Битва за небо

– С помощью одной подводной лодки?

– С помощью бомб, которые наши товарищи делали на нашей базе, когда адмирал Риковер ее разбомбил, – убедительно произнес Голд. – Сами бомбы уже готовы, только подходящих носителей для них собрать не успели. Это самое настоящее оружие Армагеддона. Когда в начале третьего тысячелетия Антихрист пойдет войной против христиан, мы встретим его горячим поцелуем из преисподней!

«Еще и бомбы, – подумал Алексей. – И без этих фантастических бомб уничтожить «Линкольн» будет трудно – субмарина чертовски живучая, способна продолжать бой, пока герметичен хотя бы один отсек, а силе бортового залпа позавидует любая владивостокская батарея береговой обороны».

– Капитан хотел бы побеседовать с новым механиком. – Голос Джонса, бесшумно подошедшего сзади был тверд и даже суров.

Помощнику Теслы не нравилось, что главный механик субмарины с такой легкостью выкладывает новичку то, что в обыкновенном флоте считалось бы военной тайной, за разглашение которой полагается трибунал и смерть. Впрочем, куда с подводной лодки денешься? А значит, и тайне «Авраама Линкольна» ровным счетом ничего не угрожает.

Во дворе мариенбургской психотехнической школы построили и тут же разрушили одиннадцатую снежную крепость. Защитники крепости проявили чудеса храбрости, но заметно уступали атакующим по части Мастерства. Борис наконец-то показал, на что способна невзрывающаяся воздушная шуба, – его атака походила на локальный буран. В радиусе пары шагов от ученика кружилось такое количество снежинок, что разглядеть самого Бориса было не под силу никому из защищающихся. Лишь под конец боя Аркадий, один из младших учеников, ухитрился при помощи вольта повредить что-то в психотехнической шубе. Вырвавшаяся из-под контроля стихия разметала солидный фрагмент стены и обрушила последнюю башню, возле которой Ксения с упоением наседала на обороняющегося Пашку. Чувствовалось, что при желании Пашка мог бы воспользоваться способностями хронократора, ускорить течение собственного времени и атаковать сам, но с недавних пор Поликарп Матвеевич настаивал на том, чтобы этим своим талантом Пашка пользовался как можно реже.

Когда башня накренилась и стала напоминать пизанскую, Ксения завершала серию коварных приемов, долженствующую проделать брешь в защите Пашки.

– Поберегись! – выкрикнул Борис из эпицентра воздушной волны.

– Падает! – проорали младшие ученики.

Поликарп Матвеевич взмахнул мечом, отбрасывая своей Воздушной Ловушкой большую часть снежных блоков башни.

Ксения занесла над головой вольт, но тут ее подхватило, завертело и вытолкнуло в сторону. Спустя секунду, если не меньше, на то место, где она стояла, обрушилась добрая треть остатков башни.

– Бой окончен! – Голос сэнсэя, усиленный Мастерством, разнесся по дворику. – Все подходят к крыльцу. Будем заниматься анализом.

– Извини, – смущенно пробормотал Пашка, подходя к упавшей в сугроб девушке и помогая ей подняться.

– Извини? – Ксения попыталась вчитаться в Пашкины Намерения, но там фонило смущением и все остальные чувства были смазаны.

– Я нарушил запрет сэнсэя, ускорился и применил Воздушную Ловушку, – признался Пашка, опуская глаза.

Ксения вспомнила, как ее отбросило в сторону. Комбинация ускоренного личного времени и Воздушной Ловушки позволяла создавать потоки высокой плотности, но до этого момента она с таким приемом не сталкивалась, тем более – не испытывала его на себе.

Горечь поражения, особенно такого несправедливого, заставила девушку закусить губу и сжать руку на вольте.

Реванш. Немедленный реванш. После того как последствия одного-единственного поражения стали вмешиваться в сны и занятия футуроскопией, Ксения не собиралась откладывать ответный поединок в долгий ящик. Скажет свое слово сэнсэй, будет время для отдыха и саморазвития – вот тогда Пашка узнает, каково сражаться с девушкой, жаждущей отмщения.

– В следующем сражении, Борис, – начал Поликарп Матвеевич, когда вокруг него образовался тесный полукруг подростков, – ты не будешь пользоваться Воздушными Ловушками. Всеми типами Ловушек, не только своим изобретением.

