Битва за небо

Пилот помог Джонсу и Алексею подняться. Островскому сразу же указали место среди грузов, в тесном, пропахшем рыбой грузовом салоне без иллюминаторов.

Спустя пару минут в салон заскочил Джонс, снова суровый и подозрительный.

– Сейчас сдую лодку, и полетим, – проинформировал он пассажира и немедленно исчез за дверью.

Оставшись в одиночестве, Островский постарался вспомнить технические характеристики «Альбатроса». Цифры упорно не желали вспоминаться, в голову лезли слова Джонса.

«Он вечно пытается создавать совершенные вещи…» Если Немо был конструктором субмарины, считает ли он совершенным свое творение? И какими возможностями должна обладать субмарина, чтобы удовлетворять требованиям этого человека, если устройство, способное произвести революцию в техническом деле, он считает недостаточно универсальным?

Удивительно мягко загудели скрытые за переборкой двигатели. Услышав этот звук, Алексей понял, что все его знания технических характеристик «Альбатроса» яйца выеденного не стоят. Перестроенный гидроплан сохранил от прежней модели только внешние очертания. Очевидно, Немо – или кто там еще у них гениальный изобретатель – не захотел возиться с аэродинамическими формулами, а просто воспользовался готовым решением.

Между прочим, засекреченным, напомнил себе Островский. Как в Британии, так и у нас. А чтобы так точно воссоздать черты «Альбатроса», требовалось откуда-то достать чертежи, а не только описания, как это удалось сделать российской разведке. Рука Британии или шпионаж? В пользу второй версии говорило то, что Платон Эдуардович тоже жаловался на утечку сведений в пользу Немо. Хорошо еще, что мотивы владельца субмарины более или менее прояснились. Скорее всего, он тоже революционер-республиканец. Подобное притягивает подобное. Разбойничая в Тихом океане, он готовит почву для восстания против японцев – в протекторат не текут волны китайских переселенцев, не перевозится тяжелая военная техника… Только как Немо думает разобраться с интересами Британской империи? Ведь без поддержки сильной Японии Калифорния продержится в лучшем случае пару месяцев…

Дверь в кабину пилота со скрипом распахнулась, и перед Островским снова возник Дэвид Джонс.

– Под скамьей, на которой ты сидишь, есть ларь, открой его.

На дне ларя нашелся знакомый по синематографической записи рюкзак-шар.

– Залезай внутрь, – скомандовал Джонс. В его правой руке немедленно возник пистолет.

– Внутрь чего? – Алексей изо всех сил старался изображать неведение.

Пока что у него вроде как получалось, но волна страха все равно окатила его с ног до головы. Надо постоянно быть начеку, ему не доверяют, и это понятно. Должно быть, каждый прибывающий в расположение Немо подвергается таким проверкам. Но, господи как же это сложно – помнить о том, что ты, согласно своей роли, не мог узнать и не знаешь!

– В ларе лежит емкость из специальной водонепроницаемой ткани, – внимательно следя за Алексеем, объяснил Джонс. – Тебе нужно туда залезть.

Алексей не стал задавать лишних вопросов. Станешь много спрашивать, примут за шпиона уже по другой причине – лишние вопросы на то и лишние, чтобы оставлять их при себе. Специально для Джонса он изобразил неуверенность, расправляя шар, допустил пару ошибок и вроде бы не переиграл. Сомнения закрались в душу, когда Джонс быстрым движением застегнул за ним клапан.

– Ты мне не понравился, – признался бледнокожий, отпихивая в сторону тяжелый деревянный ящик. – Очень уж подозрительно ты появился, Алекс. Паромобиль Мэтта опять же… Он же свою машину никому не доверяет – так отчего не зашел погостить? Так что извини, дорогой, – тебе придется немного поплавать.

Рука бледнокожего нащупала на переборке короб с рычагом. Возникшее отверстие поглотило шар с разведчиком, попыталось проделать подобный трюк с отодвинутым ящиком, но Джонс придержал ящик ногой. До воды было всего полтора метра, гидроплан никуда не двигался, так что брызг почти не было.

