Осенние крепости. Автобиография. Стихи. Проза

Детство

В детстве я почти всегда чувствовал себя очень несчастным. Не знаю почему. Потому что мама часто болела? Потому что папа пил, и они с мамой ругались? Потому что у меня не было друзей среди чеченских мальчиков? Потому что я был слабым, нескладным и трусливым? Потому что умирали домашние звери, кошки и собачки? Мои сёстры жили вместе со мной, но они не были постоянно несчастными, как я. Видимо, дело в устройстве моей психики. Я никогда не доверял этому миру. То есть я не мог ему полностью довериться и – ох-хо-хо! – начать искренне радоваться жизни. Я всегда чувствовал какой-то подвох.

Здесь всегда что-то не так. Здесь изначально всё построено так, что каждый из нас потерпит неудачу. Все радости мнимы, временны, иллюзорны, а постоянна только одна непрерывная тоска. Чему веселиться, когда нас ожидает смерть? Нас и всё то, что мы любим. В общем, это сложно объяснить. Но я с детства был уверен, что мир – это не очень хорошее место. И жизнь – не дар, а скорее наказание. И всё вокруг убеждало меня в этом.

Люди несчастны и осознают это сразу, как только перестают притворяться. Они заливают несчастье алкоголем, заглушают, например, сексом. Но ничего не помогает. Рано или поздно они остаются в одиночестве, наедине со своей тоской. Но люди, как правило, способны – ох-хо-хо! – искренне повеселиться. Я нет.

У меня нет младенческих воспоминаний. Я не помню себя в раннем детстве. Мама уходила на работу и оставляла меня с нянькой. Та привязывала меня за пояс к тыкве и занималась своими делами. А я смотрел на собачку, которая сидела на цепи и гавкала. И думал о себе, что я тоже собачка. И когда мама приходила за мной, я тявкал: ав-ав! Но всего этого я не помню, мне рассказывали.

Я начинаю помнить себя только в Сочи. Вот фотография, мама, папа, я и какой-то мужчина в форме морского офицера. Я очень хотел сфотографироваться с капитаном, и папа попросил его постоять рядом с нами. Потом мы снова были в Сочи, я, наверное, уже был постарше. Папа приехал раньше нас, снял комнату, должен был встречать на вокзале, но мы разминулись. Мама ругалась, и мы поехали сами по адресу. На остановке увидели в урне роскошный букет цветов. Мама сказала: смотри, кто-то цветы выкинул. Это был папа, он встречал нас с цветами. Не нашёл нас и выкинул цветы.

Помню, во дворе домика, где мы снимали комнату, росли инжир и лавр. Соседнюю комнату снимала семья с девочками, что вызывало у меня волнение. Мы ели цыплят табака, разложив их в газете прямо на кровати – стола в комнате не было. Мы ходили на пляж. Папа учил меня плавать.

Он был хорошим отцом. Любил мать и детей, уделял нам много времени. И он был несчастным. Как и я. Как и все люди, наверное. Иногда он пил, и какое-то время хорошо себя чувствовал. А потом от этого чувствовал себя плохо. А что он мог сделать? Как ещё он мог жить? Я не знаю.

Что я вообще помню о своём дошкольном детстве? Почти ничего. В детском саду я стоял у забора из сетки-рабицы и думал о чём-то очень-очень важном, как жизнь и смерть. Один мальчик пускал свою слюну на крашеную коричневую лавку и потом её слизывал. Все на это смотрели и смеялись. Он был звездой. Сейчас бы такое сняли на видео для тик-тока. Я дружил с двумя девочками, Беллой и Альбиной. Они были из русскоязычных семей, все остальные говорили по-чеченски, я не знал по-чеченски ни слова. Однажды мы на тихом часе сбежали из детского сада, чтобы похоронить кошку Беллы. Об этом я рассказал в своей книжке «Радио F…k». C Беллой мы потом учились в одном классе. Альбина училась в другой школе. У меня был с ней телефонный роман. Я думаю, это была она, Альбина. Она мне звонила, и мы разговаривали. Вот и всё. Но это уже потом.

