Фонтан бабочек

Апельсин

– Ребята, знакомьтесь, это Тамара, она будет учиться в вашем классе.

Девушка стояла рядом с учительницей и без тени смущения, а скорее даже с любопытством разглядывала класс, не испытывая при этом ни малейшей неловкости от того, что её то же рассматривают, причём рассматривают весьма придирчиво, особенно девочки.

– Смотри-ка, стриженая, – толкнула Генку в бок его соседка Лёлька Гусева. Он с интересом посмотрел на новенькую, в его классе все девчонки носили косы, но этой стрижка шла – каштановые, с небольшой рыжин-кой волосы облегали голову плотной пушистой шапочкой.

– Что, всем, что ли, хвосты носить?! – он дёрнул соседку за косу, за что тут же получил по голове учебником.

Учительница глянула на них укоризненно, новенькая снисходительно улыбнулась, точно это была смешная театральная сценка и разыгрывалась она исключительно, чтобы её повеселить.

– Тамара, садись пока сюда, за первую парту, – сказала учительница и постучала ручкой по столу, призывая класс к порядку.

– Ну как тебе новенькая? – Сашка нагнал Генку уже во дворе школы – высокий, широкоплечий, с пробивающимся над верхней губой пушком, он казался старше своего одноклассника. Генка был щуплым, но вёртким и задиристым. Они были приятелями.

– А тебе? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Классная девчонка, мне нравится.

Говоря это, Сашка приосанился – всем своим видом показывая, что и он сам имеет все основания понравиться новенькой. Последние два года он занимался академической греблей. Генка ревниво глянул на перекатывающиеся под рубашкой мышцы приятеля, таких ему никогда не накачать. Нет, Генка в обиде не был, в свои неполные пятнадцать он – кандидат в мастера по настольному теннису, но в глазах девчонок, конечно же, проигрывал рядом с таким вот атлетом. Правда, у Генки были другие преимущества, и, как он уже понял, немаленькие – он писал стихи, писал вдохновенно, как и должен писать поэт, девочки это ценили.

Новенькая Генке сразу понравилась, а тут ещё Сашка масла в огонь подлил, поэтому уже на следующее утро он подсунул под её учебник сложенный в четыре раза тетрадный листок с только что написанными стихами. Наградой ему была улыбка.

Сашка, заметив, что приятель его опережает, тут же предложил Тамаре книгу, которую просил у него Генка.

Соревнование между ними набирало обороты.

После уроков Генка первым подскочил к Тамаре:

– Я тебя провожу, мне в ту же сторону, – торопливо проговорил он, видя, что Сашка направляется к ним.

– Я уже провожаю Тамару, – на Сашкиной физиономии большими буквами было написано «На, получи!», и Генке захотелось врезать по этой физиономии.

– Мальчики, не ссорьтесь, вы оба можете меня проводить, – произнесла Тамара и, демонстративно оставив на парте портфель, двинулась из класса.

– Напросился – вот и тащи, – зло бросил Сашка, торопясь за девушкой.

Генка подхватил портфель: «Тяжёлый, зараза, что только девчонки в них носят?!» Свой тощий он нёс под мышкой, но всё равно было неудобно, и он с досадой поглядывал на приятеля, налегке вышагивающего рядом с Тамарой. Догнав их, Генка прислушался: говорили, как ни странно, о Достоевском.

«Надо же, – разозлился он, – ладно бы о гребле, но Достоевского-то этот верзила не читал, а туда же, философствует».

– И кто же из братьев Карамазовых нравится тебе больше? – ехидно спросил он приятеля, намереваясь перехватить инициативу. Тот метнул в него уничижительный взгляд, мол, «не лезь, не по тебе черешня». Генка принял вызов, не моргнув глазом.

– А мне понравилась постановка «Идиота» во МХАТе, – как бы между прочим заметил он, зная, что против этого Сашка бессилен, последний раз тот был в театре в начальной школе.

Тамара тут же переключила внимание на него – вероятно, наглядное искусство ей нравилось больше.

– Ты правда ходил? Билетов же не достать!

Генка, игнорируя это замечание, принялся рассказывать о спектакле, бравируя для убедительности именами известных актёров, в результате чего Сашка был отодвинут на второй план и шёл теперь насупившись.

