшая дочь Лиза. Екатерина понимала, что Шувалов сделает все возможное, чтобы оградить дочь от опасностей и наилучшим образом устроить ее судьбу, поскольку в России незаконнорожденную дочь елизаветинского фаворита, да еще и с именем Елизавета ничего хорошего не ждало.

Но Шувалов сделал для дочери несравнимо больше, нежели просто удачно выдал ее замуж за пэра Англии. С помощью своих влиятельных друзей, а также папы римского он устроил так, чтобы подлинное имя его дочери попросту затерялось, растаяло в анналах истории и таким образом ни одной сомнительной тени из прошлого не коснулось бы ни ее саму, ни ее потомков. Девочка осталась лишь в письмах, избежав возможной судьбы «княжны Таракановой».

Маргарита Гесс тоже должна была исчезнуть из анналов Третьего рейха еще и потому, что была по своей сути его смертельным врагом. Я не зря включила в роман одну сцену, в которой Грета находится на грани… убийства Гитлера. Она осталась с ним наедине, в ее руке было оружие, и мысленно она была готова сделать этот последний шаг. Сцена действительно имела место, если можно учитывать признание самой Маргариты.

А еще я снова убедилась в неразрывности исторических эпох, их документальной перекличке. Я ведь получала разрешение для работы в этом архиве ради совершенно другой информации, так как уже писала роман о молодом Павле, цесаревиче, сыне Екатерины Второй. Я искала письма Екатерины прусскому королю Фридриху, переписку Ивана Шувалова с Вольтером и Дидро, письма елизаветинского министра графа Петра Панина своему брату Никите Петровичу, воспитателю наследника, – по поводу личности и деяний Пугачева. И нашла.

Как такие разные архивы оказались вместе?

А дело в том, что на 50-летие Гитлера Рудольф Гесс преподнес фюреру бесценный подарок – письма Фридриха Великого, кумира Гитлера. Эти письма и стали «мостиком», объединившим архивы столь разных эпох. Письма отлично сохранились, были трижды скопированы, и, надеюсь, хотя бы эти уникальные документы российской истории остались в России и никому не были подарены.

Тогда, на рубеже столетий, все же была возможность проникнуть в нужное хранилище, пусть по рекомендации и по особой милости вторых лиц государства. Заветный допуск, выглядевший, как обычная визитка с надписью от руки поперек печатного текста, выдал мне Геннадий Бурбулис, бывший госсекретарь. Какое он имел отношение к архивному делу? Да никакого! Но у этого интересного человека, как у многих серых кардиналов, было увлечение, которое он не особо афишировал: он настойчиво выискивал всевозможные загадки мировой истории и не менее настойчиво пытался их разгадывать. Он знал и любил архивы и, должно быть, сам провел в них немало времени. Ценил и уважал архивистов. И, безусловно, знал об обещанном Ельциным канцлеру Колю «подарке» в виде семейных и прочих архивов Третьего рейха (я об этом говорю в предисловии к роману «Плачь, Маргарита!») и сделал доброе дело – организовал допуск и работу с этими документами нескольким молодым историкам.

Я в эту команду попала по рекомендации Владимира Васильевича Карпова, владеющего ситуацией. С первой попытки мы получили отказ. Но Владимир Васильевич умел добиваться своего, и он знал об интересе Геннадия Эдуардовича к разгадыванию тайн прошлого. Он снова настоятельно рекомендовал меня как исследователя, сумевшего раскопать ответ на две исторические загадки: про снятый Петром Паниным с шеи Емельяна Пугачёва медальон с младенческим локоном Павла, который с головы внука состригла любящая бабушка Елизавета Петровна; и вторую – из времен Великой французской революции, к которой Бурбулис был более чем неравнодушен. И мне пропуск дали.

В общем, от намерения писать научную или научно-популярную книгу об этом периоде немецкой истории я окончательно отказалась. Второй роман уже начал выстраиваться сам собою, и противиться этому процессу было бессмысленно.

А за вторым – о рассвете и торжестве германской идеи – уже замаячил мрачный силуэт третьего романа – о поражении и расплате, где каждый получит свое. Suum cuique.

Елена Съянова

Часть I

«…В этом месте дорога делает подряд четыре поворота, и метрах в ста от последнего, между камнями, растут странные зеленые цветы. Странные они еще и тем, что появляются ранней весной и уходят под снег совершенно одинаковыми, и я всякий раз, как вынужден таскаться в Бергхоф, выхожу в этом месте, чтоб размяться и гляжу на них».

