Цифровой капитализм и распределительные силы

Последнее время стало модным начинать книгу – даже академическую или аналитическую – с историй, произошедших с самим автором. Одно из немногих преимуществ возраста заключается в скапливающемся годами преизбытке всевозможного материала, что позволяет с легкостью превратить личный и по большей части случайный опыт в собрание таких историй, игнорируя при этом историческую динамику, структурную и конкретную. Но, дорогой читатель, не бойся, я тебя от этого избавлю. В то же время я не могу удержаться от краткого описания своей личной системы координат, поскольку с тех пор, как я вообще начала работать, меня неизменно сопровождает одна вещь, а именно то, что сегодня мы называем цифровизацией[1]. Я специально использую этот, ныне ставший вездесущим, термин, значительно отклонившийся от своего первоначального значения (когда он обозначал всего-то техническую процедуру перевода информации из аналоговой формы в цифровую, и тогда это обычно называли «цифровизацией») и ставший своего рода мета-тэгом[2] для обозначения того, как общество воспринимает масштаб, направление и глубину трансформации, предположительно происходящей в наше время.

Будучи социологом, я с самого начала занималась цифровизацией. До социологии, на раннем этапе своей карьеры, когда я работала техником, я скорее сама была предметом цифровизации, то есть она занималась мной, а не наоборот. В середине 1980-х годов, когда я получала специальное профессиональное образование, я начала работать на компьютере. (Я специально говорю «на компьютере», а не «за компьютером».) Я работала с машиной, измеряющей искривленные в трехмерном пространстве трубки. В то время я не знала, что работала с определенным приложением, которое исполнялось операционной системой, работающей на фоне. Я пыталась, хотя и безуспешно, вытянуть побольше возможностей из этого приложения, поскольку подозревала, что компьютер способен выполнять намного больше задач, которые к тому же могут быть намного более разнообразными.

Я проходила обучение на семейном предприятии среднего размера, продукция которого включала разные виды оборудования – прессы, лопасти для турбин, резаки и выхлопные системы. Сегодня такое производство мы могли бы назвать «диверсифицированным». Автоматические станки с ЧПУ и сварочные роботы с функцией обучения были к тому времени внедрены в производство, в нашем учебном цеху были даже фрезерные станки с ЧПУ[3], хотя в программу обучение работе с ними еще не входило. Я говорю обо всем этом, чтобы показать, что, хотя я, безусловно, не работала на переднем краю информационных технологий, которые тогда начали использоваться в промышленности, я все-таки могла работать на компьютере, даже когда была еще ученицей. В то же время роль цифровизации в офисах оставалась крайне незначительной: в конструкторском бюро использовались кульманы, а не системы автоматизированного проектирования (CAD)[4], тогда как заведующие документооборотом в цеху (да, это были сплошь женщины, и да, офисные работы в промышленном секторе на самом деле еще существовали) обходились бумагой и радовались, если могли воспользоваться электронными печатными машинками. Есть одна причина, по которой я решила начать с этого примечания: в академических дискуссиях о цифровизации часто упускается из виду тот факт, что заводские цеха подверглись цифровизации на более раннем этапе, причем она была более полной и интегрированной, чем в других областях, тогда как причина академического невнимания лишь в том, что на заводах при такой цифровизации применялось не так много броских цифровых технологий. Неслучайно то, что тогда использовался термин «встроенные системы»: они встроены в материальную технику, однако они все равно остаются цифровыми. Дисплей станка – не только управляющее устройство, но и интерфейс вполне самостоятельного компьютера.

Таким образом, я встретилась с цифровизацией в роли ученика рабочего-техника в достаточно прозаичной компании среднего размера. У моего следующего работодателя (дистрибьютора станков с ЧПУ) я с конца 1980-х годов работала с системами CAD/CAM[5], а потом на одном собеседовании познакомилась с представлением о CIM[6] и гибким промышленным производством (FMS). (Хотя внедрение CIM заняло много времени, некоторые элементы FMS внедрялись, когда количество деталей, составляющих конечный продукт, оправдывало затрачиваемые на это внедрение усилия.)