– Ты что лезешь, не видишь, что ли, что Тамара мне по-настоящему нравится?! – бросил он приятелю, как только дверь подъезда закрылась за девушкой.

– Мне она тоже по-настоящему! – тут же парировал Генка.

– Ты что, не понимаешь, что ли, что она не для тебя!

Замечание задело Генку, он аж подскочил, точно петушок, увидевший противника.

– Думаешь, девчонок только бицепсы привлекают? – съязвил он, намекая на то, что в интеллектуальном плане приятель до него недотягивал.

– А ты думаешь, им твои стихи нужны, тоже мне Пушкин! – не остался в долгу Сашка.

– Ладно, – махнул он рукой, не желая продолжения ссоры и зная Генкин задиристый характер, – давай лучше её спросим.

– Вот так сразу и спросим?! – засомневался приятель. – Она же нас пошлёт…

– Ну тогда давай вдвоём ходить, а потом спросим, – нехотя согласился Сашка, понимая, что Генка просто так не отстанет. Они уговорились о двух неделях нейтралитета, в течение которых каждый мог склонить Тамару на свою сторону. Вот тут-то всё и началось.

Две недели огонь вдохновения полыхал в Генкиной груди, точно доменная печь, и каждый день он клал на алтарь своей мальчишеской любви новое стихотворение, которое Тамара прочитывала, всякий раз восклицая: «Это ты писал?!» или «Неужели это ты придумал?!»

Сашка не отставал, он добывал всё новые и новые модные книжки и даже пригласил один раз Тамару в театр. Правда, пьеса оказалась неудачной, но поход в театр дал ему фору.

После уроков, точно конвоиры, они сопровождали Тамару до дома, по очереди неся её портфель и соревнуясь в острословии, но девушка воспринимала их внимание как должное, никому не отдавая предпочтения, и смотрела на них точно королева на вассалов.

– Ну что? – ровно через две недели, день в день, подойдя на перемене к приятелю, спросил Сашка. – Не передумал?

– Нет, – задиристо ответил тот, – как решили, так и сделаем, всё по-честному.

В тот день, идя рядом с Тамарой, они оба молчали.

– Скучные вы какие-то, поссорились, что ли? – спросила она, привыкнув к их постоянному соперничеству.

– Нет, – взял на себя инициативу Сашка, по-прежнему уверенный, что на его стороне преимущество. Он остановился, так что остальным тоже пришлось остановиться, и, немного помедлив, спросил, выразительно глядя в глаза девушке: – Скажи, кто из нас тебе нравится?

Девушка, глянув на его серьёзную физиономию, прыснула со смеху:

– Ты чего? Оба вы мне нравитесь: с тобой о спорте можно поговорить, а с Генкой – о литературе, а что?

– Видишь ли, Тамара, – тут же встрял Генка, – так не пойдёт. Ты прямо скажи: я или Сашка?

– А если не скажу, то что, на дуэль друг друга вызовете? – спросила она, насмешливо глядя на приятелей.

– Может быть, и на дуэль, – ответил Сашка мрачно.

– Ну и на чём драться будете? – поинтересовалась девушка. – На шпагах или так, на кулаках?

Ребята растерялись, они не были готовы к такому повороту.

– А знаете что, – Тамара сунула руку в портфель и достала апельсин, – вот! Кто мне его принесёт, тот и победил.

Размахнувшись, она бросила апельсин, и тот, точно кегельный шар, покатился по белой снежной наледи. Мальчишки не сговариваясь бросились за ним, толкая и тесня друг друга, точь-в-точь две легавые, бегущие за мячиком. Сашке, более массивному, чем приятель, удалось оттеснить Генку и первому схватить апельсин. Однако тот, извернувшись, выбил ногой апельсин из его рук и, подхватив на лету оранжевый шар, бросился назад. Сашка, забыв о всяком благородстве, подставил ножку. Не ожидавший такого подвоха, Генка рухнул, выпустив из рук апельсин, который сам собой подкатился к Тамаре.

– Ничья! – рассмеялась она и принялась деловито чистить апельсин, в морозном воздухе его аромат ощущался особенно остро.

– Знаете, – девушка не торопясь отправляя в рот сначала одну, потом вторую сочные апельсиновые дольки, – вы, конечно, забавные, но по правде сказать…

Она помедлила, насмешливо глядя на запыхавшихся одноклассников, пожала плечиками (мол, сами виноваты, напросились) и безжалостно закончила:

– Маленькие вы ещё, понимаете, ма-лень-ки-е.