Она уже в который раз принималась считать повороты, но их оказывалось не больше трех… Как вдруг – четвертый! Теперь еще сто метров… Она остановила машину и вышла.

Среди камней кое-где клочьями лежал снег, торчали засохшие стебли с затвердевшими, смерзшимися семенными коробочками, но она все же сделала десяток шагов и, наклонившись, присмотрелась. Несколько тронутых ноябрьским морозцем, но еще живых кустиков – не выше маргаритки – распласталось у ее ног; каждый поникший стебель оканчивался широко раскрытой зеленой чашечкой из мелких лепестков и похожей на горошину сердцевиной.

Она невольно улыбнулась, поразившись, но не виду этих созданий, а тому, как он мог их здесь заметить.

Ей хотелось еще постоять так…

На шоссе раздался мягкий звук тормозов – впереди ее «мерседеса» остановился «форд»: кто-то, по-видимому, решил предложить помощь женщине, понуро стоящей у обочины.

Этой дорогой, ведущей к резиденции фюрера, пользовались только свои – обитатели Бергхофа или приглашенные: партийные функционеры, военные, иностранные дипломаты…

– Фрейлейн Гесс?

Она нехотя обернулась.

– Прошу прощения… Я подумал, не случилось ли что-то с вашей машиной?

– Нет, благодарю вас. Я просто вышла взглянуть… на цветы.

Маргарита Гесс с облегчением улыбнулась вышедшему из «форда» Фридриху Тодту, которого помнила с детства, но по-настоящему оценила лишь в последние годы, как человека, неуклонно сторонящегося кишащего страстями и интригами олимпа. Она заметила взгляд инженера, с любопытством устремленный на камни, и снова улыбнулась:

– Вот, полюбуйтесь. Какие-никакие, но цветы!

Тодт, наклонившись, присмотрелся и покачал головой:

– В самом деле!

– Фриц, вы не пересели бы в мою машину? Я без шофера и немного устала вести, – обратилась к нему Маргарита.

– Конечно, с удовольствием! Одну минуту!

Он быстро отогнал свой «форд» поглубже на обочину и, вернувшись, отворил перед нею дверцу.

Вскоре подъем сделался довольно крутым, но шоссе было так удачно спланировано, что этого почти не чувствовалось. Три тысячи километров скоростных автомобильных трасс с отличным покрытием – результат деятельности сидящего сейчас рядом с ней скромного и немногословного человека – всегда производили впечатление на приезжих: своими дорогами Германия могла гордиться.

– Вас вызвали? – тихо спросила Маргарита.

Тодт кивнул.

– А у меня невестка должна родить, – сказала Маргарита. – Она с Рудольфом в Бергхофе. Хочу побыть с ней.

Инженер снова кивнул, понимающе.

«Не скажешь правды другому и от него правды не узнаешь», – усмехнулась про себя Маргарита и продолжила с некоторой жесткостью:

– Эльза меня, впрочем, не просила приехать, и брат – тоже. Меня, как и вас, вызвал фюрер. Я всю дорогу из Франции ломаю голову – для чего?

Они некоторое время молчали.

– Меня-то вызвали, похоже, в качестве противовеса, – с мягкой усмешкой заметил Фридрих. – Очень уж Геринг разошелся. Но, по-моему, мы с ним в разных весовых категориях. Правда, если я в качестве довеска…

– К кому?

Тодт пожал плечами.

– Точно не могу сказать. У Геринга постоянные конфликты с Леем, из-за казны ГТФ. Геринг требует все больше средств на вооружение, а Лей… пока сопротивляется.

– Пока… – вырвалось у нее.

– Я думаю, он и сам все прекрасно понимает, да, видимо, трудно расставаться с мечтой о «рабочем рае».

– А вам, похоже, предложат ему помочь?!

– Похоже.

«Похоже… похоже… И мне уготована какая-то роль». – Она стиснула зубы, но внезапно ее слегка обожгло:

– Фюрер… вызвал их обоих в Бергхоф?

– Да, фюрер назначил совещание. Приедут еще Геббельс и Риббентроп.

Маргарита стала смотреть в окно, на замелькавшие вдоль дороги сосны.