У следующего своего работодателя я, наконец, смогла более плотно заняться тем, что происходит на «фоне», то есть операционной системой (в основном MS DOS, иногда OS/2 или Unix), поскольку я настраивала компьютеры для наших клиентов, устанавливала интерфейсные карты (IEEE), позволяющие подключать трехмерное измерительное оборудование или тачскрины для дисплеев. Отдел разработки в нашей фирме иногда отправлял нам новые версии программ для измерительного оборудования – они поступали в распределительный хаб через телефонные линии и акустический модем. Дома у меня тоже был собственный компьютер (сперва это был Amstrad Schneider PC 1512 с двойным дисководом гибких дисков), а вскоре в моей квартире начал тарахтеть и 9-контактный, а потом и 24-контактный матричный принтер.

Спустя годы, когда путь в высшее образование сначала привел меня в инженерные науки, а потом и в социологию, цифровая технология оставалась моим рабочим инструментом и в то же время предметом исследования. В какой-то момент – где-то в 1996 году – я вдруг заметила, что сижу в кафе центра обучения взрослых перед персональным компьютером с интернет-доступом и браузером Netscape. Обзаведясь своим собственным доменным именем, я в 1998 году запустила свой первый веб-сайт, построенный при помощи простого HTML-редактора. Спустя несколько лет я сделала свой первый заказ на сайте Amazon (не то чтобы я на самом деле помнила об этом, но Amazon ничего не забывает). Короче говоря, технология – одновременно материальная и цифровая, – была естественной и в то же время весьма важной составляющей моего профессионального мира, а вскоре она стала таковой и для моей личной жизни. Такой она и осталась (что мне казалось абсолютно естественным), когда я заменила свою рабочую скамью, станки и код ЧПУ книгами по социологии, теориями и статистическим анализом.

Эта предыстория объясняет, почему я пишу эту книгу, но также она позволяет почувствовать, каким будет мой подход к теме. Технология и ее потенциал останутся в ней важной точкой отсчета. В то же время моя первая профессия (в большей мере, чем сегодняшнее мое занятие) научила меня одной вещи: проникнет ли какая-то новая технология в компанию, создаст ли она лучше или хуже оплачиваемые рабочие места и новые профессии, – все это зависит от акторов, участвующих в процессе ее внедрения и от отношений между ними. Все эти результаты могут достигаться в совершенно разных формах. Однако результат не может состояться отдельно от экономического намерения и фактических технологических (не)возможностей. Изменения в социальной сфере, в мире труда, в жизни и обществе можно понять только с опорой на технологические и экономические аспекты – благодаря их траекториям развития, разным, но в то же время в чем-то смежным.

Понимание, достигнутое благодаря вполне ощутимому опыту технологических перемен, приобретенному мной на раннем этапе профессиональной карьеры, привело к тому, что я то и дело ощущала недоумение, когда сталкивалась с ответами, которые давались в моей нынешней профессиональной области. И сегодня социология в основном изучает технологию, труд, экономические вопросы и жизненный мир в качестве отдельных, независимых друг от друга ниш. Она избегает теоретических подходов, которые попытались бы понять все вышеназванное в качестве единого целого. Более того, социология часто демонстрирует неспособность всерьез изучать технологию в ее конкретных проявлениях, превращая ее вместо этого в нечто «чисто» социальное или же злоупотребляя ею как смутной метафорой для общих, но не окончательных, социальных диагнозов. Сперва мне пришлось самой все это выяснить, когда я перешла от технологии к социологии; временами я, бывало, приходила в отчаяние; но сегодня мне проще все это понять.