Связываться с блэкджеками Мэтт не любил. С одной стороны, конечно, революция – дело, для которого все средства хороши. Даже связь с преступным кланом сумасшедших психотехников, непонятно как выжившим в протекторате после перемирия сицилийской мафии и якудза. С другой стороны – от людей, почитавших за великого учителя самого Джека-Потрошителя, можно было ожидать чего угодно. Сколько людей, думавших, что блэкджеки относятся к нему положительно, нашли свою смерть на их черном алтаре? А эта их манера назначать местом для важных встреч городское кладбище? Тот, кто вне закона, был вынужден – на свой страх и риск – определять временем встречи полночь, чтобы свести число свидетелей их бесед к минимуму.

И все же иного выхода у Мэтта по большему счету не было. С «психами», обманувшими Рейгана и поставившими под угрозу все дело революции, следовало разобраться как можно скорее. Самым обидным в этой истории оказалась сумма, которую запросили блэкджеки, – триста фунтов стерлингов. Как будто нарочно.

– Я еще раз повторю, они опасны, – говорил Мэтт, стоя перед тремя старейшинами блэкджеков. – Мои люди опознали в них тех, кто уцелел после нападения на машину императорского представителя.

Старейшины даже не пошевельнулись, хотя Мэтт превосходно помнил, что в последнее время клан серьезно сократился. Последней известной Мэтту потерей стала смерть психотехника, прикрывавшего от внешних воздействий человека, стрелявшего возле дворца по паромобилю.

Иногда отсутствие видимой реакции приводило клиента блэкджеков в бешенство. О том, что он перешел грань допустимого, человек узнавал на своей шкуре, когда во время прогулки неосторожно лишался пальцев, ушей или глаз. Сейчас Мэтт вплотную приблизился к тому, чтобы испытать что-то похожее на себе.

– Если разделаетесь с ними меньше чем за двадцать четыре часа, получите от меня премию, – под воздействием трех пар внимательно следящих за ним глаз объявил Мэтт. – Вот вам задаток.

Банкноты вырвались из рук революционера, проплыли по воздуху и скрылись в необъятных рукавах старшего блэкджека.

Не проронив ни звука, старейшины развернулись и скрылись за склепом. Аудиенция была окончена, охота на комиссаров началась.

Аэродром в Сан-Франциско был знатный, больше гатчинского раза в три. Правда, Дмитрий, поймав мои восторженные эмоции, тут же объяснил, что тут виновата война. В довоенные времена аэродромов было четыре, да и размерами они не блистали. Когда же британцы напали на протекторат, три аэродрома отдали под военные дирижабли, а гражданские корабли стали сажать на четвертом, который располагался таким образом, что обеспечивать на нем режим секретности было совсем уж нереально. Этот аэродром сначала увеличили вдвое, затем стали добавлять причальные мачты без какого-либо предварительного плана, размещая ангары и газохранилища уже постфактум, рядом с этими мачтами. Спрос рождает предложение, наглядная иллюстрация.

«Зенон» хотя и считался военным кораблем, чести размещаться на военных аэродромах не удостоился. Японцы не доверяли иностранцам, и ни один дирижабль без императорской эмблемы не приземлился бы на их военных базах. Держать же вооруженный корабль на видном месте не пожелала администрация гражданского аэродрома. Разумеется, все надлежащие извинения были произнесены, однако факт оставался фактом – дирижабль, представляющий международную Комиссию, располагался в самом дальнем конце, среди малотоннажных каботажников техасских и мексиканских торговцев.

Предложение нанять паромобиль или рикшу мы, не сговариваясь, отвергли. Паромобиль – памятуя о происшествии возле дворца протектора, рикшу – из нежелания утратить мобильность. Порою даже секунды может оказаться достаточно, чтобы чего-то не успеть, – выбраться из коляски рикши меньше чем за четыре секунды не смог бы ни один из нас, мы это проверили еще утром, когда заблудились в городе – один экземпляр карты Сан-Франциско остался у Островского, другой лежал в гостинице.

– Нам придется отправить «Зенон» с сообщением для Комиссии, – рассуждал Дмитрий, пока мы проходили под гондолами бразильских транспортников. – Ночевать в гостинице мы тоже не можем – там найти нас проще простого. Остается вернуться в ночлежку для малоимущих…

– …или угнать паромобиль, – высказал я появившуюся только что мысль. – Вряд ли революционеры додумаются обыскивать каждую машину. В паромобиле тепло – там ведь есть котел, мы сможем свободно перемещаться по городу.