Доев апельсин, она повернулась и пошла к дому, оставив приятелей в полном недоумении. На утоптанном снегу, выделяясь своей скандальной яркостью, валялись оранжевые остро пахнущие апельсиновые корки.

– Это всё ты, – пошёл на приятеля раздосадованный Сашка, – ты у меня апельсин выбил.

– А ты меня зачем оттолкнул, а потом ещё и ногу подставил? – налетел на него Генка. – Разве это честно, подножки ставить?! – петушился он.

Сашка вытянул руку, чтобы не дать подойти тому ближе, драться ему не очень хотелось. Покружив так пару-тройку минут, Сашка вдруг остановился:

– Слушай, а ведь она над нами издевалась!

Разгоряченный Генка не сразу понял.

– Ну, конечно же, издевалась, точно над собачонками, а мы-то дураки…

Сашка хлопнул приятеля по плечу, давая понять, что их ссора прекращена.

– Да нет, не может быть, – пробормотал Генка, однако слова приятеля заставили его засомневаться.

– Д-а-а, купились мы, – протянул он ещё через минуту, поняв, что Сашка, скорее всего, был прав. Признавать поражение было не в его характере, он просто кипел от обиды, не зная, на что её излить, и, заметив брошенные Тамарой апельсиновые корки, со злостью пнул их носком ботинка и вдруг принялся со злостью топтать их.

– Маленькие мы! Маленькие!

И зло глянув на Тамарин подъезд, как-то совсем по-детски выпалил:

– Хоть бы долькой угостила, жадина!

Русалочка

Я вела машину уже давно и постепенно стала впадать в состояние некой отстранённости, хорошо, что уже выработался некий автоматизм в вождении.

– Почитай мне, – совершенно неожиданно и совсем не к месту попросила Стеша, сидящая сзади и уже уставшая от путешествия.

– Не могу, я веду машину, – ответила я из своего пограничья.

– Тогда расскажи.

Дети не любят выражение «не могу».

– Что же ты хочешь услышать?

Рассказывать мне совершенно не хотелось. Но ребёнок не отступает, и я слышу:

– Вообще-то, хотелось бы о Русалочке послушать.

– Хорошо, – соглашаюсь я и начинаю рассказывать, понимая всю безнадёжность ситуации: помню-то я только структуру сказки, а дети не признают схем.

– Нет, ты расскажи, как она пела, когда на волнах качалась, – требует ребёнок.

– Она пела сердцем, – зачем-то говорю я, хотя догадываюсь, что ребёнку этого не понять, слишком это по-взрослому. – Услышать другого можно, если он говорит сердцем.

– Почему… – недоумевает Стеша. – Принц же ушками слушал?

– Ушками слушают рассказ, как ты сейчас, а Русалочка пела о своей любви и хотела, чтобы Принц услышал именно это, – пытаюсь я опять объяснить сугубо взрослые вещи трёхлетнему ребёнку.

– Значит, – делает Стеша вывод, – он тоже слушал сердцем, а не ушками.

В логике у ребёнка недостатка нет, как и в понимании самого главного – любви. «Да, – думаю я, – у взрослых совсем всё не так легко. Многие ли способны петь сердцем?»

Любопытно, видят ли дети наши мысли или, может быть, образы наших чувств? Иначе как объяснить, что одних людей они пугаются, а другим доверяют. Может быть, эмоции взрослых материализуются у них в каких-нибудь зверей? Кто-то прогуливается с ланью или фиолетовым жирафом, как я, например, теперь, а другой – с бультерьером на железной цепи или медведем. Представьте себе такое – и сами шарахнетесь в сторону, да и заревёте, пожалуй, когда станут вас упрашивать не бояться и подойти к этой милой женщине, оседлавшей уродливого бородавочника.

– А Принц её услышал? – прерывает мои размышления детский голос. – Он знал, что надо слушать не ушками?

– Да, – отвечаю я, рассеянно глядя на дорогу, – услышал, потому что слушал сердцем.

– И что тогда, когда услышал? – подбирается ребёнок к тому, что его интересует.

