Тэма́и

Глава 1. Лия, Дочь То́рвена

Деревянный потолок – первое, что увидела Амелия, приоткрыв глаза. Тело казалось налитым свинцом, голова кружилась, во рту было сухо, будто в пустыне. Веки не желали подниматься, и понадобилось усилие, чтобы приоткрыть их хоть немного. Снова – этот странный деревянный потолок.

Сознания хватило лишь на несколько секунд. Амелия закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти события последних дней, словно прокручивая их заново.

Муж ушёл после семи лет совместной жизни. Назвал её "бракованной" и ушёл к молодой коллеге, которая, по его словам, точно сможет родить. А Амелия – не могла. Как же она мечтала… Судьба оказалась жестокой и лишила её этой возможности.

Разбитая и опустошённая тогда, она брела по улице, не глядя по сторонам.

Фонари будто расплывались в тумане слёз.

– «Ты бракованная, понимаешь?» – голос мужа звенел в ушах.

Шаг.

– «Она сможет родить. А ты…»

Шаг.

Визг тормозов.

Слепящий свет фар.

Крик – то ли её, то ли чей-то ещё.

Удар.

Точно. Её сбила машина. Всё становилось на свои места. Она должна быть в больнице.

Но… почему тогда деревянный потолок?

Всё было не так. Ни белых стен, ни мониторов, ни капельниц. В комнате – приглушённый полумрак, резной шкаф, массивный сундук в углу. На окнах – занавески, будто связаны вручную. Цветы в глиняном кувшине. Пахло лавандой и сушёными травами.

Каждое движение отзывалось тупой болью. Шея будто затекла навечно, а глаза не хотели фокусироваться. Она попыталась разглядеть хоть что-то ещё, но всё вокруг размывалось, теряя форму. Мир словно таял, и темнота вновь накрыла её с головой – мягкая, густая, бездонная.

– Лия… Лия…

Скрипучий голос пробирался сквозь сон, как ветер сквозь щели в старой избе. Амелия пыталась пошевелиться, но веки не поддавались. Что-то прохладное и сухое коснулось её лба – узловатые пальцы, с запахом трав и пыли. Затем к её губам поднесли глиняный сосуд, и в рот полилась густая, терпкая жидкость с отвратительным вкусом. Она попыталась отвернуться, но не смогла. Только закашлялась – слабо, хрипло.

– Тише, дитя, – пробормотал голос, почти шёпотом. – Пусть тело вспомнит жизнь.

В следующий раз, когда она очнулась, за окном уже разгорался рассвет.

Солнце мягким золотом просачивалось сквозь кружевные занавески, оставляя на полу узоры света и теней.

Во рту пересохло так сильно, что Амелия не смогла вымолвить ни слова – лишь хриплый, беспомощный стон вырвался из груди. Тут же где-то рядом скрипнул стул, плеснула вода.

Кто-то откинул с её лица рыжие пряди и поднёс к губам деревянную чашу. Старческие пальцы осторожно поддержали её затылок. Она попыталась приподняться, но сил хватило только, чтобы не уронить голову.

– Не торопись, девочка, – проговорил хриплый голос. – Ты ещё слишком слаба. Шутка ли – столько крови потерять…

Старуха аккуратно уложила её обратно на подушки и прошаркала к стулу. Скрипнули половицы под босыми ногами.

Амелия попыталась что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу.

– …Где я? – наконец выдавила она.

– Дома. Где же ещё. – Старуха фыркнула. – Еле тебя с того света вытащила. – Голос был колючий, но в нём слышалась забота.

– Спасибо… – она всё ещё не понимала, где оказалась и что происходит, но решила поблагодарить ту, кто спас ей жизнь.

– Хм… А я думала, ты меня проклинать будешь, – прищурилась старуха.

– Почему?

– Ну как же. Сама на себя руки наложила. Помереть хотела, дурёха. – Старуха нахмурилась. – Всё твердила, мол, лучше за грань уйти, чем так жить.

– Когда? – в её голосе дрогнуло изумление.

– Да как… Пять лун назад. Когда Рагва́р тебя силой взял, а ты себе руки изрезала. В луже крови лежала, еле живая… – Старуха тяжело вздохнула. – Я уж думала, не вытяну.

