Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг

Посмертная маска

Арман де Базанкур обладал, как мы в дальнейшем убедимся, даром проницательности и способностью к умозаключениям. Эти качества, невзирая на его недостатки, о которых мы также вскоре узнаем, обеспечили бы ему карьеру при любом руководителе, кроме такого, как Тиру де Крон[14]. Хорошо сложенный, обаятельный и элегантный, де Базанкур свободно вращался в высшем свете, где все видели в нем добродушного бездельника, но ни в коем случае не сотрудника генерального лейтенанта королевской полиции.

Увы, то обстоятельство, что генеральным лейтенантом Парижа оказался такой бездарь, как Тиру де Крон, и стало одной из причин катастрофы, которая постигла Французскую монархию. Самодовольный тупица, которому только придворные связи позволили занять столь высокую и ответственную должность, посвятил свою деятельность почти исключительно мелочным притеснениям народа, который, начав сознавать свои права, раздраженно реагировал на любую форму тирании. Главный полицейский Парижа не желал слышать отдаленных громовых раскатов приближающейся бури и с неудовольствием отвергал любые попытки де Базанкура уделить внимание этим грозным предвестникам.

Более всего де Базанкур не доверял идеалистам, наводнившим страну в эпоху правления Людовика XVI. Он прекрасно знал, какую опасность представляют эти псевдоинтеллектуалы, эти теоретики, которые в безумной гордости готовы разрушить существующий порядок и при этом не имеют ни малейшего представления, чем заменить его. Он сознавал опасность иллюминизма, подпольно распространявшегося в Германии, и его внимание привлек указ курфюрста Баварии, направленный против тайных обществ. Он внимательно следил за злонамеренной деятельностью Вейсгаупта, и у него имелись основания подозревать, что таинственный, неизвестно какого рода-племени граф Алессандро ди Калиостро, недавно прибывший в Париж в свите князя-кардинала Луи де Рогана и удивлявший всех необъяснимыми чудесами, в действительности являлся посланником немецкого адепта. И для проведения более подробного расследования он решил пройти инициацию в коптское франкмасонство, возглавляемое графом Калиостро.

Результаты наблюдений, сделанных в ложе Высшего Знания, он изложил де Крону, однако тот нещадно высмеял его.

– Трепещу, Базанкур, какое еще ваше озарение ждет нас в следующее воскресение? Подумать только – выявить общество, работающее над разрушением существующего порядка. А зачем, скажите на милость? Зачем?

– Чтобы перестроить его – согласно собственным воззрениям – на более высоком уровне.

– Вы хотите, чтобы я поверил в то, что аристократы вроде князя-кардинала де Рогана, принца де Субиза, герцога Шартрского, месье де Вержена и другие им подобные замышляют переворот против самих себя? В это вы предлагаете мне поверить? Дорогой Базанкур, это полная бессмыслица! Вскоре я начну спрашивать себя, не растрачиваете ли вы свои блестящие дарования, скучая в моем ведомстве?

Де Базанкур и сам нередко спрашивал себя о том же. Но под ироническим взглядом жабьих глаз генерального лейтенанта решил проявить терпение.

– А вашему превосходительству известно, сколько степеней посвящения в коптском франкмасонстве?

– Да мне все равно, будь их хоть тысяча.

– Куда меньше. Но помимо трех первых, с которыми разрешается познакомиться людям благородного происхождения, есть и другие. Эти три степени с их египетскими ритуалами и фантастическим маскарадом служат лишь удобным фасадом, а за ним на высших ступенях тайно происходит дьявольская работа настоящих революционеров.

Де Крон на минуту посерьезнел.

– У вас есть доказательства этому? Вас посвящали в высшие степени?

– Пока нет. Но я ожидаю инициации, что позволит мне обосновать свои подозрения.

– Подозрения! – подловил его на слове министр. – О Боже! И на основе своих подозрений вы хотите навлечь на меня бурю негодований со стороны французской знати, которую этот шарлатан развлекает? Думаю, вы сошли с ума. Добудьте нечто более весомое, прежде чем я побеспокою месье де Калиостро.

