Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг

Базанкур механически коснулся руки графа и содрогнулся всем телом, почувствовав ее холодную влажность. Граф, очевидно, был мертв уже несколько часов. Базанкур хотел было начать выяснять подробности его кончины, но графиня, сама побледневшая, как смерть, потащила его прочь и, встав между ним и кроватью, задернула занавеску, словно была не в силах выносить жуткое зрелище.

– Вы все видели, мой друг, – еле слышно прохрипела графиня. – Он хвастался, что ни сталь, ни яд не угрожают его бессмертию. Но он мертв! Мертв! – внезапно воскликнула она затем. – И принял смерть вот от этой слабой руки…

– Так это вы! – Базанкур в ужасе отшатнулся от нее, да так и застыл, слегка согбенный. – Это вы убили его? Вы!

Но еще больше поразил его ее ответ.

– Я сделала это из-за вас, Арман. И ради вас. Ради вашей чести, которую он оскорбил. Я не могла этого вынести, любовь моя. Я словно сошла с ума. И ударила, не зная, что делаю. Ему доносили о наших поездках. Он подозревал нас. Он обвинял нас в предательстве. Это я еще могла вынести. Но затем ревность подвигла его утверждать, что вы являетесь сотрудником де Крона, что я выбрала любовником информатора и шпиона. Этого я не стерпела. И вот… И вот… – Она запнулась на полуслове, всхлипнула и, пошатываясь, подошла к нему.

Он заключил ее в объятья, но сердце его словно помертвело. Она убила Калиостро, поскольку тот утверждал, что де Базанкур был полицейской ищейкой. Она убила его, потому что поверила де Базанкуру. Его охватил горький стыд от осознания того, сколь сильно он злоупотребил ее верой. Он чувствовал себя так, словно это его рука пронзила сердце Калиостро, и Базанкур-полицейский, проснувшийся было при виде мертвеца, уступил место даже не Базанкуру-влюбленному, а Базанкуру-сообщнику, растерянному и раскаивающемуся.

И только сейчас он, с большим опозданием, осознал, что, решив ухаживать за женщиной с тем, чтобы удобнее было шпионить за ее мужем, он неожиданно возбудил в ней страсть, ставшую для нее роковой.

– Что же делать? – простонал он, ударяя себя кулаком по лбу. – О Боже! Что теперь делать?

– Вы спасете меня, Арман? – простонала она. – Вы должны спасти меня. Должны.

Именно это он все время твердил себе.

– О, конечно. Но как? Как? У нас есть тело. А могло это быть самоубийством? – в неожиданном озарении воскликнул он. – Позвольте-ка взглянуть еще раз.

Он попытался оторвать ее от себя, но она помешала ему.

– Нет-нет. Я не вынесу этого! Я не смогу притворяться. Когда меня станут допрашивать, я непременно выдам себя. Я себя знаю. Я ведь слабая. Ужасно слабая, Арман. Он должен исчезнуть. Я скажу, что он уехал; был внезапно вызван за границу по каким-то делам, связанным с его высоким служением. Он и раньше загадочно появлялся и исчезал. Это всем известно. Никто сильно не удивится.

– Да, да, – нетерпеливо отозвался де Базанкур. – Но как? Как он исчезнет? Как нам избавиться от него?

– В этом мне нужна ваша помощь, – всхлипнула она. – Вы должны забрать его отсюда.

– Я! – ошеломленный, он отшатнулся от нее. – Забрать его отсюда? Забрать куда?

– Послушайте! Послушайте! – Она заломила руки. – Успокойтесь, Арман. Возьмите себя в руки. Послушайте. У вас есть фаэтон. Вы можете в нем увезти его, увезти за город и там избавиться от него. Бросьте в реку, и никто никогда не узнает. Только Паскуале. Он вам поможет. Ему я верю. Кроме Паскуале сегодня в доме нет слуг. Я все продумала. Вы должны это сделать, Арман, любовь моя. Вы должны сделать это ради меня, которая убила его ради вас. А потом, любовь моя, потом… потом я ваша.