Слова врезались в сознание, как ледяной ветер.

Амелия резко подняла руки – запястья были замотаны в чистые тряпичные повязки. Кое-где проступили следы крови.

Она повертела ими: руки вроде её, но кожа чуть темнее, ногти короче. Рабочие руки. Да, возможно её… но всё остальное?

Всё вокруг казалось чужим, но слова старухи звучали на её языке, и это пугало ещё сильнее.

Она снова оглядела комнату и ощутила, как тревога нарастает.

– Кто такой… Рагва́р? – прошептала она, сжимая пальцы. – И… кто я?

Старуха замерла. На лице мелькнул испуг. Она приложила ладони к груди, охнула и медленно опустилась обратно на стул.

– Неужто память отшибло… – прошептала. – Может, и к лучшему, дитя. Может, и к лучшему…

Амелия попыталась приподняться. Тело сопротивлялось – пришлось стиснуть зубы. Старуха тут же подскочила, подложила ей под спину подушки и помогла устроиться полусидя.

Девушка вцепилась в её руку. Сухая ладонь в её пальцах казалась единственным, за что можно ухватиться в этой зыбкой, чужой реальности.

– Пожалуйста… расскажите… всё. Кто я? Что со мной было? – в голосе звучала мольба.

Старуха посмотрела ей в глаза. Потом медленно кивнула и погладила по голове:

– Да… так будет правильней, – выдохнула она. – Надо ж как-то заново жить…

Она вернулась на стул и, тяжело опустившись, начала говорить печальным, натруженным голосом:

– Ты – Лия. Дочь То́рвена, нашего лучшего охотника и воина. Он был благородным мужем… и гордостью рода.

– Был?.. – отозвалось в груди болезненным эхом.

Старуха кивнула.

– Полгода назад погиб. Защищал Венга́рд от набега дикого племени. Не выжил после тяжёлого ранения… – голос её задрожал, наполненный скорбью. – Мы думали, что и ты тоже нас оставишь. После всего…

Она замолчала на миг, собираясь с силами.

– С тех пор… Рагва́р, племянник Хагу́ра, нашего старосты, проходу тебе не давал. Девки на него вешались сами – крепкий, сильный, молодой.

А ты – нос воротила. Тебе, мол, сына кузнеца подавай… Все видели, как вы с ним миловались на Празднике Огня – когда ночь и день стоят на весах поровну, а народ Венга́рда зажигает костры, помогая солнцу подняться выше.

Старуха горько вздохнула.

– А потом… его избитого у реки нашли. А тебя – на ступенях дома твоего. Чести лишённую, полуголую, в синяках… в луже крови.

Амелия не шелохнулась. Казалось, воздух вокруг сгустился и стал вязким, будто медленно затягивал её в темноту. По спине расползались ледяные мурашки, оставляя жгучий холодный след. Живот скрутило так, что на секунду перед глазами потемнело – словно что-то глубоко внутри сжалось в тугой и болезненный узел.

– Ты всё твердила, что он тебя заклеймил. Что сказал: "Раз не по-хорошему – будет по праву силы". Обещал не отпускать, пока не надоешь… – в голосе зазвучала боль, почти шёпотом.

Грудь будто сдавило невидимой рукой. Девушка попыталась вдохнуть, но не смогла. Горло сжалось. В уголках глаз защипало, но слёз не было – лишь жар и невыносимая, тупая тяжесть.

Она ощутила, как ладони стали влажными, пальцы дрожали. Отвращение, страх, ужас – всё это ударило в грудь, словно волна. Словно чужое тело вдруг напомнило о себе.

– А ты не хотела жить, – продолжала старуха. – И всё же я не могла тебя отпустить. Ты же… всё, что у меня от То́рвена осталось…

Она достала из фартука тряпицу и промокнула глаза.

Амелия резко подняла взгляд:

– Так вы… вы моя бабушка?

Та кивнула, немного улыбнувшись сквозь слёзы:

– Ха́рна я. Местная знахарка. И да, дитя… я – твоя бабушка.