Борис поклонился сэнсэю, хотя в его Намерении сквозило недовольство.

– Злоупотребление одной разновидностью Мастерства ведет к ущемлению другой или – если бой настоящий – к гибели, – пояснил Архипов. – Возьмем сегодняшний случай. Будь ты чуть внимательнее к Намерениям окружающих, Аркадию не удалось бы так эффектно разрушить твое творение. Тебе же, Аркадий надо задумываться о последствиях своих действий. Систему Бориса ты разрушил, но защититься от ее фрагментов не успел, потому и угодил по уши в сугроб.

Упоминание о сугробе заставило Ксению покраснеть. Сейчас, конечно, достанется и ей. Увлеклась атакой, не уследила за Пашкиным Намерением. А то, что в ускоренном времени это Намерение практически невозможно прочитать, сэнсэй обязательно забудет. И, между прочим, будет прав, поскольку ей следовало узнать о переходе Пашки в ускоренное время заранее, по тому же проклятому Намерению. Как назначит сэнсэй десять дополнительных часов самосозерцания, придется распрощаться с мыслями о прогулке по гатчинскому парку, который она за месяц с лишним уже успела полюбить.

– Теперь твоя очередь, Павел. – Поликарп Матвеевич старался всегда называть учеников полными именами, пускай и без прибавления отчества, которое обязательно появлялось в его речи сразу после сдачи учеником экзамена на подмастерье.

– Ты нарушил мой запрет. – Голос сэнсэя был суров, Намерение грозно.

Все в школе знали за сэнсэем страсть к театральным эффектам, а потому притихли в ожидании наказания за проступок.

Поликарп Матвеевич выдержал паузу, пробежал взглядом по ученикам.

– Этот запрет был введен для того, чтобы ты не злоупотреблял своими способностями. – Сопровождая каждое свое слово искусственным эхом, сэнсэй приступил к уроку. – В ускоренном времени побеждать легко. Ты быстрее остальных, а потому у тебя не возникает потребности тренировать свою естественную скорость, оттачивать фехтовальную технику и так далее. Но Мастерство приходит и Мастерство уходит. В настоящем бою тебе может встретиться соперник с таким же талантом, что и у тебя. Ты можешь оказаться слишком усталым для ускорения, или же обстоятельства будут против тебя – потребуется именно техника, а не скорость. Для того чтобы ты не повторил судьбу большинства хронократоров, выходящих из учебных заведений, тебе, Павел, придется иногда забывать о своем таланте или даже специально его подавлять.

Ксения осторожно повернула голову и краем глаза посмотрела на Пашку. Подавлять свой талант ей приходилось с той минуты, как она очнулась после многодневного обморока. Сразу же в голову полезли совершенно неуместные мысли о Николае, о футуроскопическом барьере, скупое описание которого таки удалось найти в психотехнической литературе, о том, что сейчас в Сан-Франциско стоит ночь, потому как это совсем другое полушарие и вообще – Новый Свет.

– Принимать во внимание тот факт, что сделано это было с благими намерениями, – говорил тем временем сэнсэй.

Ксения сообразила, что отвлеклась, но самый конец фразы сумела поймать. Благие намерения? О каких еще намерениях…

Память услужливо подбросила картину падающих снежных блоков. Если бы Пашка не ускорился и не оттолкнул ее Воздушной Ловушкой, остатки башни свалились бы прямо на нее. Во время осады девятой снежной крепости подобным образом пострадал Илья, его откопали моментально, но ушибы вывели его из строя на целую неделю. Семь дней упражняться в самосозерцании Ксения вряд ли бы смогла. Без активных боевых упражнений она засыпала не так крепко, как ей хотелось, – чтобы без снов, без этих тревог за непутевого Кольку, который впутался в государственные интриги и теперь мог в любую минуту погибнуть у нее на глазах. Проклятый футуроскопический барьер, он же горизонт событий, как называлось это явление в книге, не давал возможности заглянуть в будущее Николая дольше чем на несколько дней. Профессор же на вопрос о том, что случится с этой невольной связью, после того как горизонт событий доберется до настоящего времени, пробурчал что-то невразумительное и велел вести дневник наблюдений – для будущих ученых.