Общество и социальные изменения невозможно понять без скрывающегося за ними технического основания, технологических реалий и технологий, ими применяемых. Общество и технологию – особенно в момент масштабных изменений – невозможно понять, не учитывая экономические контексты, в которых они развиваются. Вопрос о том, как формируются труд, производство и жизнь как таковые, что они позволяют нам делать и как это ощущается на индивидуальном и коллективном уровне, невозможно осмыслить, если не обратить внимания на общую сеть экономики и рынка. Вопрос о том, действительно ли все это меняется – и тем более фундаментально, находимся ли мы в начале или в середине процесса такой трансформации или прорыва, вот уже несколько лет составляет основу споров, будоражащих наше общество.

Едва ли какой-то другой предмет обсуждается и исследуется столь же всесторонне, как цифровая трансформация. В Германии этот дискурс был запущен в 2011 году – причем вполне намеренно – благодаря введению термина «индустрия 4.0». С самого начала этот дискурс был обращен не только на замкнутый профессиональный круг, занятый производством и автоматизацией, но и на широкий спектр акторов в экономической сфере и в обществе в целом. Однако вскоре он перестал фокусироваться исключительно на промышленной сфере и стал все больше разворачиваться к более масштабной картине цифровизации, что позволило вывести на передний план другие цифровые технологии: если первоначально дискуссии были сосредоточены на робототехнике, мобильных устройствах и социальных сетях, то сегодня внимание в основном обращено на искусственный интеллект (ИИ) и машинное обучение.

Я сама внесла вклад в этот дискурс своими публикациями и лекциями, прочитанными на бесчисленных конференциях и семинарах, включая и те, что проходили за пределами академии. На таких мероприятиях я все больше ощущала существенную нужду в хорошо обоснованных аналитических подходах, которые позволяют лучше понимать ситуацию здесь и сейчас, но в то же время указывают на возможности и ограничения, влияющие на процесс в целом. Поэтому я в своей книге намеренно отстраняюсь от многочисленных утопических или дистопических предсказаний, которые уже были сделаны. Спор о цифровизации все больше размечается диагностикой эпохи, которая якобы должна наступить после следующего большого поворота. Все интерпретации и предсказания – сколь бы разными они ни были в плане своей ориентации, целевой аудитории и обоснованности академическими дисциплинами – так или иначе соглашаются друг с другом в трех аспектах: во-первых, указывают они, мы имеем дело со всеобщей трансформацией, масштаб и динамика которой сравнимы с такими историческими событиями прошлого, как возникновение сельского хозяйства или промышленная революция. Во-вторых, причина этой трансформации заключается в технологическом прогрессе, особенно в робототехнике, росте вычислительных мощностей и ИИ. И, в-третьих, все это означает драматические перемены для наших экономик и способов труда, причем со всеми этими последствиями обществу надо срочно разобраться. Хотя некоторые оценки итогов всего процесса в целом, возможностей упреждающего конструирования определенных аспектов, как и критериев такого конструирования, могут различаться, общей темой для всех этих предсказаний остается фундаментальная посылка технологического прогресса как базовой причины. Она рисуется в качестве либо антропологической константы – люди как вид, по самой своей природе склонный к новациям, только и могут, что порождать бесконечный технологический прогресс, – либо квазиэволюционного процесса, по завершению которого человечество обречет себя на моральное устаревание.

На таком фоне можно сразу отметить, что в этой книге я не пытаюсь поставить еще один диагноз. Я не следую триадической формуле «технологическое развитие пробуждает экономическую динамику, которая, в свою очередь, приносит определенные социальные плоды». Также я не стремлюсь пополнить постоянно растущий список публикаций, пытающихся определить эти (ожидаемые) плоды и доказывающих то, что, когда такие-то рабочие места в такой-то момент будут заменены автоматикой, решением станет безусловный базовый доход. В данной книге я не создаю какую-либо новую классификацию стадий, определяемых технологическими артефактами – начиная с сельского общества и заканчивая экономикой данных, от парового двигателя и до интернета вещей, от печати и до социальных сетей. Кроме того, эта книга не является еще одной попыткой ввести технологическую метафору – будь ею сеть, алгоритм или паттерн, – представляемую в качестве нового понятия об обществе, или же представить ее в качестве того, что существовало всегда. Все это уже было сделано, в том числе в тех весьма ценных вкладах в дискуссии, которые в то же время указывали на горячее желание общества обсудить действительно происходящее с нами (с нами? в результате наших действий?).