Амелия потупила взгляд. Жалко было эту старую женщину – с дрожащими руками, с покрасневшими от слёз глазами. Но жалко было и Лию…

И что же, выходит, теперь она Лия? Имя вовсе не чужое. Друзья и раньше часто так её звали, с теплом. Родных у неё не было. А вот мысль о муже – оставляла внутри пустоту, болезненную и густую, как трясина. Ведь почти разрушил её изнутри, сломал.

А здесь – хоть кто-то. Кто держит за руку. Кто зовёт «дитя». Это уже немало. Пусть чертовщина творится, пусть страшно – но хуже пустоты не может быть. А она жива. И кто бы она ни была – она ещё может начать заново.

Там, в той жизни… она, похоже, умерла. И здесь, в этой, девушка – тоже.

Всё, что осталось, – это неуверенное пламя в груди и тело, которое с трудом слушается.

Но Амелия всегда была лёгкой на подъём, не из тех, кто цепляется за прошлое до последнего.

Она глубоко вдохнула, мысленно сжала кулаки и начала рассуждать – спокойно, хладнокровно. Амнезия? Отлично. Всё забыто – значит, и стыдиться нечего. Не помню ни привычек, ни лиц, ни даже собственного дома. Зато бабушка есть – родной человек. Через неё и узнаю, как тут выживать. Научусь. Привыкну. Может, даже найду своё место в этой странной жизни. Только бы восстановиться.

Но был один вопрос, который не давал покоя, он свербил под кожей, будто заноза:

– А что с этим… Рагва́ром? Его наказали?

Старуха внимательно посмотрела на неё. Глаза снова потемнели – не от злости, а от старой, засохшей боли. Она не торопилась с ответом. Дала ей переварить всё, что уже было сказано.

– Да кто ж его накажет… – тихо пробормотала она, опуская взгляд. – Он один – целого отряда стоит.

– По мне так, детина вымахал, но ни ума, ни чести. А Хагу́р, староста, всё опекает, надеется, мол, изменится с годами. Да не тот он… Вон чё выкинул…

Ха́рна прикрыла глаза, на мгновение поборов дрожь в голосе.

– Отослал его Хагу́р. Далёко. По делу. Не скоро вернётся. Там, глядишь, и листья пожелтеть успеют.

Амелия выдохнула. Облегчение разлилось по телу мягким теплом.

За окном, на деревьях шелестела молодая зелень. Значит, у неё есть время.

Освоиться. Собраться. Уехать отсюда, как только сможет. Подальше от этой судьбы, от чужой крови и боли.

Но сначала – восстановиться. Сначала – выжить.

Глава 2. Венга́рд

Венга́рд – место, что стало для Амелии новым домом. Он был огромным, хотя городом, пожалуй, его не назовёшь. Не деревня, не крепость, а нечто иное – живое, замкнутое пространство, существующее по своим законам.

Расположенный в укромной долине, Венга́рд казался надёжно спрятанным от остального мира. С двух сторон его обступали горы – древние, тёмные, словно сторожевые псы, у подножия которых густел такой же старый, непроходимый лес. Венга́рдцы знали его тропы, а вот чужаки – нет. Для них лес и горы были верной погибелью.

С востока текла широкая река, впадающая в море. Она была и преградой, и связующей нитью с внешним миром: у самого края поселения через неё перекинут был мощный, охраняемый мост. Он служил единственным безопасным входом, и доступ к нему строго контролировался.

Море же подходило с юга. Добраться до Венга́рда с воды можно было лишь по узкому, извилистому берегу, зажатому острыми скалами.

В их недрах прятались скрытые дозорные посты – и на удивление большая, укрытая от глаз пристань. Скалы надёжно маскировали порт, и это играло венга́рдцам только на руку. Этот народ умел строить корабли – простые рыбацкие и грозные боевые, под стать себе.

Поселение было обнесено деревянной стеной – высокой, тёмной от времени, словно вобравшей в себя дожди, гарь и дыхание веков. В ней чувствовалась не только защита, но и угроза: казалось, она не столько хранила покой, сколько отгораживала мир от Венга́рда.

Когда Амелия, наконец, смогла без усилий подниматься с постели – на её щеках появился лёгкий румянец, а движения обрели уверенность. Староста, знавший о её потере памяти и ощущавший тяжёлую вину за произошедшее, сам вызвался показать ей поселение.