В итоге сэнсэй, конечно, раскритиковал всех. Меньше всего критики досталось Ксении, то ли потому, что Поликарп Матвеевич разглядел в ее Намерении осознание собственных ошибок, то ли по какой-то другой причине. Девушка уже было решилась просить сэнсэя о детальном разборе ее действий, но Архипов поднял над головой клинок, и во дворе вновь воцарилась тишина.

– По итогам битвы за одиннадцатую снежную крепость сезона тысяча девятьсот девяностого – тысяча девятьсот девяносто первого годов от Рождества Христова, – провозгласил сэнсэй, – объявляю благодарности всем ученикам. Илья, Аркадий, Борис, Игнат, Семен, Валерий, Игорь, Анатолий, вам поручаю строительство двенадцатой крепости. Афанасий вам поможет, если попросите. Павел, Ксения, Аркадий, – немного подумав, продолжил Архипов, опуская меч и убирая его в ножны. – За успехи в учебе вам предоставляется выходной день с разрешением выйти в город как сегодня вечером, так и завтра на весь день.

– Пойдем сегодня на Соборную? – прошептал невесть как оказавшийся поблизости Пашка.

Предложение совместной прогулки вызвало у девушки кратковременный приступ паники. После ознакомительного похода с Николаем Ксения старалась за пределы школы не выходить. Единственный раз, когда профессор Воронин пригласил ее в психотехнический музей при Университете, запомнился головокружением и постоянными прорывами футуроскопического таланта – видений с участием Николая.

«К черту, – подумала Ксения. – Нечего портить себе жизнь и лишаться удовольствий из-за некогда совершенной ошибки. К тому же Пашка ради меня нарушил приказ сэнсэя…»

– Пойдем, – кивнула она, разрушая свое Намерение незаметным движением вольта. – Если сэнсэй разрешает, пойдем обязательно.

– Салемский механик-рационалист?

Человек в кресле оторвался от изучения газет и точным движением руки поправил очки в роговой оправе. Казалось, Островский прибыл не в капитанскую каюту, а неведомым образом очутился в кабинете какого-то ученого. Вдоль стен теснились стеллажи с книгами, чуть поодаль от входа стоял письменный стол, пусть не такой массивный, как в обычных кабинетах, но и не выделяющийся своим дизайном. За столом, в резном деревянном кресле сидел Николас Тесла, капитан подводной лодки «Авраам Линкольн», таинственный и грозный Немо.

– Алекс Айлендер, капитан.

Островскому пришлось постараться, чтобы военная выправка не бросалась в глаза. Перед этим человеком требовалось выглядеть самым заурядным механиком – подозрительностью Тесла мог перещеголять даже Джонса, причем не особенно напрягаясь. Раньше Островский не видел такого сочетания спокойствия и недоверчивости. Иконописцам очень пригодилась бы фотография Теслы, особенно для написания Фомы Неверующего.

– Добро пожаловать на борт «Линкольна», Алекс, – пробормотал капитан субмарины, опуская взгляд. – Я слышал, что тебе уже показали наше хозяйство. Как оно тебе? Справишься?

Тут Алексею даже не пришлось кривить душой.

– Сразу не справлюсь. Столько всего нового, незнакомого. Тут вообще все так хитро устроено. Что-то в этом же духе хотел сконструировать у нас подвале дядюшка Исайя, но отец подсчитал стоимость топлива для паровой машины, необходимой для поддержания проекта в работоспособном состоянии, – в день получалось намного больше, чем вся семья зарабатывала за неделю. Вы, должно быть, богатый человек, капитан, если смогли построить такой ковчег.

– Это оружие, – бросил Тесла, не отрываясь от чтения газеты. – Тот, кто жалеет денег на оружие, либо дурак, либо раб. Без оружия не существует свободы, потому что человек человеку – волк. Так что, Алекс, у меня будет к тебе первое поручение – учись как можно быстрее. Отсутствие даже одного механика может в боевой обстановке обойтись дорого всем нам. А будешь учиться, веди записи. Потом покажешь их лично мне. Если найдешь возможность улучшить какое-то устройство без перестройки всей субмарины – получишь премию. Задание понял?

– Да, капитан.