Как и другие публикации, эта книга в целом исходит из реальности указанной трансформации – я занимаюсь в ней исследованием как новизны этой трансформации, так и ее связей со прошлым. В ней я поставила перед собой задачу сделать эту «новизну», ее причины и связанные с нею специфические следствия понятными. В процессе такого исследования мы осмелимся заглянуть за феномены цифровизации (не пренебрегая при этом технологическими реалиями). Цель состоит в том, чтобы выработать аналитический подход, который охватывает развитие технологии, экономическую логику и социальную динамику в качестве единого целого, а не серии разрозненных явлений. Соответственно, основное внимание в нашем исследовании будет уделяться диагностике сравнительно недавних процессов, произошедших в последние десятилетия, что обосновывается двумя соображениями: во-первых, смешением различных направлений цифровизации и оценкой исхода такого смешения и, во-вторых, интерпретацией этих процессов на основе определенного теоретического анализа.

1.1. Центральная Гипотеза: Дурное Окружение?

В своей книге «Паттерны» [Nassehi, 2019], в которой представлена теория цифрового общества, Армин Нассеи стремится выявить ту конкретную проблему, которую решает цифровизация [Ibid., p. 12]. Его ответ – хотя здесь я его представлю в сокращенной форме, не учитывающей в полной мере его всестороннего обоснования, – состоит в том, что модерн всегда был цифровым и всегда опирался на паттерны, позволявшие справляться со сложностью; то есть цифровая сущность общества – это результат его собственной структуры и сложности [Ibid., p. 321–325]. Мне этот ответ представляется неубедительным. В анализе Нассеи не уделяется достаточно внимания экономическим акторам и рынку, тогда как экономическая система, характерная для модерна, а именно капитализм, скрывается за спиной общества. Правда, его анализ предлагает действительно новый взгляд на господствующий дискурс, который зачастую сосредоточен лишь на экономике (как определенном поле, а не структуре), тогда как обществу отводится вторичная роль – наводить порядок после периода прорывного развития. Однако модерн невозможно постичь в отрыве от капитализма, и точно так же цифровизацию невозможно постичь без рассмотрения соответствующих экономических стратегий, акторов и динамики.

Соответственно, эта книга отталкивается не от общества, а от капитализма. Тот факт, что последний стал цифровым, не является, как будет показано далее, достаточным ответом. Капитализм как таковой, само выживание которого основано на продаже все большего количества продуктов и товаров на постоянно обновляющихся рынках, сегодня, судя по всему, озабочен проблемой, вполне адекватным решением которой и стала цифровизация (или, по крайней мере, на последнюю возлагают такие надежды).

Простой ответ предполагает, что цифровизация – это технология, заменяющая (человеческий) труд. С точки зрения некоторых авторов, это уже означает критику капитализма, однако в плане анализа капитализма такой ответ остается слишком простой и упрощеной концепцией. Вот почему его предпочитают те авторы (и теории), что воздерживаются от анализа капитализма, а вместо этого предпочитают заниматься бесконечным прогнозированием масштаба замены труда. Сколько именно людей заменят роботы? Какой объем офисного труда будет выполняться искусственным интеллектом? Академические исследования и медиа, жаждущие внимания читателей, ставят такие вопросы и подкрепляют их цифрами, которые позволяют добиться максимального цитирования, наибольшей посещаемости сайтов и максимальных тиражей. Конечно, цифровизация, как и любая иная технология в прошлом, используется для замены человеческого труда. Но для капитализма проблема не в этом; ему не нужны новые решения или ответы, чтобы приспособиться к этому процессу. В этом он на самом деле достаточно силен (хотя в действительности он, конечно, ни в чем не силен: неизменной составляющей капиталистической системы стали бесчисленные попытки что-то решить, переговоры и внедрение стратегий повышения эффективности на отдельных компаниях, но при этом конкретные стратегии всегда могут проводиться совершенно иначе). Эта книга не является еще одной попыткой отыскать новые технологические варианты замены труда. На самом деле главный вопрос для меня заключается в том, действительно ли у капитализма есть какие-то новые – или же существовавшие в прошлом, но ныне обострившиеся – проблемы, и помогает ли это объяснить то, почему определенные формы цифровизации и определенные модели цифрового бизнеса стали особенно успешными.