Сёстры рано научили меня читать. Им надоело читать мне вслух книжки, и они играли со мной в школу. Я стал читать и писать, наверное, в пять лет. Может, в четыре. Одной из моих первых книг была «Графиня де Монсоро» Дюма. Мама купила мне разборную азбуку, пластмассовые буквы, она думала, что я буду складывать их в слова. Но я игрался с ними в войну. Гласные были красного цвета, а согласные синего. Получались две армии. А читал я и без этих букв. И начал писать романы. И стихи. Первое стихотворение я сочинил на смерть нашей собаки Жучки, оно имело большой успех. Решив, что эпитафии – это моё кредо, второе стихотворение я сочинил на смерть Брежнева. Но почему-то его меня не просили читать перед родственниками.

Брежнев умер в 1982 году, мне было 9 лет, то есть это уже довольно поздно. В школу я сначала пошёл в 5 лет, но после первого дня второй раз идти не захотел, сказал: «Зачем? Я там уже был вчера». Родители поняли, что я не готов. И в первый класс я пошёл на следующий год, в 6 лет. К тому времени я уже читал и писал. В этом смысле я рано созрел. Но чуть ли не до старших классов я играл у себя в огороде с палочками, строя из них армии и устраивая сражения. В этом смысле у меня была задержка в развитии.

Помню, что мне снились волшебные сны, и я мог продолжать их с того места, на котором они закончились, когда я проснулся. То есть я возвращался в тот мир и жил там. Тот мир был очень хороший – не то что этот. Там всегда было лето, и тёплое море, и жёлтое солнце, и белый-белый город. В котором меня ждала красивая девочка, похожая на овцу. Об этом я написал в романе «Иван Ауслендер». Была ещё бабушка, мамина мама, которая жила на Тереке и рассказывала сказки. О ней я написал в романе «Таблетка». Почти все свои детские воспоминания я разобрал по книжкам. Их оказалось очень мало.

Школа

В начальных классах у нас была учительница Лариса Дмитриевна. Кажется, так. Она была русская, как и большинство учителей в то время. Я учился на отлично, потому что уже умел читать и писать и хорошо знал русский язык. А многие дети учились говорить по-русски только в школе, дома они говорили на чеченском. У нас дома говорили только по-русски. С этого времени у меня осталось самомнение о себе, что я очень умный и талантливый. Хотя я не был умнее других детей, просто знал русский язык, а чеченского не знал. И теперь я знаю о себе, что вовсе не такой уж талантливый, но самомнение завело меня в русские писатели. Одна моя бывшая девушка подарила мне перьевую ручку с гравировкой «Великий писатель земли русской». Я недолго пользовался этой ручкой, скоро девушка ушла, а чернила высохли.

Одна девочка, её звали Фатима, была дочерью военного комиссара и училась ещё лучше, чем я. Она была очень умной и прилежной. Я ей завидовал и был в неё влюблён. После школы я плёлся за ней полдороги, пока она не сворачивала в свой переулок. Полдороги передо мной дёргался её ранец и плясали косички с бантами. Мы все тогда носили школьную форму – мальчики синие брюки и гимнастёрки, девочки коричневые платья с белым фартуком. И заплетали в косички банты.

Однажды фотограф делал фотографию класса и сказал, чтобы я сел на колени. Я сел на колени к девочке из нашего класса, к Таус. Ну, так я его понял. Я был немного аутистом и дурачком.

Мальчики в классе меня даже не били, а презрительно игнорировали моё существование. Били меня старшие хулиганы на улице, по дороге из школы. Не сильно били, просто отнимали мелочь. Ещё меня дразнили русским.

Постепенно я научился говорить по-чеченски, в основном играя с соседскими детьми около своего дома. У меня там появились два товарища – Лоу и Тимур. Начал понемногу драться. Хотя драться я не любил, боялся. Мне больше нравилось швыряться камнями и биться на палках. Классе, наверное, в шестом, я несколько раз дрался со своим одноклассником, его звали Алиев Русланбек. Потом мы стали друзьями.

Но это ближе к старшим классам, а старшие классы – отдельная история. Здесь я уже слишком много помню.

Несколько лет вместе с нами учились дети из военного городка. Они были русские, русскоязычные. Примерно половина класса. Но я с ними не подружился. Для них я был чужой, местный, чурка. Со мной за одну парту посадили блондинку, красавицу, её звали Алла. За ней ухаживал мальчик из военного городка, который учился классом или двумя старше нас. Он угрожал мне, чтобы я не подбивал к Алке клинья. А я не подбивал, мы с ней едва ли словом перекидывались за целый день. Но я попросил заступничества у соседа, Султана, и он немного избил того мальчика. Ну или припугнул.