Но это обещание ничуть не тронуло де Базанкура. Ужас сковал всякое желание в его сердце. Стремление помочь ей основывалось только на чувстве ответственности, которое она на него возложила за случившееся. Но даже здесь перед ним вставали почти непреодолимые трудности. Мог ли он надеяться незаметно вывести труп из Парижа? А мог ли незамеченным избавиться от него? Подумала ли она о том, что будет с ним, если его схватят? Но когда он, торопясь и задыхаясь, буквально закидал Серафину этими вопросами, ее ответ изумил его, продемонстрировав, сколь основательно она все продумала и взвесила.

Она указала на стоявший возле стены огромный, причудливо окованный железом итальянский свадебный сундук. Тело, сказала она, легко поместится туда и в нем доедет до какого-нибудь укромного места, рядом с которым протекает река, а еще лучше – до моста, по которому ночью никто не ходит. Там сундук можно будет сбросить в воду и навсегда забыть о нем.

В панике де Базанкур пытался спорить, отказываться, но, в конце концов, уступил ее увещеваниям, попросив лишь поскорее очистить сундук от содержимого, с тем, чтобы он смог уложить туда тело.

– Оставьте это мне, – сказала она. – В ваше отсутствие мне поможет Паскуале. Так мы сэкономим драгоценное время. Благослови вас Господь, Арман, любовь моя. Я знаю, что вы не подведете меня, – потихоньку подталкивала его к двери она. – Любая секунда промедления грозит разоблачением. Идите, идите, мой милый. Ради Бога, торопитесь! Поспешите же, поспешите! – Скрытое нетерпение добившейся своего графини неожиданно прорвалось наружу.

Но де Базанкур едва ли обратил на это внимание. Он ушел, пошатываясь, словно пьяный, и сокрушаясь по поводу того, сколь нелепо рухнули его планы вывести на чистую воду заговорщиков и поквитаться с месье де Кроном, и как любовные ухаживания, переплетясь с полицейской работой, сделали его соучастником в убийстве. И вот теперь из-за женщины, кажущейся по-младенчески невинной, но способной, тем не менее, вонзить кинжал по самую рукоятку в грудь своего мужа, он должен рисковать карьерой и самой жизнью. Что ж, если он благополучно выпутается из всего этого, урок пойдет ему на пользу.

Спустя час Арман де Базанкур вернулся на рю де Сен-Клод в своем роскошном фаэтоне. Все было готово к его приезду. Паскуале с непроницаемым лицом ждал в вестибюле возле итальянского свадебного сундука, превращенного в саркофаг. Графиня не появилась, чему де Базанкур в глубине души порадовался. Самым его горячим желанием сейчас было никогда более не видеть ее – что уж говорить об обещанной ею награде за исполнение этой грязной работы.

Он взмахнул кнутом, и экипаж покатил в направлении рю Сен-Дени, далее по Фобур-Сент-Оноре и, наконец, остановился перед закрытым воротами Рульской заставы. Властным, не допускающим возражений голосом де Базанкур потребовал немедленно открыть их.

Из караульной появился сержант. Фаэтон осветили фонарем, а затем последовали вопросы. Куда это месье собрался в такой час?

– Вам какое дело, приятель, – с негодованием отозвался де Базанкур. – Что за дерзость. Немедленно откройте ворота или горько пожалеете об этом.

– Я всего лишь исполняю свой долг, – спокойно возразил сержант. – Поступил приказ никого не выпускать из города без объяснения причин.

– О чем вы говорите! Какой еще приказ?

– Приказ от генерального лейтенанта его величества, да будет вам известно. Только что получен.

Базанкур закусил губу, но скорее от досады, чем от испуга. Типичное поведение де Крона, любителя донимать всех своими мелочными придирками.

– Такие приказы не имеют отношения ко мне, – с раздражением ответил он. – Я – Арман де Базанкур, сотрудник ведомства генерального лейтенанта и направляюсь в Сен-Клу по своим делам. Давайте открывайте. Я опаздываю.

Однако его повелительный тон не возымел никакого действия на сержанта. Свет фонаря упал внутрь фаэтона и заиграл на кованой отделке сундука.

– Что у вас здесь, месье? – невозмутимо спросил сержант.

– Ящик, болван. Разве не видно?

– О, это я вижу. А что в нем, простите?