Гипотеза, отвечающая на этот вопрос и развиваемая на теоретическом и эмпирическом уровне в этой книге, состоит в следующем: проблема, с которой в условиях высокоразвитого глобального капитализма все больше сталкиваются отдельные фирмы и национальные экономики, заключается в успешных продажах. Товары, которые можно производить (или просто копировать) во все больших объемах и с постоянно растущей эффективностью, сами по себе ничего не стоят, если они не продаются. Такова главная цель всей этой деятельности. Конкуренция на глобальных рынках по-прежнему заставляет искать максимально дешевые формы производства. Но еще более важной становится конкуренция за недостаточное число покупателей. Усилия корпораций, нацеленные на повышение эффективности и оптимизацию, все больше ориентированы на рынок, который они стремятся обслуживать с большей скоростью, более планомерно и применяя таргетирование. Акционеры не любят сюрпризов. Узким горлышком всякого бизнеса по-прежнему остается, прежде всего, рынок и в конечном счете акт покупки (или, скорее, продажи). Стратегии, направленные на этот акт, все больше выходили на передний план, и, как я надеюсь показать в этой книге, это и есть место, где цифровизация особенно полезна (хотя в конечном счете она и не дает решения, но, скорее, способствует дальнейшему усугублению фундаментальной проблемы).

Основная аналитическая идея этой книги может быть сформулирована в следующем виде: главная проблема современного развитого капитализма – это реализация произведенных стоимостей на рынках. Стратегии рыночного расширения и потребления составляют основные элементы все более значимого и все более конкурентного поля. Наряду с производительными силами, направленными на порождение стоимости, все более важными становятся силы, нацеленные на реализацию стоимости. Причины этого экономические, то есть они определяются самой логикой нашей экономической системы, а потому не являются результатом цифровизации. Чтобы лучше прояснить этот сдвиг в значении на аналитическом и эмпирическом уровне, эти особые производительные силы получают особое наименование – я называю их распределительными силами. Они включают, во-первых, все технологические и организационные меры и виды деятельности, связанные с реализацией стоимости, цель которых, во-вторых, – гарантировать постоянное и долгосрочное расширение этой реализации стоимости и при этом добиться минимальных издержек обращения. Именно здесь цифровизация и цифровые бизнес-модели оказались особенно перспективными.

Если вернуться к вопросу Нассеи, проблема заключается в самом способе существования экономики; тогда как решение – это вся совокупность технических, организационных, институциональных и социальных ответов; успех цифровизации определяется тем, что она оптимизирует и ускоряет эти решения. К сожалению, такие решения не являются реальными, и цифровизация никак не может этого изменить (она, напротив, усугубляет базовую проблему). Мета-проблема такова, что она может быть решена – по крайней мере в этой экономической логике – только на изолированных участках, на ограниченный период времени, в интересах отдельных акторов, но не в целом. Здесь капитализм оказывается в той же ситуации, что и модерн в понимании Нассеи: за счет цифровизации последний не может освободиться от своей проблемы сложности, но точно так же капитализм не может решить тем же методом своей основной проблемы (товаров всегда слишком много, а рынков – слишком мало). На самом деле в обоих случаях мнимое решение только усугубляет соответствующую проблему.