– Идея интересная, – признал напарник. – Только машину ведь будут искать, обратятся в полицию. Вряд ли в протекторате много гражданских машин.

– Можно взять не гражданскую машину, а, скажем, машину общественных служб, – заметил я и тут же осекся. Если в протекторате введено военное положение, на нас моментально натравят военную полицию, подключат контрразведку – может получиться недурственный международный скандал.

– Все равно идея интересная, – утешил меня Дмитрий, высматривая корпус «Зенона».

Вокруг причальной мачты авиаторы выставили караул, все как положено. Документов при себе у нас, разумеется, не было. Ни документов, ни мечей, однако Дмитрия узнали, отдали ему честь.

На борту курьера обязанности кока исполнял судовой врач, поэтому перед завтраком я успел переодеться и даже набросать короткое письмо сэнсэю. Пусть знает, что со мной все в порядке, что его ученик честно служит Отечеству и пока что репутацию мариенбургской психотехнической школы ничем не запятнал.

– Через неделю нога будет в полном порядке, – уведомил врач, появляясь в кают-компании с подносом. – Мазь я составил, гипнотическую установку на самоисцеление дал. Если не заниматься акробатикой, не бегать и не использовать Мастерство на посторонние вещи, может пройти дня за четыре. Так что, Дмитрий Никанорович, окажите любезность – поберегите себя какое-то время. Ей-богу, не пожалеете.

Напарник, прихромавший из каюты врача пятью минутами раньше, сокрушенно вздохнул и выразительно посмотрел в потолок. Дескать, все во власти Господа. Даст Бог, поберегу, но гарантий никаких не дам.

Врач тоже был «психом», а потому обошлось без лишних слов. Просто сошлись взглядами и лаконично кивнули.

Завтрак, кстати, оказался необычайно вкусным. То ли после ночных приключений, то ли кто-то из экипажа закупил на местном рынке свежих овощей. Пока мы ели, на «Зеноне» проверяли такелаж, замеряли давление гелия в газохранилище. Помощник капитана убежал в диспетчерскую, оформлять разрешение на вылет, а сам капитан сидел напротив нас и по второму разу выслушивал рассказ о сторонниках Немо.

– Удивительно, но вы справились меньше чем за сутки, – пробормотал он, когда наше красноречие иссякло. – Дипломаты будут особенно благодарны. Скудность информации по Немо заставляла подозревать коллег в сокрытии или, еще хуже, – в двойной игре. А теперь, когда стало известно, что в океане разбойничают американские повстанцы, половина проблем исчезает сама собой.

– Я даже больше скажу! – продолжил он с растущим воодушевлением. – Теперь мы подведем флот к Сан-Франциско и потопим этого пирата. Против гражданских судов или из засады Немо еще грозен, но что ему удастся сделать против целой эскадры кораблей? Да ровным счетом ничего!

– Кто знает, когда Немо решит вновь пополнить припасы, – с горечью произнес Дмитрий. – Мы не знаем, сколько раз за последнее время он тут появлялся. А если раз в месяц? Позволить пирату целый месяц топить корабли мы тоже не можем. Пускай подозрения в нарушении международных соглашений с России сняты, но выйти из комиссии мы уже не вправе.

– Путь до расположения комиссии занимает трое суток. Я прикажу соорудить самый скоростной вариант Воздушной Ловушки и ни на секунду не выведу ее из форсажного режима, – пообещал капитан. – Если Немо сегодня ночью пребывал возле Калифорнии, у нас появляется шанс его перехватить. Скорее всего, он пойдет на северо-запад, к Алеутским островам. Самое оживленное морское движение сейчас проходит именно там. «Зенон» вернется за вами при первой же возможности.

Мы пожелали капитану удачи, должным образом экипировались и спустились на бетонные плиты аэродрома. Помощник капитана к тому моменту уже вернулся с необходимыми бумагами. Здесь, где всем заправляли японцы, проблем с оперативным получением разрешения не возникало. Статус корабля международной комиссии предоставлял «Зенону» приоритетное право на взлет.

– Тебе ничего не кажется странным, Коля? – прошептал Дмитрий, когда мы, устроившись в тени гондолы соседнего дирижабля, наблюдали за тем, как «Зенон» отрывается от причальной мачты, набирает высоту и, отлетев на положенное расстояние, формирует Воздушную Ловушку.