– Тогда полюбил, – отвечаю я и понимаю, что, если сейчас с меня потребуют пояснений того, что значит «полюбил», я просто утону. Но дети мудры, они не станут вас топить сразу, а шаг за шагом подведут к сути, к вашему собственному прозрению. Захотите ли вы прозреть или сломя голову бежать прочь – это уже ваш личный выбор.

– Почему Русалочка пошла к колдунье? – слышу я уже новый вопрос и автоматически отвечаю:

– Хотела стать человеком.

– Но это же больно! – протестует детский голосок.

«Да, – думаю я, – быть человеком больно, очень больно, но как иначе постичь эту любовь».

– Злая колдунья!

– У Русалочки был выбор, – говорю я совершенно по-взрослому, – она могла остаться русалкой.

– А как же Принц? – недоумевает ребёнок.

– Встретил бы другую девушку, женился, стал королём и мудро управлял бы королевством, – выстраиваю я логичную линию возможного сюжета в соответствии с датским законом о престолонаследии, но не сказки.

– А та тоже пела сердцем? – слышу следующий вопрос.

– Нет, но она умела изящно говорить и была, наверное, красивой и доброй девушкой.

– Не-е-т, – протестует ребенок, мотая для убедительности головой, – тогда она ненастоящая.

Ненастоящая?! А как быть этой настоящей, когда каждый сделанный шаг, каждый поступок, каждое движение навстречу пронзает непереносимой болью, точно долотом от твоей живой плоти кто-то откалывает куски ракушечника, наросшего на тебя и уже ставшего частью тебя. А этот кто-то твердит: «Нет, не верю, это не то, должно быть подлинное, я знаю, чувствую!» И потихоньку, исподволь, а другой раз – со страстным остервенением набрасывается он на твоё огрубевшее от долгого пребывания в морских глубинах тело. Терзает его рашпилем, скалывает наросты, и вот наконец из-под бесчисленных напластований проступает уже забытая всеми и даже самой тобой подлинная твоя сущность.

– Почему она молчала? – слышу я вопрос и не сразу понимаю, о ком, собственно, речь, а потому сама спрашиваю:

– Кто молчал?

– Кто-кто, Русалочка, конечно. А ты думала, ты, что ли? – в голосе Стеши слышится обида.

Думаю, что молчим мы по одной и той же причине, но ребёнку не надо всего знать, даже если он и чувствует так остро. И я отвечаю за себя, прикрываясь Русалочкой, а как иначе:

– Молчала, потому что любила.

– Тогда ей надо было всё рассказать Принцу, вот как я, я же тебе всё объяснила, и ты поняла.

Да, я поняла, только как это своё понимание донести до другого?

Но вновь стараюсь объяснить:

– Есть вещи, о которых легче говорить сердцем, а не словами, потому что сердце не лжёт, а в словах можно схитрить.

Смотрю в зеркальце заднего видения и вижу задумавшуюся Стешу. Наконец, переварив информацию, она спрашивает:

– Принц её не слышал?

– Почему-то не слышал. Или слышал, но не доверял себе, хотел слов. Все кругом говорили слова, и он привык всё выражать словами. А Русалочка не могла говорить, колдунья забрала у неё голос, но сохранила в её сердце любовь. Тогда Русалочка попросила колдунью вернуть ей слова в обмен на свою жизнь, – кратко излагаю я сюжет.

– Зачем она так сделала? – малышка расстроена, я вижу это в зеркале. А автомобиль, как это ни странно, всё ещё продолжает свой путь вопреки здравому смыслу. Должно быть, я веду его на автопилоте, занятая исключительно своими мыслями.

– Потому что любила Принца. Она была готова на всё, чтобы только объяснить ему, что это она – та, которую он любит. Что она настоящая, живая, подлинная.

– А потом превратилась в морскую пену? – с типично детским любопытством уточняет ребёнок, у детей любопытство превалирует над всем другим.

– Да, в морскую пену на гребне волны, – подтвердила я.

– А ты не боишься стать морской пеной?

Этот вопрос показался мне провокационным, хотя ребёнок всегда действует интуитивно, а потому я отвечаю скорее себе, чем ребёнку:

– Что ж, искрящаяся пена на гребне морской волны так красива. И это подлинно. Нет, не боюсь.

Мы подъехали к придорожному кафе, где я с облегчением остановила машину. Признание, которое заставил меня сделать ребёнок, забрало все силы, словно я сама прошла сквозь Русалочьи муки и страдания.