Спокойный, практически лишенный интонаций голос едва не сыграл с Островским злую шутку. Внезапный переход от разговора к распоряжениям вызвал в памяти оставшиеся от военной службы рефлексы – еще бы немного, и вместо нейтрального «да, капитан» Алексей произнес бы армейское «так точно».

– Люблю иметь дело с понятливыми людьми, – неожиданно смягчился Тесла. – Особенно с понятливыми американцами. Расскажи лучше, что там, на берегу, творится. А то я плаваю тут затворником, о новостях только из газет два раза в месяц узнаю. Правда ли, что сэр Престли пообещал покончить с протекторатом до летнего солнцестояния? У старины Элвиса бывают заскоки, но раньше он так крупно не рисковал. Если бы не моя деятельность, он до сих пор топтался бы на старой границе, тратил бы по миллиону долларов в день на содержание армии и радовался бы, что японцы не переходят в наступление.

«Газеты приходят на субмарину два раза в месяц, – подумал Островский. – Следовательно, через пятнадцать дней может появиться возможность оказаться в Сан-Франциско, оставить в аптеке собранную информацию. Маловероятно, что «Линкольн» в автономном плавании может пребывать лишь пятнадцать дней, но есть существенная разница между регулярным привозом продовольствия и переходом на строгий паек. Пока в автономном существовании нет никакой необходимости, любой капитан станет его избегать».

– Когда я покидал Орегон с двумя товарищами, – начал Островский, опираясь на рассказы «психов» о найденном в памяти настоящего салемца, – там ходили слухи о новых танках. Вроде бы на них не восемь пушек, а двадцать четыре, броня вдвое толще, а скорость та же – десять миль в час. Вице-король всецело полагается на танковые силы – в их непобедимости его заверил сам премьер-министр Великобритании.

– Это ли не показатель упадка Империи! – моментально отреагировал Тесла. – Не справляются старые танки – увеличим броню, количество пушек. Поставим дополнительную паровую машину. А то, что в результате получается металлическая неповоротливая гора, никого не волнует. Между тем перспективные разработки дизельного двигателя, который, будучи поставлен хотя бы на самоходную установку, мог бы совершить переворот в военном деле, эти веяния нового времени приостановлены. Снова приостановлены. Почему? Потому что новые паровые машины Круппа мощнее. Тяжелее в шесть с лишним раз, но мощнее.

– Мне казалось, – осмелился подать голос Алексей, – проблема в психотехническом форсаже. В обычной паровой машине как – нагнетай давление пара, пока котел не лопнет, вот и весь форсаж. С таким справляется любой «псих», даже не особо обученный. А вот ускорять при помощи Мастерства дизельный двигатель не в пример сложнее – на это способны единицы, да и то после некоторой тренировки.

– Сто семнадцать, – пробормотал Тесла и, сложив газету вчетверо, полез в один из ящиков стола.

– Прошу прощения, сэр?

– Сто семнадцатый повод покончить с психотехникой раз и навсегда, – пояснил капитан, набрасывая что-то химическим карандашом в записной книжке. – Как рационалист ты должен понимать, что психотехника тормозит развитие человечества. Этим так называемым Мастерством владеют единицы, а остальным приходится как-то с ними сосуществовать. Захочет человек почитать книгу при ярком свете, зажжет электрический свет, а психотехник пройдет мимо и все испортит. Решит человек связаться с другом, находящимся за сотни километров, включит радио, а психотехник снова тут как тут. Взмах мечом – и прощай радио! А построишь генератор на керосине – так и головы можно лишиться. Как же – у психотехников головы разболелись. Мигрень у них, видите ли… А на прогресс и процветание всех людей им наплевать. Обладаешь талантом портить лампочки – ты человек. Не обладаешь – молись на индийский манер о следующем воплощении в качестве психотехника. Знал бы ты, как мне осточертели все их разговоры о медитациях, индивидуальном совершенствовании, прочей зауми! Учти, Алекс, ты слышишь мнение капитана, а оно на субмарине сравнимо с Божественным откровением. Если не согласен с тем, что я только что наговорил, – лучше выскажись сейчас.

– После всего, что я увидел здесь, – произнес Островский, удивляясь либеральности капитана Теслы, – мне нечего добавить к этим словам. И возразить им тоже нечего. Сэр Дарвин был прав, выживает тот, кто сильнее. Я с вами, капитан! Мы покажем миру, что психотехника является ошибкой истории, а истинный путь человечества освещен электрическими фонарями!