– Помимо того, что ты об этом спрашиваешь… – Я позволил себе легкую улыбку, скорее для снятия собственного нервного напряжения, нежели для демонстрации хорошего настроения. – Помимо этого, мне кажется странным все. Практически все.

Чай пили молча, контролируя каждое движение, подчищая все свои Намерения – только ради того, чтобы предстоящая беседа не была омрачена атмосферой безнадежности.

– И все же… – произнес Поликарп Матвеевич, когда самовар опустел.

Вместе с его Намерением это означало: «Не может быть, чтобы все было так плохо. Наверняка имеются какие-то детали, позволяющие оставаться оптимистами. Ведь существует же пророчество и связанные с ним надежды».

– Поздно… – в тон ему ответил профессор Воронин.

В отличие от остальных он пил не чай, а специальный отвар из алтайских трав, поддерживающий силы и позволяющий восстанавливать внутреннюю энергию намного быстрее обычного.

Чтобы передать точный смысл ответа на бумаге, следовало бы написать следующее: «Я опасаюсь, что наша роль в предотвращении катастрофы сводится к одному только наблюдению. Мы выполнили свою часть миссии, вырастили и выпустили учеников, которым суждено осуществить пророчество, спасти Россию от гибельной войны. Теперь они либо справятся, либо потерпят поражение. Нам остается только молиться за них».

– Все равно! – упрямо возразил третий собравшийся из своего темного угла.

В его Намерении читался открытый вызов всем обстоятельствам, готовность идти вопреки всему, что могло бы помешать их общему делу. «Я уверен, что наша роль не сводится к одному лишь наблюдению, – говорило его Намерение. – Будь оно так, мы бы оставались в неведении, поскольку судьбе, Богу или чему-то еще, создавшему эту ситуацию такой, какая она есть, незачем было обременять нас бесполезным знанием. Вы видите в возможности наблюдать за осуществлением пророчества воздаяние за труды, быть может, кару за совершенные ошибки, но это не так. Знание не дается без цели, если у нас есть знание – мы вооружены».

Воронин посмотрел на третьего участника беседы и покачал головой. Кроме него и Ксении, никто в Мариенбурге футуроскопического горизонта событий не видел, никто не чувствовал того, что несло с собой детерминированное будущее. Можно ли бороться с неизбежным, если оно заведомо настроено против тебя?

– Эндшпиль, – выдохнул Сергей Владимирович, повторно прикладываясь к отвару. Горечь напитка оттенила излучаемое Намерение, придала ему большую выразительность.

«История мира, – утверждало Намерение профессора, – напоминает шахматную партию, подходящую к концу. Приближается третье тысячелетие – мистическое время, чреватое вторым пришествием, Армагеддоном и сменой эпох. Надвигающуюся однозначность будущего можно сравнить с таким положением на доске, когда обе стороны делают только вынужденные ходы. Любое неверное движение приводит к мату на следующем же ходу. Партия вступила в завершающую стадию, но мы не гроссмейстеры, чтобы знать, чем все закончится. Вмешиваться поздно – мы должны быть благодарны нашему общему сэнсэю, который предвидел сложившееся нынче положение два десятка лет назад. Он был гроссмейстером. Мы – нет».

– Когда? – задал вопрос Поликарп Матвеевич, готовясь к тому, что профессор может сказать «завтра» или даже «через час».

– Неясно, – поморщился Воронин не от принимаемого напитка, а от воспоминаний о будущем. – Неравномерно. Странно даже.

«Кого-то накроет через неделю, кого-то позже. Может быть, есть люди, которых фактор фатума уже обуздал, только мы об этом не узнаем никогда».

– Ксения? Николай? – не унимался человек в темном углу. – Дмитрий?

– Дмитрия увидеть не удалось, – выдохнул профессор. – Я не рискнул, слишком опасно, а Ксения с ним не знакома. Будущее Ксении сумбурно, но все вариации сходятся в одну линию тогда же, когда фактор фатума накрывает Николая.

«И мне страшно за ученицу. Не исключено, что это событие может вновь повергнуть ее в коматозное со стояние, но теперь уже безвозвратно».