– Что в нем? Мои вещи, разумеется.

– Не сомневаюсь. Но могу ли я увидеть их. Потрудитесь открыть ящик, будьте любезны.

– Открыть?.. – Базанкура внезапно пробрал холодный пот. – Клянусь, приятель, вы переходите границы ваших полномочий. Я сказал вам, кто я. И довольно! Открывайте ворота!

– Спокойствие месье! Спокойствие! Произошло ограбление. Нам велено никого не выпускать из Парижа без досмотра.

– О! Значит, теперь вы считаете меня вором! Ваше имя, сержант! Клянусь, вы у меня поплатитесь за это.

Его слова, похоже, вывели сержанта из апатии.

– Хватит! Довольно! – взревел он. – Выбирайте: вы откроете ящик, или я поступлю с вами, как с вором и отправлю к самому генеральному лейтенанту. Таков приказ. Немедленно открывайте ящик, если хотите попасть сегодня в Сен-Клу!

– И не собираюсь. Я сам доложу обо всем его превосходительству и увидите, что потом будет с вами.

Все его страхи испарились. Как только де Крон его увидит, все вопросы относительно багажа будут сняты. Не обвинит же генеральный лейтенант своего сотрудника в воровстве. Двое стражников уселись на проклятый сундук, и де Базанкур направил фаэтон в сторону рю Сент-Оноре, где проживал министр.

Хорошо знакомый де Базанкуру привратник-швейцарец немедленно отправил слугу к генеральному лейтенанту, и почти немедленно месье де Крон спустился на первый этаж к своему подчиненному.

– Что случилось, дорогой Базанкур?

Де Базанкур объяснил. Брови министра поползли вверх.

– В самом деле, друг мой, не проще ли было открыть ящик, чем брать на себя труд ехать сюда за моими рекомендациями.

– Возможно, да. Но какое унижение! Подвергнуть обыску меня, сотрудника учреждения вашего превосходительства.

– Будьте снисходительны к сержанту; не судите его строго, если он не поверил вам на слово. Откуда ему было знать, что вы – мой помощник. Конечно, мне бы тоже не понравилось, если бы простолюдин начал рыться в моих вещах. Я, вполне естественно, разделяю ваше негодование.

– Ваше превосходительство всегда столь снисходительны… Если вы отпустите этих стражников, я тоже готов избавить вас от своего присутствия.

– Конечно. Конечно. Но я вдруг подумал… – он запнулся и коснулся губы указательным и большим пальцем. – Не лучше ли все же осмотреть ящик. Не станете возражать, если я сам взгляну на его содержимое? Это пустая формальность.

– Вы? – ахнул Базанкур, да так и остался стоять с открытым ртом.

– Было ограблено влиятельное лицо, – извиняющимся тоном объяснил де Крон. – Этот человек очень расстроен и сейчас находится здесь, в моем доме, ожидая результатов принятых мною мер. Давайте откроем этот злосчастный ящик, дорогой Базанкур, и через пять минут вы сможете продолжить свое путешествие.

Де Базанкур окаменел. Тень виселицы замаячила перед ним. Тем временем де Крон подошел к двери, отдал необходимые распоряжения и, потирая от удовольствия руки, вернулся обратно.

– Никто не сможет сказать обо мне, что тот, кто издает законы, их же и нарушает, – разглагольствовал он. – Я должен видеть, что мои распоряжения выполняются. Но это простая формальность, мой дорогой друг. Простая формальность.

Мысленно Базанкур от всей души проклинал этого крючкотвора, тупо следующего малейшей букве своих бессмысленных распоряжений.

И он только вытер свой вспотевший лоб, когда двое стражников внесли ящик, пошатываясь под его тяжестью.

Де Крон велел им удалиться и секунду молча разглядывал сундук.

– Знаете ли вы, что по описанию он удивительно похож на украденный кофр? Не удивительно, что сержант был так настойчив. Впрочем, откройте его и покончим с этим делом.

– Открыть? – Базанкур побледнел как мел. – Но у меня… у меня нет ключа, – сказал он, осознавая, сколь беспомощно-наивно прозвучала чистая правда.