Вне себя от гнева Базанкур удалился, твердо вознамерившись предоставить генеральному лейтенанту весомые доказательства его самодовольной глупости. И несколькими неделями позже его можно было увидеть в толпе светских бездельников, собравшихся в поразительно обставленном доме Калиостро на рю Сен-Клод.

Мистагог принимал посетителей в просторной сибаритской гостиной, деликатно подчеркивающей особый характер дарования ее владельца. Здесь во французской инкрустации и коврах Сирии и Исфахана встречалось искусство Запада и Востока, статуя Исиды символизировала мудрость древних, а консольный столик в стиле Людовика XV украшал бюст Гиппократа. Своих аристократических почитателей граф собрал сегодня с особой целью: отдать дань уважения мастерству знаменитого скульптора Жана-Антуана Гудона[15] и восхититься только что законченным им импозантным бюстом самого себя.

Среднего роста, крепко скроенный, с широкими плечами Атласа мистагог соединял в себе грубость калабрийского крестьянина и величие императора. Его наряд, однако, являл собой издевательство над эстетикой. Поверх ярко-красного жилета и таких же ярко-красных кюлот он надел серый бархатный камзол, богато расшитый золотом; дорогие испанские кружева украшали его воротник и запястья; бриллианты в великом множестве сверкали у него на груди, на пальцах и на застежках туфель, словно напоминая миру о том, что их владельцу известен секрет их изготовления. Черты его лица лишены были утонченности, но дышали храбростью и властностью, заставляя окружающих подчиняться. И в числе его последователей были не только фривольные, падкие на сенсации женщины, такие как мадам Полиньяк, де Шуазель, д'Авренкур и им подобные, поддавшиеся очарованию его красноречия, но и люди, занимающие высокое положение в обществе: князь-кардинал де Роган, принц де Субиз и еще дюжина не менее значимых фигур.

Как обычно в таких случаях, хозяин говорил об искусстве – говорил на своем итальянизированном, временами с трудом понимаемом французском. Он рассуждал о Леонардо, о Микеланджело и даже о Праксителе так, словно в предыдущих воплощениях был знаком с ними. Он изрекал высказывания, которые приписывал то одному, то другому; раскрывал доселе неизвестные секреты, словно намекая, что лично наблюдал за их рабочими приемами. Этими откровениями он буквально зачаровывал своих слушателей, которым начинало казаться, что его знания не имеют границ.

В Гудоне, заявлял он, по-дружески обнимая за плечи смущенного скульптора, вновь воплотился дух Донателло, – чем фактически намекал, что француз стал реинкарнацией флорентийца. Как и Донателло, утверждал он, Гудон обладал сверхъестественным умением вдохнуть жизнь в мертвую бронзу или мрамор. Он напомнил своим пораженным слушателям, что, когда папа Климент увидел сотворенную Гудоном из мрамора статую святого Бруно, то воскликнул: «Если бы не картезианский обет молчания, он бы заговорил».

– И то же самое можно сказать об этом, – продолжал он, театральным жестом указывая на бюст самого себя.

В этом, по крайней мере, он был прав, подумал де Базанкур. Изваянная Гудоном голова казалась настолько одушевленной, что, будь она раскрашенной, ее и впрямь можно было принять за живую.

С удивительной проницательностью и доходчивостью Калиостро затем принялся рассуждать о разнице между искусством, приводя в пример Гудона, и обычным ремесленничеством, также упомянув при этом несколько имен, а чтобы лучше проиллюстрировать свои слова, он продемонстрировал несколько причудливых восковых масок, которые Гудон создал по его просьбе. Среди них имелась и посмертная маска Руссо, при виде которой у многих из присутствующих по спине пробежал холодок, а принц де Субиз произнес: «Это, кажется, вовсе не маска. Похоже, скорее, на настоящее лицо, срезанное у мертвеца».

Затем Калиостро принялся подробно рассуждать о греческом и римском искусстве, далее затронул ряд других аспектов римской жизни, подавая все это, как свои воспоминания, что очаровывало его последователей и раздражало скептика де Базанкура.