– А что Русалочка сказала Принцу? – догнал меня следующий вопрос.

– «Я вся в твоём сердце, потому что люблю тебя» – наверное, так, – предположила я, – по крайней мере примерно так сказала бы я.

– Я тоже так скажу, а потом стану морской пеной, – уверенно произносит девочка.

Ну что на это ответить, остаётся надеяться, что у неё всё сложится счастливо и не надо будет становиться морской пеной, чтобы доказать свою любовь, потому что любовь вовсе не надо доказывать. Малышка уже это знает.

Собачья душа

– Бабушка, а почему собаки такие преданные – охраняют, ходят везде за тобой, а кошки ну совсем другие.

И видя, что я не тороплюсь отвечать, Стеша подсказывает:

– Папа говорит, что у них душа собачья, потому они такие.

– Не знаю, может быть, твой папа прав, – откликаюсь я, поняв, что от меня не отстанут, но не слишком задумываясь, Стеша вообще болтушка, как и все девчонки.

– А как ты думаешь, душа из собаки может куда-нибудь переселиться? Вот наш Альфик – он умер, а его душа, например, взяла и переселилась в Есика.

– Так он же морская свинка, это же… – я хотела сказать «самое глупое животное», но сдержалась, дети их любят, да и вообще эти меховые комочки снимают стресс, чем их существование в нашем доме уже полностью оправдано.

– Ну и что, что морская свинка, у неё же тоже душа есть?

Я пожала плечами, до души морских свинок мне дела не было.

– Ты про кого, про Есика? – встряла в разговор Варя, появляясь в дверях с морской свинкой, которую она таскает за собой везде, словно игрушку.

– У него знаешь какая душа, во! – Варя широко разводит руки, чтобы ни у кого не осталось сомнений в широте души её любимого питомца.

Я, собственно, не возражаю, почему бы и нет, у всего живого, вероятно, есть душа, пусть будет и у морской свинки.

– Нет, – уверенно произносит Стеша, вероятно, придя к какому-то выводу, – у Есика не собачья душа, он всё время убегает, команд никаких не знает и только и делает что ест.

– Ну и что, что не знает команд, – вступается за любимца младшая сестра, – зато он вот как умеет.

Девочка ставит морскую свинку на задние лапки и тянет к себе, Есик судорожно переступает короткими лапками, даже не пытаясь кусаться, вероятно, это с ним проделывают не впервые.

– А в кошку может? – теребит меня Стеша, и я откладываю книгу в сторону, читать уже не получится.

– Ну-у… – тяну я время, надеясь, что что-нибудь отвлечёт Стешу, и тут вдруг вспоминаю своего кота Казимира.

– Может!

Решительность, с которой я вдруг делаю такой вывод, удивляет детей, и они заинтересованно ждут продолжения. Значит, придётся рассказывать.

– Когда я училась в школе, мои родители всё время работали, дома я всегда была одна. Мне ужасно хотелось иметь собаку.

– У тебя что, даже собаки не было? – удивилась Варя.

Конечно, как ей такое понять, у неё и сестра-погодка, и две собаки, а теперь ещё и морская свинка.

– Нет, не было, – вздыхаю я, вспомнив вдруг, как порой одиноко я себя чувствовала в тринадцать лет: уже не ребёнок, ещё не взрослая.

– А почему родители тебе собаку не купили? – встревает Стеша. Для неё в восемь лет всё просто.

– Мне купили котёнка! – прерываю я дальнейшие расспросы.

– И что? – недоумевают девочки, кошек в нашем доме нет.

– Ничего, я же хотела собаку, а принесли крошечного сиамского котёнка с голубыми глазками, вот я и стала его дрессировать, как собаку.

– А он слушался? – с недоверием переспрашивает Варя. – Я вот Есю всё время дрессирую, а он…

Она со вздохом прижимает свинку к груди, как это делают матери, обнимая непослушного малыша.

– Слушался, – только теперь понимаю, как, должно быть, мучила котенка.

– Он что, и «сидеть» знал, и «лежать»? – Стеша принимается перечислять известные ей команды.

– Ну насчёт команд не скажу, но гулять за мной без поводка ходил – и в магазин, и в лес за грибами, и даже защищал от собак.

– Как он тебя защищал? – Варя не может себе этого представить, ещё бы, их Хантер в два раза больше её самой, а тут кот.