– У вас нет ключа? От собственного сундука? Однако, друг мой! – Министр пристально посмотрел на него и вновь потеребил губу. – Хм-м! Ах! Это уже интересно.

Он вновь подошел к двери, отдал распоряжение швейцарцу и стал ждать, а де Базанкур, на грани обморока, прислонился к стене возле камина.

За дверью послышались быстрые шаги и остановились на пороге. Когда же месье де Крон наконец повернулся, в руке он держал ключ. Затем он подошел к сундуку и склонился над ним.

– Подходит! – вскричал он. – Очень странно.

Замок щелкнул, генеральный лейтенант выпрямился и отбросил крышку.

Де Базанкур рванулся к сундуку, и крик ужаса замер у него на устах. А месье де Крон тем временем снял покрывало, прятавшее содержимое сундука и с любопытством принялся рассматривать хранившиеся там вещи: вазу для сервировки обеденного стола, поднос, серебряный кубок, пару массивных подсвечников, еще один поднос и много другого серебра, все тщательно обернутое тканью во избежание звона.

Потрясенный де Базанкур не верил своим глазам. Каким чудом, спрашивал он себя, такое могло случиться? Какая магия трансформировала труп убитого Калиостро в груду столового серебра?

– Вы здесь, месье граф? – позвал де Крон. – Входите, месье. Входите.

И тут, в довершение к уже случившимся чудесам, на пороге появилась дородная фигура Калиостро. Того самого Калиостро, чье мертвое тело час назад де Базанкур видел собственными глазами и чью мертвенность ощущал своей рукой. Граф, с высоко поднятой головой, облаченный в свой серый бархатный кафтан со сверкающей бриллиантовой звездой – на том месте груди, где только что торчал кинжал – не спеша приблизился к ним. Под мышкой он держал свою треугольную шляпу с перьями, и его смелые, магнетические глаза смотрели строго.

Ошеломленный донельзя де Базанкур попытался убедить себя, что бредит. Словно во сне он услышал голос де Крона.

– Будьте любезны, удостоверьтесь, что это ваша собственность, месье граф. Впрочем, в этом мало сомнений, если ваш ключ подошел к замку.

– Per Bacco! – громыхнул низкий голос. – Полагаю, это достаточно веское доказательство. А сам сундук находится во владении месье де Базанкура – как я и предсказывал, заметьте, ваше превосходительство. И напрасно вы не хотели верить моему ясновидению.

Де Крон посмотрел на своего помощника взглядом, начисто лишенным расположения, и только тут де Базанкур понял, что его былое дружелюбие было всего лишь игрой кошки с намеченной в жертву мышью.

– Без сомнения, этому должно быть объяснение, – холодно-формальным тоном произнес его превосходительство. – Надеюсь услышать его. Надеюсь, месье де Базанкур.

– Но… но… – Базанкур с трудом мог справиться со спазмом, перехватившим его горло, – я столь же изумлен, как и вы, ваше превосходительство. Тут какая-то ошибка. Этот ящик… – Он замолчал, не зная, что сказать.

– Этому должно быть объяснение

– Ошибка! – загремел Калиостро. – Ах, черт побери! И впрямь ошибка, – он встал, широко расставив ноги, перед несчастным агентом полиции и в типичной для него манере продолжал, высокопарно-назидательно:

– Я достаточно понимаю человеческую натуру и человеческие слабости, чтобы простить вам ухаживания за моей женой. Ее красота кружила головы куда более пустые, чем ваша. И я понимаю, сколь велика сила соблазна для человека, пребывающего в нужде, а потому могу простить вам воровство. Но я не могу простить вам то, что вы ухаживали за моей женой всего лишь с целью пробраться в мой дом и стащить мое серебро.

– Это неправда! – в отчаянии вскричал де Базанкур.

– Неправда? – Огромные глаза Калиостро еще больше расширились. – А каким другим способом мое серебро могло попасть к вам? Вы можете объяснить? Если да, то месье де Крон выслушает вас. Расскажите ему свою версию.

Конечно, де Базанкур мог все объяснить, но только отчасти. Выходившее за рамки его понимания воскрешение мертвого Калиостро объяснялось, как будто, только одним – мистагог, согласно его собственным утверждениям, обладал даром бессмертия. Но можно ли поверить такому бреду? И даже если можно, то это не отменяло его, Базанкура, соучастие в убийстве.