Впрочем, агент генерального лейтенанта нашел бальзам, способный унять его раздражительность, – графиню Калиостро. Вот уже месяц, как он ухаживал за ней, невзирая на скандальность своего поведения. Впрочем, муки совести редко терзали месье де Базанкура, а если речь шла о женщине – то вообще никогда. К своему несчастью он был наделен столь горячим темпераментом, что ощущал радость жизни лишь тогда, когда приносил себя в добровольную жертву на алтарь Афродиты. Возможно, он уверил себя в том, что сумеет проникнуть в тайны Великого копта благодаря близости с графиней, но, вероятнее всего, именно красота Серафины де Калиостро столь сильно подействовала на его чувствительную натуру, что ради нее он готов был, как говорится, пуститься во все тяжкие. И прогулки по Кур-ла-Рен он теперь совершал не в элегантном фаэтоне, как ранее, а верхом, чтобы иметь возможность наслаждаться обществом Серафины де Калиостро, частенько выезжавшей по утрам в дамском седле. Он и сам не заметил, как его неуемные ухаживания приблизились к той стадии, за которой неизбежно последовало бы выяснение отношений, не говоря уже о том, что они стали привлекать стороннее внимание. И эта интрижка, по мере ее развития, не только уводила его все дальше от цели, которую он изначально преследовал, но и вообще грозила поставить на ней крест. Вспоминая об этом, он всякий раз уверял себя, что всего лишь ждет подходящего случая, что, как на охоте, не должен вспугнуть птицу раньше времени. И так случилось, что очевидный шанс представился ему в тот момент, когда, слушая Калиостро, он оперся о кресло, в котором она сидела.

Прогулки он теперь совершал не в элегантном фаэтоне, как ранее…

Повествуя о древнем Риме и римлянах, граф не мог обойти вниманием фигуру Понтия Пилата.

– Дело в том, – гремел его зычный голос, – что он бы не тем человеком, который требовался в Иудее. Римская толерантность в его характере была испорчена римской гордостью. Его воззрения были слишком узки, чтобы воспринять идеалы – в данном случае еврейские, – отличные от тех, которые разделял он сам, – необыкновенные глаза чародея, обычно столь яркие и притягательные, словно затуманились воспоминаниями. – В тот роковой день я предупредил его, что если он умоет руки, то навсегда покроет позором память о себе. Как сейчас я вижу его – одетого в пурпурную тогу, пригожего дородного мужчину, само воплощение спокойной властности, – на глазах у завывающей грязной толпы склонившегося над серебряным тазом, протянутым ему коленопреклоненным рабом. Но увы! Увы! Если бы он послушал меня – и если бы того желал Великий Архитектор Вселенной – сколь иной оказалась бы вся наша история.

Он вздохнул и, словно в ответ ему, шепот испуга волной пробежал по толпе его слушателей. Но уже в следующее мгновение чары словно развеялись, и нестройный шум голосов заполнил гостиную. Под его прикрытием де Базанкур, не желая упустить свой шанс, негромко проговорил в самое ухо графини:

– Едва ли Божественная Воля состоит в том, чтобы человечество бесконечно стонало в цепях, выкованных Человеком. Всему бывает конец, и нет сомнений, что грядет всемирное освобождение людей, изнывающих под пятой тирании. Способствовать этому – занятие, достойное настоящего мужчины.

В его голосе звучала страстность, которую графиня прежде никогда не слышала. Она взглянула на него широко раскрытыми от удивления голубыми глазами, из-за оттенка которых устраивались дуэли.

– Вы застали меня врасплох, месье. Ваши чувства, это восприятие страданий человечества…

Он решил, что наживка схвачена и напустил на себя задумчивый вид.

– Возможно, моя натура не столь неглубока, как может показаться, а сам я не настолько закоснел в эгоизме, чтобы без содрогания созерцать царящие вокруг жестокость, несправедливость и тиранию. Но прошу простить мою откровенность, причиной которой стала несдержанность моих чувств.

– Эти чувства делают вам честь, – негромко произнесла она, продолжая разглядывать его. – И побуждают с бóльшим уважением относиться к вам.