«…Ты так нужна ей теперь… Ты сумела бы поддержать… Твое присутствие внесло бы свежую струю…» – проникновенно лгал в письме Адольф.

Она безнадежно вздохнула, вспомнив, как прочитала его письмо, а через час, отвезя к подруге детей, уже сидела в вагоне, мучаясь от нетерпения и беспокойства за Эльзу. Поверила. Не усомнилась, не спросила себя: отчего не написал Рудольф, отчего сама Эльза ни разу не намекнула, зачем вообще она так понадобилась там, куда ее никогда не звали. Просто поверила словам, забыв, кем они писаны.

Сосны стояли теперь сплошной стеной, а горы как будто отодвинулись, и шоссе начало свой последний самый крутой подъем.

Почувствовав на себе осторожный взгляд Тодта, Маргарита чуть откинула голову:

– Вы уже бывали в Бергхофе?

– Был. Один раз.

– Брат писал – здесь много всего настроили: теплицы, молочную ферму, чайный домик, под названием «Гнездо орла». Забавно.

– Меня как раз и вызывали для консультации по поводу дороги к этому строению. Рейхсляйтер Борман собирался пробить тоннель в скале.

«…Бергхоф никто не любит… Тут шумно, постоянно что-то строится, сверлят дыры в горах, вечный гул…» – писал ей в Париж Гитлер. – …А мы все так нуждаемся в покое».

– Фрейлейн желает пройти к себе или… – спросила горничная, сопровождавшая ее наверх.

Подразумевалось, что фрейлейн должна пройти к себе.

– Проводите меня прежде к рейхсляйтеру Борману.

– Как вам угодно, – горничная кивнула.

Тотчас из пола вырос адъютант и щелкнул каблуками. Ее проводили в гостиную с двумя бюстами фюрера, глядящими на тех, кто входил, и к ней вышел Борман, сосредоточенный, как человек, вынужденно отложивший срочные дела. Они одарили друг друга безмятежными улыбками. Он поцеловал ей руку, задал несколько дежурных вопросов, оставаясь все время начеку, и не ошибся.

– Мне хотелось бы немедленно поговорить с фюрером, – твердо произнесла Маргарита. – Будьте так любезны проводить меня к нему.

Борман кивнул. Это было скверно, но все-таки лучше, чем если бы она отправилась к Гитлеру одна. Идея вызвать ее из Парижа принадлежала ему, Борману, с той только разницей, что он-то предлагал подтолкнуть Гесса; Гитлер же взялся написать сам. Что ж…

Борман прошел с ней в другую гостиную, куда выходила дверь кабинета Гитлера. Здесь бюстов не было. Маргарите сразу бросилась в глаза большая фотография Виндзоров, висящая прямо против входной двери. Еще десятка три фотографий в художественном беспорядке лежало на круглом столике у самой двери в кабинет. Борман прошел в эту дверь, а она присела у столика и принялась рассматривать снимки.

В гостиную вошел Геббельс с папкой и, увидев Маргариту, несколько опешил:

– Грета? Вот неожиданность! С приездом!

– Здравствуй, Йозеф!

Он пожал протянутую руку:

– Прости… я приглашен…

Она кивнула. Через минуту, тоже с папкой, появился фон Риббентроп. Склонившись, коснулся губами ее пальчиков: она заметила, что рука у него слегка дрожит. Он спросил о дороге, здоровье детей. Застывшее красивое лицо казалось кукольным. Он даже не нашел в себе силы растянуть губы хотя бы в какое-то подобие улыбки.

Когда Риббентроп скрылся в кабинете, оттуда вышел Борман, оставив наполовину открытой дверь:

– Фюрер просил вас подождать две минуты. Он сейчас освободится.

– Где сделан этот снимок? – поинтересовалась Маргарита.

Борман наклонился к столу. На фотографии улыбающиеся герцог и герцогиня Виндзорские стояли на живописном фоне из таких же улыбающихся рабочих. Во всей группе имелась лишь одна мрачная физиономия – сопровождающего Виндзоров в их турне по Германии Роберта Лея.

– На заводе «Фольксваген». Неудачным вышел.

– Вы их здесь для меня разложили? – не удержалась Маргарита.

– Конечно. Для вас. Есть и неплохие. Этот, например.