Он говорил немного больше, чем было нужно, будто желая загладить нечто, что невозможно исправить. Объяснял, указывал, рассказывал, позволяя ей увидеть, как живёт и дышит Венга́рд – его улицы, мастерские и кузнецы, запахи дыма, дерева и пекарен.

Это место поразило её. Всё вокруг казалось другим – плотным, суровым, как будто сделанным из дерева, камня и воли.

Венга́рдцы – оседлый, древний народ с твёрдым, непростым нравом. Когда-то кочевники, они теперь вросли в землю, на которой жили, построив крепкое деревянное поселение.

Их жизнь была простой, но наполненной смыслом: охота, рыболовство, собирательство, скот, ремёсла. Здесь уважали силу – выносливость, стойкость, умение делать дело до конца. Женщины, как и мужчины, были в основном крепкие, широкоплечие, с сильными руками и выправкой, в которой чувствовалась стойкость.

Дома, словно вырубленные из самой земли, строились из грубой древесины, с резными наличниками, широкими скатными крышами, готовыми к снегу и ветрам.Многие из них были многоуровневыми: внизу – хозяйственные помещения, вверху – жилые. Почти в каждом доме был очаг – сердце жилища, где собирались по вечерам, где варили похлёбку и рассказывали друг другу истории, доставшиеся от предков.

С утра до вечера Венга́рд гудел, будто улей. Жизнь здесь была шумной, но не суетной – у каждого дела было своё время, и каждый знал, что ему делать.

На рассвете воздух наполнялся запахом дыма и поджаренного хлеба.

Женщины выходили на улицу с вёдрами, переговаривались, обсуждая погоду и последние новости. Их голоса сливались в негромкий гул, похожий на тихое журчание ручья – тёплый, будничный, домашний.

Амелия стояла у края двора и наблюдала. Незамужние девушки, смеясь, пробегали мимо – с распущенными волосами, в простых, но добротных платьях на лямках, украшенных ожерельями из дерева, ракушек и плетёных нитей.

В холодное время под них надевали льняные рубахи. В их движениях чувствовалась уверенность, ловкость, прирождённая связь с этим суровым краем.

Замужние женщины шли неторопливо, степенно. Волосы убраны в косы, скрытые под тканевыми повязками, одежда тяжёлая – тёплые платья из льна или шерсти, фартуки с вышивкой. Каждый узор был как шёпот прошлого, след жизни, вытканный руками.

Ткани – грубые, но тёплые: лён, мех, кожа. Украшения – не блеск, а смысл. Амулеты, кости, обереги – каждая деталь имела значение, защищала, связывала с родом, с духами земли и предков.

Для Амелии всё это было чужим, но по-своему красивым. Будто она смотрела на живую мозаику из привычек, жестов и смысла, которые были ей непонятны, но не вызывали страха – лишь тихое, настороженное восхищение.

Дети бегали босыми по утоптанной земле, играли в «волчий след» или забрасывали друг друга шариками из мха. Старики то тут, то там сидели на скамьях, вырезанных из цельных брёвен, и молча наблюдали – за миром, за молодыми, за временем.

На каждом шагу чувствовалась простая, тяжелая рутина. Её не боялись – она была здесь основой всего. Без неё Венга́рд бы рассыпался.

И Амелия – Лия – вглядывалась в это всё с немой настороженностью. Ей предстояло влиться в этот ритм, научиться быть частью круга. Стать одной из них.

Или хотя бы научиться не быть чужой.

Где-то стучали топоры – мужчины отправлялись в лес за дровами или на охоту.

Одеты они были просто, но практично: кожаные штаны, длинные рубахи, меховые жилеты – всё выдержанное в тёмных, земляных тонах. Украшения носили и мужчины: подвески из клыков, деревянные перстни, широкие, резные пояса. Но главное – борода. Чем гуще и ухоженнее она была, тем выше считался статус. В зрелом возрасте мужчины вплетали в бороды нити, костяные кольца, а самые уважаемые – даже символы рода.

Из кузни неподалёку доносился ритмичный лязг молота: огромный, молчаливый кузнец, с вечной копотью на скулах, начинал день раньше всех.