Ободренный ее словами, он продолжал:

– Может ли тот, в чьей груди бьется горячее сердце, оставаться безразличным к творящемуся в мире злу? Пришло время, когда все неравнодушные должны объединиться с целью возродить наше общество.

Ее удивление еще более возросло.

– Вы это так понимаете? Что ж, возможно, вы не одиноки в своем понимании, – тут она еще больше понизила голос и доверительным тоном спросила: – Думаете, такой организации не существует?

Вопрос, как ему показалось, был не только риторическим.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричал он, словно услышав спасительную весть.

Его вспышка заставила ее вскочить на ноги. Тонкая и стройная, она встала рядом с ним и положила свою хрупкую руку ему на локоть, словно удерживая от оплошности.

– Ш-ш! Ни слова более. Не сейчас. К тому же на нас смотрит Мастер. – Она вздохнула. – Ревность – единственная человеческая слабость, гнездящаяся в этой великой душе. Но послушайте – завтра утром я поеду кататься. Если мы встретимся, то сможем продолжить наш разговор.

В тот день де Базанкур уехал с рю Сен-Клод в уверенности, что первый шаг к разгадке тайны сделан. Если он верно оценивал методы работы Калиостро, графиня должна была сообщить мужу, что в лице де Базанкура появился потенциальный прозелит, которого, возможно, следует посвятить в высшие степени египетского франкмасонства.

Плоды своих интриг он надеялся пожать утром следующего дня, когда, облаченный в свой лучший сюртук королевского синего цвета, отправился на долгожданную прогулку.

Он проскакал всю Кур-ла-Рен и успел уже подъехать к Буа, прежде чем заметил графиню. Как обычно, она была на горячем арабском скакуне белой масти, сопровождаемая на почтительном расстоянии Паскуале, сицилийским конюхом, преданность которого своей госпоже де Базанкур усердно подтачивал денежными подачками. Грациозность ее гибкой фигуры, ловкость, с которой она сидела на лошади, столь возбуждающе подействовали на него, что когда он догнал ее и поехал рядом, они говорили о чем угодно, только не о правах человека. И в радости общения с ней де Базанкур вновь забыл о поставленной перед собой задачей, позволив себе столь многое, что ей пришлось даже упрекнуть его.

– Разве ради этих глупостей мы сегодня встретились, месье?

– Глупостей! О, жестокая! Разве моя любовь – глупости?

– Вам нельзя говорить о любви, месье. Вы не понимаете, какие опасности навлекаете на себя.

– Они меня мало беспокоят…

– А должны бы. Вам следует помнить, что я – жена графа Калиостро. И сколь бы он ни был добр, мягок и божественно снисходителен, ему подвластны ужасные силы, которые было бы безумием разбудить.

Месье де Базанкур изобразил прилив сентиментальности.

– Да будь он самим повелителем молний, и будь в его власти поразить меня, это не остановит меня – муки, снедающие мою душу, должны излиться наружу. О, Серафина! Бездна бездну призывает. Глубина моей страсти не может оставить вас равнодушной.

– А должна, друг мой, должна! – сказала она и неожиданно серьезно добавила: – Ради нас обоих.

– Ах! Что я слышу! Почти признание.

– О нет! Ни в коем случае, – простонала она, чем придала совсем иное значение своим словам. Затем она постаралась взять себя в руки.

– Остановитесь, друг мой, – велела она. – И помогите мне быть сильной. Сегодня нам не до шуток. Сегодня нам следует думать не о себе, а о миллионах, стонущих в цепях рабства.

– О да, – вздохнул он, изумленный собственным нежеланием переступать порог, еще вчера казавшийся недосягаемым.

Возможно, именно благодаря противоречивости чувств, обуревавших его, результаты их беседы оказались весьма скромными. Не в силах одолеть возлюбленного в себе, он не нашел ничего лучшего, как в лоб, в самой неуклюжей полицейской манере, спросить:

– Но не вы ли собирались рассказать мне об обществе, созданном для искоренения этого зла?

Она повернула свою изящную головку и в упор взглянула на него.