– Мне не удалось определить время, когда это наступит, – нехотя продолжил Сергей Владимирович, после того как изучил Намерения Архипова и гостя. – Не с чем сравнить, к тому моменту почти весь мир окажется в зоне детерминированного времени. Мы, например, не сможем даже наблюдать. Мне придется заблокировать свои футуроскопические способности наркотиками или сойти с ума.

Поликарп Матвеевич вспомнил сообщение о массовом самоубийстве футуроскопистов и содрогнулся. Господь был милосерден к нему и талантом видеть будущее не одарил. Или это вовсе даже не милосердие? Ведь если пророчество не исполнится – наступят темные времена, Россия погибнет, а он, глава психотехнической школы, будет не в состоянии что-либо изменить. Отведи от нас фатум, Господи, не лишай благословенной свободы выбора. Будь милосерден…

– Все равно! – повторил человек в темном углу. Теперь эта фраза звучала как боевой клич. Чувствовалось, что выражаемая этими словами позиция тверда и незыблема.

Черный платок падал неестественно быстро. Складывалось впечатление, будто к его углам привязаны тяжелые камни, хотя на самом деле это было не так. Падение платка ускоряла Воздушная Ловушка, простая, но надежная и почти не требующая энергетической подпитки.

Начальный момент, когда платок только отделился от водосточной трубы, я упустил из виду. Я внимательно отслеживал все, что происходило в горизонтальной плоскости улицы, а вот наверх смотреть все-таки забывал. Сказывалось отсутствие опыта, ведь прежде на меня не охотились сумасшедшие американские революционеры.

Там, где разум просчитывал ситуацию, сработали рефлексы. Благодаря им катана стремительно вылетела из импровизированных ножен, взлетела над моей головой и парировала удар, который должен был меня прикончить.

Краем глаза я заметил, что у моего напарника те же проблемы, но помочь ему был не в состоянии. Вслед за первым ударом последовал второй и третий, мне пришлось уйти в глухую оборону.

Когда на тебя нападают с мечом – есть всего три выхода: обнажить свой меч, попытаться обмануть судьбу и выстрелить от пояса прямо в лицо нападающему, желательно сразу из двух стволов – так надежнее. Третий способ – умереть с достоинством, так и не оказав сопротивления, нам не подходил никак.

Самое противное в ближнем бою с другим «психом», невозможность резко отступить на два шага, выхватить пистолет и поразить противника выстрелом в упор. Увы, в нашем случае попытка достать огнестрельное оружие была равносильна смерти. Даже самый плохой «псих» заметит в Намерениях попытку переломить исход сражения в свою пользу, дождется удобного момента, когда вы отводите клинок в сторону, позволяя зарубить вас практически без сопротивления.

И все же, будь у меня хотя бы секунда на размышление, я бы рискнул положиться на свое зачаточное умение стрелять, потому что нашими соперниками оказались уже знакомые по «Михайло Ломоносову» и площади перед дворцом протектора люди в черном.

Они отвлекли наше внимание падающим платком, судя по всему – их фирменным знаком, а затем выпрыгнули из окна второго этажа и оказались прямо перед нами.

Противнику, выбравшему Дмитрия, повезло чуть больше, чем моему, – он сумел первым ударом слегка зацепить Ледянникова и теперь рукав напарника быстро пропитывался кровью.

«За такое везение принято платить с процентами», – подумал я, лихорадочно изобретая атаку, которая должна была естественным образом перевести меня, живым и невредимым, из оборонительного состояния в атакующее.

Увы, мой противник фехтовал отменно, даже без психотехники. Все Мастерство он пустил на экранирование своих Намерений, а потому сражались мы на голой технике, и тут все должен был решить реальный боевой опыт, которого у меня практически не было.

Дмитрий медленно отступал, неловко волоча за собой ногу, побывавшую в капкане. Тот, кто его атаковал, не скупился на красивые вызывающие стойки, ложные выпады и прочее декоративное рукомашество. Страсть к эффектным действиям его и подвела. Дмитрий пропустил в паре миллиметров от себя заостренный кончик его клинка и сам, не тратя времени понапрасну, въехал противнику ногой в диафрагму. Замешательство длилось долю секунды, но этой доли как раз человеку в черном и не хватило. Меч Дмитрия рассек ключицу стремительным выпадом снизу вверх, достиг кадыка и едва не застрял, раскалывая нижнюю челюсть. И торжествовать бы нам, праздновать победу, но тут к Дмитрию прыгнул следующий противник, одетый в ту же черную обтягивающую форму.