Он прекрасно сознавал, что Калиостро издевается над ним, равно как сознавал и причины, по которым он это делает.

Прознав каким-то образом про связь Базанкура с полицейским ведомством и догадываясь об истинных целях его миссии, мистагог при посредничестве низкой предательницы Серафины решил уничтожить его. Все было ясно, как божий день. Но как объяснить воскрешение Калиостро? Об этом Базанкур много размышлял впоследствии, вновь и вновь вызывая в памяти лицо свинцового оттенка, остекленевшие глаза, застывший оскал, восковые руки, столь холодные при прикосновении. А затем его словно озарило. Восковые руки. Воск. Он сразу вспомнил восковые маски работы Гудона, особенно посмертную маску Руссо, о которой де Субиз сказал, что она похожа на срезанное с мертвеца лицо. Вот оно, решение загадки.

Базанкур, как и было сказано в самом начале, не был лишен дара проницательности, и будь его характер более уравновешенным, он стал бы украшением профессии, с которой навсегда распрощался.

Энтони Уайлдинг

Роман

Глава I

Море по колено

– Глотни-ка, приятель! – выпалил мистер Уэстмакотт и подкрепил свою грубость еще одной дурацкой выходкой: выплеснул содержимое своего бокала прямо в лицо мистера Уайлдинга, предложившего тост за прекрасные глаза его сестры.

В комнате воцарилось напряженное, выжидательное молчание. В неярком свете свечей поверхность овального стола, за которым собралось ровно двенадцать человек, напоминала глубокий, темный водоем, а серебряная и хрустальная утварь словно плыла по поверхности, отражаясь в ней.

Сэр Роланд Блейк прикусил нижнюю губу, его цветущее лицо чуть побледнело, а взгляд проницательных голубых глаз стал еще пронзительнее. Кривая усмешка исказила черты лица старого Ника Тренчарда, и его смуглые пальцы, длинные и скрюченные, беспокойно забарабанили по столу. Обычно миролюбивый, дородный лорд Джервейз Скорсби побагровел от ярости; остальные, в том числе двое затаившихся в темных углах комнаты лакеев, раскрыв рты, глазели кто на мистера Уэстмакотта, кто на мистера Уайлдинга.

Последний же остался невозмутим, и на его меланхоличном, аристократически узком лице, с которого стекали капли вина, блуждала тень.

Мистер Уайлдинг был высок, очень худощав и элегантен. У него хватало вкуса не прятать под париком свои блестящие темно-каштановые волосы, а карие, чуть раскосые глаза под тяжелыми веками придавали ему надменный вид. Ему было слегка за тридцать – и столько же гиней стоили брабантские кружева, насквозь промокшие и полностью пришедшие в негодность, и теперь на его груди, около сердца, расплывалось темное пятно, окрашивавшее в цвет крови его голубой сатиновый камзол.

Невысокий коренастый Ричард Уэстмакотт, почти бесцветный блондин, угрюмо смотрел на него своими блеклыми глазами и ждал. Лорд Джервейз первым нарушил молчание – и сорвавшееся с его уст проклятье было столь же неожиданным, как если бы его произнесла женщина.

– Черт побери! – гневно зарычал он, обращаясь к Уэстмакотту. – Как вы могли позволить такое в моем доме! Немедленно просите прощения, молодой человек!

– Куда торопиться – он ведь не на кладбище собрался, – недобро усмехнулся мистер Тренчард, взглянув на него, и тон, которым были произнесены эти слова, привел всех присутствующих в замешательство.

– Я думаю, – подчеркнуто дружелюбно сказал мистер Уайлдинг, – что мистер Уэстмакотт поступил так всего лишь потому, что неправильно понял меня.

– Наверняка, наверняка, – поддакнул мистер Тренчард, за что получил тычок в бок от своего соседа, сэра Роланда.

– Я прекрасно понял вас, сэр, – поспешно, словно в пику мистеру Тренчарду, ответил Ричард, и в его голосе прозвучало презрение.