Мир управляется Божьей волей, но воля эта каждый раз облекается в новые одежды. Иной раз историю двигают волевые импульсы людей, посланные свыше озарения, которых не возникло бы, мысли люди последовательно и рационально. Мир управляем силами удачи, даруемыми тем или иным людям. Богоугодные дела свершаются легко, если, конечно, Господь не испытывает нас. Точно так же дела, не угодные Небесам, сверяются только с Божественного попущения, которое тоже можно счесть удачей, доставшейся недостойному человеку. И наконец, миром правит случай, никоим образом от человека с его первородным грехом не зависящий. Все эти три варианта легко объединяются в один, стоит нам слегка отойти в сторону и не вдумываться в личные отношения человека и Бога. Та сила, которая тогда предстанет перед нами, носит имя случайности.

Случайностью или Божественной волей можно объяснить появление в мире психотехнических искусств. Посланная на Восток экспедиция Мальтийского ордена ставила своей целью добыть новые эзотерические знания, пополнить библиотеку ордена и, быть может, позволить ему восстановить утерянное величие. Эта экспедиция вполне могла и не вернуться назад. Сколько таких экспедиций посылали прочие ордена? Сие неведомо и будет сокрыто до Страшного суда. Никто в те годы и не задумывался о том, что сокровенное знание на Востоке будут скрывать, защищать, что хранители тайного знания предпочтут сами лечь в землю, лишь бы не отдать хранимое чужакам.

Мальтийцам повезло. Из двадцати человек, ушедших в район Тибета, вернулись трое. Какими путями носила их судьба, нам неведомо – орден до сих пор хранит в тайне дневники членов той экспедиции, – но эта троица прибыла в Астрахань, узнала о том, что император Павел Первый стал гроссмейстером их ордена, и немедленно отправила на его имя депешу с паролем. Через два с лишним месяца – дороги в России, как это ни удивительно, были еще хуже теперешних – экспедиция прибыла в Михайловский дворец, где доложила российскому императору о своих успехах. Мальтийцам удалось каким-то образом раздобыть несколько китайских трактатов о природе энергии ци, тибетские рукописи с комментариями к их Книге мертвых, какие-то буддийские свитки – ценность этих находок была бы куда выше, если бы для каждой из них не требовалось изучать с нуля новый язык.

Говорят, Павел был терпелив и принимал участников экспедиции целых полтора часа, после чего распорядился выделить им дом в недавно подаренной ордену Гатчине да три тысячи рублей на перевод найденных рукописей.

По соседству с этим домом жили люди, подряженные переводить на понятный современному человеку язык тайнописи ордена. Переводом их занятие можно было назвать с известной натяжкой, поскольку конечный текст вызывал воспоминания о последствиях падения Вавилонской башни – английские, французские, немецкие, прусские термины смешивались воедино, переплетались с латынью и древнегреческим. Будь в русском языке больше слов с эзотерическим смыслом, подобной путаницы никогда не возникло бы, а значит, психотехника никогда не появилась бы на свет.

Когда участники экспедиции приступили к переводу, они столкнулись с теми же проблемами, что и соседи, – с переводом терминов. И тут произошло то, что иначе как чудом невозможно назвать, – обе группы встретились, разговорились и пришли к выводу, что необходимо выработать единый канон перевода. Что каждое итоговое слово обязано означать одно и то же, независимо от того, какой текст будет читать император – тайный мальтийский или трофейный восточный. Вскоре выяснилось, что обе группы текстов дополняют друг друга. Непонятные или утраченные фрагменты в одних восполнялись подробными описаниями в других. Кое-кто из переводчиков попытался воспользоваться обретенным знанием, и тут следует обратить внимание на вторую случайность, второе проявление Божьей воли – двое участников восточной экспедиции, уже имевшие некоторые навыки восточных единоборств, обрели Мастерство и смогли создать первые Воздушные Ловушки, неуклюжие и примитивные, пригодные разве что для тушения свечей.

Третье, финальное проявление Божественной воли мы усматриваем в том, что новоявленной психотехникой заинтересовался молодой Александр, будущий император. У Александра обнаружились недурственные способности – воспоминания современников в этом отношении показательны: описание того вечера, на котором будущий император впервые применил Мастерство, найдено в четырнадцати дошедших до нас мемуарах.