Из окна между тем высунулся еще один человек, но, увидев, что моему противнику замена не требуется, тут же скрылся.

Правила понятны, сражаемся один на один, до тех пор, пока мы не падем от мечей или от усталости. Дмитрий сообразил, что к чему, одновременно со мной.

– Отступаем к гостинице! – скомандовал он, и мне оставалось только послать в его сторону утвердительное Намерение.

Собственно говоря, из-за гостиницы мы в эту засаду и попались. Как ни крути, а не вернуться в нее мы не могли – там оставались наши мечи, наши вещи и большая часть документов, подтверждающих наши полномочия. Было бы глупо надеяться, что революционеры после происшествия на маяке не попытаются проникнуть в номер, а допустить этого было никак нельзя. Ночное бдение в домике смотрителя позволило нам осознать, какой опасности подвергает себя Алексей. Стояло рационалистам починить радио или еще каким-либо образом передать на субмарину воспоминания Мэтта о той ночи, Островский был бы обречен. Поэтому большая часть бумаг была превращена в пепел, оружие с деньгами разместились в наших мешках, мечи заняли привычное место за плечами. Мы вышли через черный ход, прошли полтора квартала и увидели, как перед нами стремительно падает черный платок.

С отступлением возникли проблемы, каждый второй шаг назад выявлял в моей обороне какой-то видимый противнику изъян, а потому заканчивался тем, что на моем рукаве появлялась очередная прорезь. К счастью, до кожи лезвие не доходило.

И все же я смог переломить ход поединка. Сделав дюжину шагов и лишившись рукава по самый локоть, я поймал противника в ловушку созданного отступлением ритма. После тринадцатого шага назад последовал не четырнадцатый, чреватый очередной проникающей атакой сквозь мою защиту, а короткий выпад, замысел о котором я старательно вычищал из Намерения.

Катана скользнула по краю вражеской гарды, отвела ее в сторону, а сама проделала в черном костюме диагональный разрез от солнечного сплетения до левого бедра. Уже умирая, мой противник сумел пустить мне кровь, решившись на отчаянную атаку без всякой защиты. Ерунда, легкая царапина на бицепсе, но все равно неприятно.

Выпрыгнувший на замену человек фехтовал еще лучше, а я к тому моменту уже успел изрядно устать. Дмитрий каким-то неизвестным мне приемом оставил на своем пути еще один труп, но теперь из окна выпрыгнули сразу четверо. Трое из них, правда, нападать не стали, а лишь обозначили свое присутствие.

Вряд ли мы бы вышли из этой бойни живыми, если бы не капитан Катани из отдела по борьбе с организованной преступностью. Счастливый случай привел его вместе с пятью коллегами к месту сражения именно в тот момент, когда мне снесли с головы прядь волос и поцарапали ухо. Еще пара таких атак, и Дмитрий остался бы без напарника. Но бог миловал. Стоявшие за спинами сражающихся товарищей люди в черном быстро соорудили общее Намерение, насквозь пронизанное возмущением и затаенным страхом. Окажись поблизости обыкновенный прохожий, он наверняка оглянулся бы, независимо от способности к Мастерству, – настолько яркое было впечатление от этого Намерения. Затем загрохотали частые выстрелы, после которых один из наших противников упал на мостовую, а остальные поспешили запрыгнуть обратно в окно второго этажа.

Сражавшийся со мной человек в черном попытался выйти из боя, но преуспел в этом намерении лишь отчасти. Сделав несколько скачков назад, он резко увеличил дистанцию между нами, попытался запрыгнуть в окно и прямо в полете нарвался на пулю. Труп ударился о подоконник и кулем свалился вниз. Выпавшая из мертвой руки катана задребезжала по диабазу. Дмитрий своего противника убил самостоятельно – мне в этом отношении до него еще далеко. Учись, учись и еще раз учись, подмастерье.

Не успел я перевести дыхание, как к нам подбежал человек в светло-бежевом плаще, с двумя многоствольными пистолетами в руках.