– Разве я собиралась вам рассказать об этом? – с удивлением спросила она. – Вы слишком предаетесь мечтаниям, друг мой. Как я могу рассказать вам то, чего я не знаю?

– А разве вы не говорили, что такое общество существует?

– Нет, нет. Я спросила вас, думаете ли вы, что такого общества в наше время не существует. Это вполне возможно. Граф в своей великой мудрости считает, что всякое действие вызывает ответную реакцию. Когда зло начинает превалировать, вырабатывается и лекарство против него.

– И это все? – спросил он. – Разве эта священная работа, к которой я с радостью готов присоединиться, не является частью благой миссии Мастера?

– Я передам ему ваши слова. Без сомнения, он будет восхищен вашим альтруизмом.

Это был не тот ответ, которого он ждал. Но осторожность подсказывала ему не торопиться. Он уже достаточно сказал, и следующий ход должна сделать другая сторона.

На другой вечер в его квартиру на Шоссе д'Антен прибыл конюх графини Паскуале с запиской следующего содержания:

«Дорогой друг (нетвердым почерком, словно в ужасной спешке писала графиня), у меня большие неприятности и мне срочно нужна помощь. Если вы испытываете ко мне хотя бы половину чувств, в которых признавались, вы должны приехать немедленно. Серафина».

Этот крик о помощи заставил его сердце биться быстрее. И если прежде проявляемый им интерес к Серафине был – в зависимости от обстоятельств – то интересом полицейского, то интересом влюбленного, то теперь оба интереса слились воедино.

В дом на рю Сен-Клод его впустил не огромный негр в тюрбане, обычно выполнявший обязанности швейцара у Калиостро, а верный Паскуале, пригласивший месье немедленно проследовать к ожидающей его графине.

Он увидел ее – всю в белом, вышедшую к нему навстречу, – на тускло освещенной лестничной площадке. Когда Базанкур преодолел последнюю ступеньку, она бросилась к нему и безжизненно повисла у него на руках. Базанкур подхватил ее тонкое гибкое тело и, возбужденный этой близостью, столь жадно желаемой, но казавшейся недоступной, прижал к себе и поцеловал, почти машинально. Она задрожала всем телом, отвечая на его поцелуй.

– Вы любите меня, Арман? – прошептала она, впервые назвав его по имени. – Скажите это! Скажите же, ради Бога!

И слова, которые он прохрипел: «Я боготворю вас, ангел мой», определенно были произнесены не полицейским.

– Вы мне так нужны, – простонала она. – Скажите же, что я могу полагаться на вас. Верить вам.

– До самой смерти, – не раздумывая пообещал Базанкур, и собрался было вновь поцеловать ее, но она остановила его.

– Тише, мой друг. Подождите, – сказала она, высвобождаясь из его объятий. – Идемте со мной.

Она взяла его за руку и, нетвердо шагая, повела за собой, а он, подобно сомнамбуле, покорно последовал за ней.

Она открыла дверь в комнату с затянутой парчой стенами, тускло освещенную парой свечей в бронзовых подсвечниках. В середине комнаты он увидел большую кровать под балдахином из розового шелка. И нетрудно представить изумление и восторг Базанкура, когда рука, крепко державшая его запястье, потянула его к этой кровати, и он услышал нежный шепот: «Сюда, мой милый»

Подойдя к кровати, она взялась другой рукой за занавеску и на секунду замерла, словно в нерешительности. Затем она резким движением отдернула занавеску, и Базанкур, мгновенно протрезвев от охватившего его ужаса, буквально вырвал свою руку и шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть открывшуюся перед ним картину.

На кровати под смятыми простынями лежало тело Калиостро. Открытыми оставались лишь его руки и лицо, однако достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять не только то, что он мертв, – об этом говорили остекленевший взор его полуприкрытых, при жизни столь властных, глаз, свинцовый цвет лица и застывшая ухмылка на посиневших губах, – но и то, как он умер. Воскового цвета руки были сложены на его мощной груди и почти касались золотой рукоятки кинжала, воткнутого в область сердца, рядом с которым расползлось красноватое липкое пятно, слабо поблескивающее в полусвете оплывающих свечей.