Потом дети из военного городка куда-то пропали.

Подростком я был прыщавым, некрасивым, с отвратительным характером, с плохой физподготовкой, только что учился хорошо. Но я был постоянно в кого-то влюблён. Отца Фатимы перевели куда-то, и она уехала. И я влюбился в Тасуеву Ларису. Это была замечательная маленькая вертихвостка, рыжая и задорная. Она была дочерью начальника районного КГБ и жила в многоквартирном доме недалеко от школы. В неё были влюблены все мальчики нашего класса. Ну, почти все. Но я и рядом не стоял с такими альфа-самцами, как Заурбек Гасанов, который был боксёр и красавец, или Майрбек Бачаев, который был тоже красавец и каратист.

Между Заурбеком и Майрбеком всегда было соперничество. Однажды они устроили дуэль, и мы всем классом ходили смотреть, какая школа единоборств победит, бокс или карате. Бокс из ДЮСШ победил доморощенное карате. В нашем классе был ещё толстый мальчик по кличке Боцман. Когда я приехал в Шали и встречался с одноклассниками, все были уже толстыми, даже Майрбек, а Боцман, наоборот, похудел.

Перед последним классом отца Ларисы перевели в соседнюю республику, и она уехала. Она передала мне любовное послание. Не знаю зачем. Я ответил в том духе, что нас разделяют не жалкие километры, а нечто большее. Что большее, я уже и не помню. Тогда мне всё казалось очень трагичным и поэтическим.

Конечно, я всегда любил Беллу. Но она была рядом, как само собой разумеющееся. Мы с ней с детского сада были вместе. Ей посвящён мой рассказ «Не доиграли в бадминтон», который нигде раньше не публиковался, но однажды я прочитал его на радио, по-моему в Перми. Все плакали.

Перед самым выпускным, когда было уже понятно, что мы разъезжаемся поступать по разным городам и больше не увидимся, я сказал Белле, что люблю её, а она сказала: эх ты, что же ты молчал всё это время? Это было в шутку, но как бы и нет.

А ещё у меня была любовь с Миланой, она стала прототипом для героини романа «Шалинский рейд», и с Айнет, об этом рассказ «Пионервожатый». Но я там всё нафантазировал – на самом деле у меня ничего ни с кем не было.

В общем, школа. О школе я помню многое, но всё это одновременно смешно, печально и стыдно.

Русланбек

С Русланбеком мы дрались. Классе в шестом, наверное. Мне нужно было утвердить себя в мальчиковой среде. Русланбек задирался, и мы стали драться. Однажды я повалил его спиной на угольный шлак. Школу отапливали углём, а шлак раскидывали, чтобы засыпать лужи. Ему было очень больно. Потом мы перестали драться и стали дружить. Мы оба были в классе как бы омегами, изгоями. И вот сдружились. Хотя я был отличником, а он двоечником. Он был из бедной семьи, прозвище было у него Дырки. Потому что он ходил в дырявой одежде. О нём написано в моей книжке «Я – чеченец!».

Мы покупали пачку сигарет «Космос» и курили. Садились в попутные военные машины и ехали купаться на военный пруд, который вырыли для того, чтобы танки-амфибии могли тренироваться. Мы ходили друг к другу в гости, мои родители были не очень рады, потому что считали, что Русланбек плохо на меня влияет, зато родители Русланбека были рады, потому что считали, что я хорошо на него влияю и, может, подтяну его по учёбе.

Родители. Кажется, у него не было отца, только мать.

Русланбек – единственный из нашего класса, кто погиб на войне. Он записался в отряд «самообороны», ходил с оружием. Потом, видимо, занимал какие-то позиции, стоял против федералов. И российский снайпер убил его. Я тогда был далеко, где-то в Петрозаводске, наверное. После школы мы с ним не встречались.