Его младший сын – ещё совсем мальчишка с чёрными, как сажа, волосами – ловко раздувал меха, искоса поглядывая на отца. В каждом движении чувствовалась гордость – он явно мечтал когда-нибудь встать на его место у наковальни.

А вот старший сын…

Он появился мельком – сутулый, с опущенными глазами, со сходящими синяками и повязкой на сломанной руке. Амелия сразу поняла, что это тот самый юноша, с которым Лия открыто миловалась ещё совсем недавно. Парень избегал её взгляда, будто боялся встречи. И судя по холодной отстранённости, ни о какой глубокой привязанности речи не шло.

Молодые девушки, завидев Амелию – или Лию, как её называли здесь, – отводили глаза. Весть о случившемся и о её недуге разлетелась по поселению, как ветер по сухой траве. Некоторые смотрели с насмешкой, другие – с настороженностью. От этого у Амелии неприятно скручивало живот.

Пару раз к ней даже подбегали девицы, охая и ахая, засыпая её вопросами, но староста в два слова разгонял зевак. За это Амелия была ему искренне благодарна.

Позже, от него же, она узнала, что у Лии когда-то было две более менее близкие подруги. Но когда случилась беда – никто из них не пришёл. Не навестили, не поддержали. А одна из них и вовсе умоляла старосту не наказывать его племянника. Видимо, даже они оказались под его властью – под гнётом силы, которая обволакивает, заставляет молчать, склонять голову и предавать.

Староста приходил к ней каждый день, с того самого утра, как она впервые встала на ноги. Он был таким, какими здесь, казалось, рождались все мужчины – крепким, широкоплечим, с твёрдым взглядом и сильными руками. Но в его голосе звучала мягкость, когда она была нужна, и холодная решимость – если ситуация требовала.

Он не оправдывался, не увиливал. Смотрел ей в глаза и просил прощения – за племянника, за то, что не уберёг, за молчание, которое было слишком долгим. И обещал: он поможет. Настолько, насколько она позволит. Без нажима. Без лжи.

Среди чужих он оказался первым, кто не пытался заставить её быть Лией. Он говорил с ней, как с человеком, который имеет право выбирать. И это – больше, чем могли дать ей воспоминания.

С каждым днём Амелия всё яснее понимала: прежней жизни у неё больше нет. Здесь – новое имя, новые взгляды, новое «я». И страх, и возможность.

Она всё ещё не знала, кто она. Но, возможно, Венга́рд даст ей шанс понять, кем она может стать.

Глава 3. Первые шаги

За последние несколько недель Амелия осознала одну вещь: Лия – это она сама. Только пятнадцать лет назад. Когда ей было двадцать, она выглядела точно так же.

Та же густая, непослушная копна рыжих волос, закручивающихся на концах. Те же зелёные глаза, россыпь веснушек, вздёрнутый нос, родинки на тех же самых местах.

Амелия никогда не считала себя особенно красивой, но и не жаловалась на внешность. Разве что иногда, как и многие женщины, ловила себя на мысли: вот бы грудь чуть побольше, живот – поменьше, бёдра – поуже. Но в целом она принимала себя – особенно с годами.

Сейчас ей было тридцать пять, и жизнь уже успела отпечататься на чертах: в взгляде появилось что-то новое – глубина, зрелость, знание. Но тело… Тело Лии оставалось молодым.

И именно это сбивало её с толку.

Среди венга́рдцев, женщин широкоплечих, крепких, словно высеченных из камня, она казалась подростком. Маленькой, лёгкой, почти хрупкой. И хоть по местным меркам её брачный возраст давно прошёл, Лия казалась тонким ростком, взошедшим среди каменных глыб.

Всё встало на свои места после разговоров со старостой и бабушкой Ха́рной. Не сразу, не одним куском, а будто она собирала мозаику из чужих рассказов, слов, случайных фраз и взглядов, наполненных тем, что не было сказано вслух.

Постепенно Амелия сложила картину жизни той, чьё имя теперь носила.

Лия родилась слабенькой – не немощной, просто часто болела в детстве. Лихорадки, простуды, внезапная усталость. Для других детей это было временным недугом, для неё – регулярным спутником. Её мать, чужестранка с хрупкой фигурой, умерла при родах, и, быть может, отец Лии с того дня жил с ощущением, что вот-вот потеряет и дочь. Он был сильнейшим охотником Венга́рда, воином, к которому прислушивались даже старейшины, – и при этом отцом, готовым держать свою единственную девочку подальше от лука, копья, охоты, даже обычных детских игр.