– Ха! – причмокнул неугомонный мистер Тренчард. – Он и в самом деле хочет умереть. Что ж, не будем ему мешать.

Но мистер Уайлдинг, казалось, собирался продемонстрировать собравшимся, насколько велико его терпение. Он медленно покачал головой.

– Нет-нет, – повторил он. – Мистер Уэстмакотт, вы, вероятно, думаете, что я недостаточно корректно упомянул имя вашей сестры, не так ли?

– С меня довольно того, что вы его упомянули, – охрипшим от выпитого голосом вскричал мистер Уэстмакотт. – А я ни при каких обстоятельствах не намерен позволять вам произносить ее имя.

– Он пьян! – с негодованием воскликнул лорд Джервейз.

– Неудивительно, что теперь ему море по колено, – вставил мистер Тренчард.

Мистер Уайлдинг наконец-то опустил свой бокал, который до сих пор держал в руке, оперся кулаками о крышку стола и, чуть наклонившись вперед, многозначительно произнес:

– Мистер Уэстмакотт, я думаю, вы напрасно ищете ссоры со мной. Вы вели себя вызывающе, однако я дал вам возможность забрать ваши слова обратно, которой вы, увы, до сих пор не воспользовались.

Если бы после этих слов кто-нибудь из присутствующих заподозрил мистера Уайлдинга в беспринципности, то это было бы большой ошибкой. Ничего подобного и в помине не было – просто мистеру Уайлдингу требовалось время, чтобы успеть обдумать происходящее. Поначалу безрассудная храбрость мистера Уэстмакотта, обычно робкого и застенчивого, удивила его. Но вскоре он догадался о причине столь необычного поведения молодого человека: тому было прекрасно известно о чувствах мистера Уайлдинга к его сестре, на которые последняя, однако же, ничем, кроме отвращения, не отвечала. В силу этого Ричард Уэстмакотт, вероятно, считал себя в безопасности, полагая, что из боязни окончательного разрыва с девушкой мистер Уайлдинг не отважится ввязаться с ним в ссору. Прочитав, словно в раскрытой книге, мысли юноши, мистер Уайлдинг подумал, что выбрал правильную линию поведения, и решил сохранять маску наигранного спокойствия, чтобы таким образом дать ему почувствовать себя в еще большей безопасности за бастионом своего родства с Руфью Уэстмакотт. А тот, разгоряченный выпитым вином, продолжал сыпать оскорблениями, на которые в иных обстоятельствах не отважился бы, пожалуй, и в мыслях.

– Кто это тут собирается брать свои слова обратно? – взглянув на мистера Уайлдинга, проговорил он с издевкой в голосе. – Разве что вы сами!

Он неестественно рассмеялся и огляделся вокруг себя, рассчитывая на одобрение присутствовавших при этой сцене. Но его не последовало.

– Вы слишком неосмотрительны, – строго укорил его лорд Джервейз.

– Он отнюдь не первый трус, который храбрится за столом, – высказал свое мнение мистер Тренчард, вызвав этими словами негодование сэра Блейка, но их внимание вновь привлек мистер Уайлдинг.

– Так что же я должен сделать? – дружелюбно спросил он, глядя в упор на юношу.

– Почистить то, чем я облил вас, – последовал бесшабашный ответ.

– Приехали, дальше некуда! – воскликнул Ник Тренчард и вопросительно взглянул на мистера Уайлдинга.

Увы, делая ставку на чувства мистера Уайлдинга к Руфи Уэстмакотт, ее брат не учел одного обстоятельства. Он не знал, что Энтони Уайлдинг, уязвленный ее насмешками, значение которых его чувствительная натура влюбленного многократно преувеличивала, дошел до того предела, за которым любовь и ненависть смешиваются настолько, что едва ли становятся различимы. Играя с Ричардом, как кот с мышью, мистер Уайлдинг увидел шанс отомстить Руфи Уэстмакотт за свое разбитое сердце. Если такой поступок и был недостоин джентльмена, то мистер Уайлдинг едва ли задумывался об этом сейчас, заманивая в ловушку ее любимого братца, при последних словах которого лорд Джервейз вскочил на ноги, все еще надеясь спасти ситуацию.

Примечания