Поскольку я говорю о капитализме, а не просто «экономике», и производительных силах (или, скорее, об их особой форме, а именно распределительных силах), большинство читателей не удивятся тому, что я в этой книге не раз обращаюсь к Марксу. Причина не в том, что я всегда хотела работать на основе его концепции, но в том – и иллюстрацией тут послужит порядок глав, – что существующие исследования цифрового капитализма не дают окончательных ответов. Те, кто пожелают последовать за моей аргументацией, поймут, что уйти от Карла Маркса невозможно. И на это следует указать с самого начала – ради всех тех, кто кривится при одном лишь упоминании его имени, поскольку считает, что такие теоретические ассоциации создают «дурное окружение»[7].

Учитывая намеченную здесь цель, которой я собираюсь в этой книге достичь, теоретический подход Маркса оказывается необходимым, поскольку на данный момент он является первой и наиболее общей концепцией труда и жизни, экономики и общества, технологии и социальности, рынка и мира как чего-то целого и в то же время находящегося в процессе постоянных перемен. Мы посмотрим, можно ли применить этот теоретический инструментарий также и к цифровому капитализму. Опираясь на Маркса, я буду следовать следующей идее: «Актуальное развитие современных обществ даже приблизительно невозможно понять без использования ключевых терминов, восходящих к марксистской традиции, – и эта тенденция будет лишь усиливаться по мере того, как капиталистическая рыночная экономика становится движущей силой формирующегося глобального общества» [Streeck, 2017, р. 49; Штрик, 2019, с. 18–19].

Тех же, у кого остаются какие-либо сомнения по поводу Маркса, я хотела бы призвать все же обратить внимание на его аналитический подход и идеи. Конечно, можно долго спорить о политических выводах из его анализа, но не об его аналитической способности как таковой. Даже тем акторам, которых ни в коем смысле нельзя считать критиками капитализма, иногда трудно игнорировать Маркса, даже если они обычно отказываются его понимать или понимают его неправильно (намеренно или непреднамеренно). Даже Всемирный экономический форум[8] готов прописать хотя бы «немного марксизма» [Bendell, 2016], под чем имеется в виду безусловный базовый доход. Однако цель в этом контексте – не защитить людей от обнищания, вызванного тем, что цифровизация способна уничтожить множество рабочих мест, но поддержать массовое потребление, на которое опирается капитализм. Довольно часто различие состоит лишь в личности высказывающегося: когда Маркс – или критики-марксисты – говорят, что корпорации ориентируются лишь на прибыль, такие высказывания нередко критикуются или же попросту отбрасываются. Но странно то, что, когда нобелевские лауреаты вполне осознанно, пусть и ради провокации, сводят понятие социальной ответственности корпораций к «увеличению прибыли» [Friedman, 1970], обычно это не вызывает вопросов.

Причина в том, что именем Маркса часто злоупотребляют; толкованием «Капитала» подчас занимаются с тем же пылом, что и толкованием Библии (хотя в первом дается точный анализ, а последняя является религиозным текстом); спектр интерпретаций работ Маркса бесконечен, причем интерпретаторы часто не согласны друг с другом; и только немногие люди действительно читали Маркса в подлиннике, а другие, самое большее, просто читали что-то о нем. По всем этим причинам в этой книге там, где речь будет идти об аналитике, я буду передавать слово непосредственно Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, чтобы они сами говорили за себя. В процессе работы с первоисточниками я открыла для себя много новых аргументов, всего лишь взглянув на них свежим взглядом. Доскональное изучение томов собрания сочинений Маркса и Энгельса очень мне помогло и было весьма плодотворным. Стремление к точности анализа, интеллектуальная сложность, неизменно удивляющая актуальность, прозорливость прогноза – все это образует впечатляющий инструментарий, способный помочь и в понимании стареющего, но неизменно переизобретаемого капитализма, в том числе в его цифровой форме. Поэтому если вы разделяете сомнения насчет Маркса, попробуйте на время отложить их в сторону (пусть пока подождут). Если изучение Маркса до сих пор не входило в круг ваших интересов, если вы не различаете экономику и капитализм или считаете, что мир вас и так устраивает, я все равно призываю вас не сторониться «подрыва», развивать открытый образ мышления и присоединиться ко мне в этом путешествии в мир Маркса.