Не будь на то Божья воля – не вошла бы психотехника в наш мир. Не вернулась бы экспедиция, не встретились бы две группы переводчиков или даже не окажись у Александра таланта к психотехнике – все было бы иначе. Каждое из этих событий – результат случайности или цепи случайностей. Все события в совокупности – яркое и не подлежащее сомнениям явление воли того, кто вершит судьбу каждого из нас.

(Вводная лекция профессора Преображенского в Гатчинском Университете психотехники, 11 сентября 1958 года.)

Освоить обязанности младшего механика Островскому удалось за четыре дня. На исходе пятой вахты Голд, вместо того чтобы отпустить ученика на заслуженный отдых, попросил его посидеть за диспетчерским пультом. Алексей послушно уселся в кресло и замер в ожидании очередного испытания. Что это будет, авария компрессоров, сбой в подаче энергии к системе жизнеобеспечения или что-то еще? Островский успел заметить, что на «Линкольне» обожали устраивать учебные тревоги. Если бы все, что отрабатывали подводники, случалось на самом деле, субмарина развалилась бы на части еще на стапелях.

Время шло, часы исправно прокручивали секундную стрелку вокруг оси, а все лампочки оставались зелеными и по селекторной связи никто ремонтную бригаду не вызывал.

Мощь. Наверное, этим словом можно описать то что ощущал Алексей, наблюдая за подергиванием стрелок на многочисленных датчиках. Все в диспетчерском центре прямо-таки пропахло ощущением собственного превосходства над миром. Этакий грубый электрический снобизм, время от времени выплескивающийся наружу выстрелами из торпедных аппаратов или атаками абордажной команды. Днем ранее, когда Островский лег отдыхать, «Авраам Линкольн» затопил еще одно гражданское судно под японским флагом. Корабль конвоя, легкий эсминец, как потом сообщил Макалистер, попытался обстрелять сектор, из которого был произведен запуск торпеды, но только зря потратил снаряды – «Линкольн» к тому моменту уже отошел в сторону и даже поднял перископ.

Полная вахта диспетчера длится четыре часа, вспоминал разведчик уроки Голда. Если испытание должно в полной мере проявить мои способности механика – а здесь все стараются делать с максимальной эффективностью, – аварии следует ожидать где-то через полтора-два часа, когда мое внимание будет притуплено, а до следующей вахты останется слишком много времени, чтобы позвать на помощь. Да, еще каким-то образом и придется отделить меня от Голда. Согласно инструкции, дежурный сначала посылает к месту аварии напарника и только потом, в случае необходимости, сдает пост механику следующей смены, а сам идет устранять вторую аварию. Следовательно, аварий будет несколько, с интервалом в пять или десять минут.

Когда по металлической лестнице за спиной застучали сапоги, Островский даже не обернулся. Разумеется, это был Джон Голд, к его характерной походке Алексей уже успел привыкнуть. Когда-то Голд служил в военно-морских силах протектората, служил под командованием самого Ларри Флинта, но во время одной из бомбардировок получил осколочное ранение, был списан на берег и долгое время ходил с костылем и деревянным протезом. На борту «Линкольна» ему сделали электромеханический протез, практически неотличимый от настоящей ноги – только тяжелая поступь выдавала в левой ноге Джона Голда механическое приспособление.

– Приятного времяпрепровождения, – пожелал Джон, вставая за спиной Островского. – Как погляжу, никаких поломок не наблюдается…

– Давление углекислого газа в трубопроводе Це-Ейч-Три чуть выше нормы, но в допустимых пределах, – доложил Алексей.

– Капитан приказал готовиться к бою, вот оружейники и нагнетают давление, – отмахнулся старший механик. – Не знаю, повезло тебе или нет, но на твою вахту, возможно, выпадет настоящее сражение – неподалеку от нас военный корабль.

– Под каким флагом?

– А без разницы, – нагнувшись над регистрационной лентой, ответил Джон. – Если плавает между Азией и Северной Америкой, значит, враг. А на каком языке будут молиться перед смертью матросы, мне не интересно. Мое дело чинить то, что сломается, а политику со стратегией пусть капитан определяет.