…Тот же Лей, с лакейской улыбкой, следует за «миссис Симпсон» по дорожке возле озера Хинтерзее; в руке у него… дамский зонт.

Борман удалился.

«Пожалуй, еще года два назад этот человек едва ли позволил бы себе со мной подобную… иронию, – отметила Маргарита. – Быстро же он набирает вес».

– Итак, господа, судя по тому, что папки по-прежнему две, я делаю вывод, что единое решение вами не выработано, – послышался резкий голос Гитлера почти от самых дверей: видимо, фюрер по привычке расхаживал по кабинету. – Я дал вам сутки! Даю еще три часа! Три часа, Йозеф! – голос отдалился. – И попрошу не выходить из моего кабинета до тех пор, пока папка не останется одна!

Гитлер вышел в гостиную, по дороге переменяя сердитое выражение на озабоченно-гостеприимное. Поддев под локоть, заставил ее подняться и вывел прочь. Они очутились в просторной комнате со стеклянными дверями, выходящими на обширный балкон.

– Здесь легче дышится, – пояснил Гитлер. – Ну здравствуй, детка.

Он по привычке поцеловал ее в щеку.

– Только не наскакивай на меня, прежде не выслушав. Сейчас кофе выпьем.

Он позвонил, велев принести кофе и «что-нибудь для фрейлейн Гесс». Последние два слова он произнес так, что Маргарита насмешливо поджала губы.

– Итак, ты прямо из машины с кучей упреков ко мне, – продолжал Гитлер, сделав глоток. – Да, я пошел на маленькую хитрость. А как иначе было тебя домой выманить?

– Написать, как есть.

– Как есть… ты сама знаешь. Вы шесть лет фактически в браке, у вас двое детей! И шесть лет он разрывается между тобой и делом. Сколько это еще может продолжаться?!

Она, вскинув глаза, посмотрела на него прямо. Он впустил в себя этот взгляд, как в наполовину открытые двери:

– Да, да, детка, ты правильно поняла. Но… все же прости мне мою бесцеремонность.

Маргарита спокойно доела бутерброд.

– А что мы скажем Рудольфу? – Еще один ее испытующий взгляд.

Гитлер поморщился:

– Неужели ты думаешь, я не предупредил его, что напишу тебе?

– Что он сказал?

Гитлер пожал плечами. Излишний вопрос. Рудольф, конечно, не сказал ничего.

– У меня был с твоим братом достаточно откровенный разговор. На крестинах крошки Хильды. Я сказал ему: полюбуйся на Геринга. Четыре года упирался, как баран, а вот же – женат и доволен! Теперь еще и будущий отец! Благодаря моей… бесцеремонности. Это ведь я заставил его жениться на Эмме. Да, да! И я сказал Рудольфу: ты должен также заставить и свою сестру. Если же у тебя не хватит воли, так это снова сделаю я. Погоди усмехаться. В слово «заставить» я вкладываю иной смысл. Я рассуждаю так: Ты и Роберт – оба хотите брака, но условия ставишь одна ты. Условие, по сути говоря, абсурдное, детка, – не жить вашей семье в Германии. Потому, что тебе здесь все нехорошо! Каков же вывод? Не заключать брака? Не жить в Германии? Вздор! Решение может быть только одно – сделать так, чтобы… дома… тебе стало хорошо! Как это сделать? Берлин ты не любишь, Мюнхен для тебя «потерял обаяние», Нюрнберг ты обругала «шутовской погремушкой»… – он поднялся и подошел к стеклянным дверям:

– Взгляни сюда. Завтра утром вон над теми вершинами взойдет солнце, и это будет такая красота! Бергхоф чист и непорочен, как новорожденный.

Маргарита подошла и тоже стала глядеть на резко обозначившиеся в сумерках силуэты гор.

– Я запретил Борману продолжать строительные работы. С завтрашнего дня здесь установится тишина. Я скоро уеду. Рудольф еще останется, до февраля. Но потом и твоему брату придется поработать. Ты еще не знаешь, что произойдет! Об этом знают лишь единицы, но тебе я скажу. Мы вступим в Австрию. Красиво и мирно. О, нас ждет великая весна! Как видишь, не так уж я и слукавил, написав, что ты нужна Эльзе. После родов ей полезно пожить здесь. Вы будете практически одни. Ну, еще Ева. Но она тихая. А как хорош этот воздух для детей!