Пока другие юные венга́рдцы с ранних лет учились выживать – постигали лес, тропы, повадки зверей, оружие, ремёсла, – Лия росла в тени. За четырьмя стенами. Её учили ткать, шить, варить отвары, вышивать, распознавать травы. Всё, что не требовало силы, но требовало терпения и внимания.

И это не было проклятием. Просто жизнь Лии была другой. Бережно выстроенной, по-отцовски замкнутой.

Она была любимой. Долгожданной. Но слишком хрупкой в глазах тех, кто боялся её потерять.

Амелия часто возвращалась к этой мысли. Лия выросла в заботе – чрезмерной, пугающе слепой. И, как это ни горько признавать, бесполезной в момент, когда её действительно нужно было защищать.

Рагва́р.

Мысль о нём была, как порез от тонкой бумаги – внезапная и жгучая.

Она не знала подробностей – Ха́рна почти ничего не говорила, лишь хмуро замыкалась, когда речь заходила о "том, что случилось". Но кое-что она поняла из разговоров и намёков. После смерти То́рвена, отца Лии, которого все уважали и чтили – сильнейшим стал Рагва́р. Он был как зверь – уверенный, что может взять всё, что ему приглянётся, и никто, даже староста, не осмелится ему перечить. Сильный, жестокий, деспотичный и при этом ядовито обаятельный – человек, чьё влияние ощущалось даже в молчании, и от которого инстинктивно хотелось держаться подальше, несмотря на пугающее притяжение.

Рагва́р заявлял на неё свои права открыто. При всех. А Лия? Что могла сделать она, почти сирота и никогда не державшая в руках даже ножа для охоты?

Амелии было горько. Несправедливо.

Такой отец, такая любовь, такая забота – и всё оказалось лишь клеткой. Красивой, тёплой… но бессильной.

Лия была не слабой. Просто не подготовленной. Не обученной защищаться – ни телом, ни словом.

И именно поэтому её жалко больше всего.

Амелия не знала, как и почему она оказалась здесь. Почему в теле девушки теперь бьётся другое сердце, полное чужих воспоминаний.

Но чем больше она вглядывалась в жизнь Лии, тем больше понимала, что долгая жизнь за четырьмя стенами никого не спасла. И если сейчас судьба дала второй шанс – хоть для кого-то – упустить его Амелия не могла.

Но нельзя было изменить всё сразу.

Она не знала, с чего начать. Владение оружием? Да, возможно. Ведь она страшилась мысли о возвращении этого Рагва́ра – незнакомого и пугающего. Но не сейчас. Не в этом хрупком теле, не с руками, что дрожат после недавней лихорадки. Слишком рано.

Нужно было начать с малого. С того, что близко. Что знакомо. Что может стать опорой.

И тогда Амелия решила – она найдёт себе дело. Что-то, что даст ей ощущение пользы, осмысленности, корней.

Она пошла к старосте и, собравшись с духом, попросила устроить её на кухню помощницей. Пусть даже самой младшей. Пусть просто нарезать, мешать, мыть.

Она всегда была хороша в готовке и ведении домашнего хозяйства, ведь старалась быть идеальной женой, хотя даже это не спасло её брак.

Староста удивился, но не стал отговаривать. После болезни и всего пережитого, он был рад, что у девушки появился интерес хоть к чему-то.

Амелии и впрямь было интересно.

Еда здесь была не такой, как в её прежней жизни. Не такой, как в столовой, при университете где она работала.

Не такой, как она привыкла готовить дома, в их маленькой квартире, пропитанной запахом кофе и ванили.

Здесь царили густые супы на мясных бульонах, печёные коренья, грибные похлёбки, молочные каши с травами, жареное мясо на горячих камнях, лепёшки с луком и солёными орешками. Всё – просто, сытно, с характером.

И ей хотелось понять этот вкус, научиться. Привнести что-то своё. Пока другие поднимают клинки, она выбрала нож и ложку – не для боя, а чтобы найти свой путь через ремесло, которое питает и объединяет.