Пионерлагерь

Однажды летом, наверное, после седьмого класса или около того, отец решил отправить меня в пионерский лагерь. Решил отправить не одного, а с моими двоюродными братьями – Рустамом, сыном полнородного брата отца, Турпала, и Маратом, сыном единокровной сестры отца, Зары. Он взял нам всем путёвки в пионерский лагерь «Смена», что за Сержень-Юртом. Там в горах на реке была целая гирлянда пионерских лагерей. Отец очень хотел, чтобы я сблизился с кузенами, чтобы мы дружили и росли вместе.

Рустам в лагере очень скучал и скоро сбежал домой. А мы с Маратом остались на целую смену. Мест уже не было, наши путёвки были как бы дополнительными, и сначала для нас чуть ли не сформировали целый отряд, где нас было всего несколько мальчиков. Потом нас, кажется, влили в нормальный отряд. Там старшие пацаны решили меня зачморить и заставили мыть полы. Я мыл, они издевались надо мной, и я опрокинул ведро и ушёл. Потом нас вернули в наш дополнительный отряд. Но это не точно.

Помню, мы всегда были голодными. Еды в столовой не хватало. Почему-то. Хотя были завтрак, обед, полдник и ужин. Мы ждали родителей с гостинцами, а ещё бегали покупать сладости за забор.

По вечерам в лагере была дискотека, и мы ходили туда, постоять в сторонке. Ещё мы таскали глину и лепили из неё башни, которые полировали алюминиевыми ложками. Все так делали, каждый привозил из лагеря башню.

Мы очень скучали по родителям и по дому, и в лагере нам было не то чтобы очень весело. Мальчики лазили по ночам мазать девочек зубной пастой, но в нашем отряде девочек не было, и мазать было некого.

На линейках я читал стихи. Со мной читала стихи одна воздушная девочка откуда-то с Украины, в которую я влюбился. Я открыл своё сердце двоюродному брату, и Марат пошёл к этой девочке рассказать, что один мальчик хочет с ней дружить. Марат вернулся печальный. Он сказал: не, тебе ничего не светит. Она сказала, что ей уже нравится другой мальчик. Я спросил: кто? И Марат передал её слова, из которых выходило, что это я и есть. Но после ничего не было. Я так и не подошёл к этой девочке, не пригласил её, например, вместе сходить на вечернюю дискотеку.

Смена закончилась, мы вернулись по домам, и больше я не ездил в пионерский лагерь. Никаких особенно светлых воспоминаний у меня не осталось. Пионерское движение было уже на последнем издыхании, как и весь Советский Союз. У нас не было игры «Зарница», вообще ничего интересного не было. Во время войны в лагерях устроили свои базы боевики.

Председатель совета дружины

В школьной пионерской организации я был председателем совета дружины. То есть я был самым главным пионером в школе. Мне это очень нравилось. Особенно мне нравились смотры и парады. 12 отрядов строились передо мной в каре. Каждый отряд – это взвод. Класс – рота. У меня было 4 роты, целый батальон. Девочки и мальчики, все в форме, в алых галстуках. Я принимал построение, доклады от командиров отрядов и докладывал старшей пионервожатой. Потом мы маршировали. Я маршировал во главе строя. Дружина носила имя какого-то пионера вроде Павлика Морозова, но это не точно. Мы хором пели песню: «Белая армия, чёрный барон, снова готовят нам царский трон. Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней». Мне очень нравилась эта песня. Нравилось маршировать во главе строя. В районном смотре, который проходил на центральной площади села, мы были самыми лучшими. Это упоительное чувство. Ещё бы нас отправили на войну, прямо так, строем, я был бы тогда полностью счастлив. Я бы повёл свою дружину, свой батальон, строем на врага. Нас бы косили пулемёты, а мы бы шли и шли вперёд. «Белая армия, чёрный барон…». Потом я словил бы свою пулю в грудь, замер бы на мгновение и упал, хватая ртом небо. И надо мной склонилось бы алое знамя дружины, которое нёс знаменосец, и стучали бы барабаны, и трубили бы горны.

Больше никогда не довелось мне командовать батальоном. Порой я фантазирую о себе, что я командир батальона волонтёров. У меня в телеграм-канале 13 тысяч подписчиков. Из них человек триста – пятьсот откликаются на призыв делать пожертвования на фронт. Значит, набирается на батальон. А я их командир, пусть и виртуальный. Слабое утешение.

Я был создан ходить в форме, чеканить шаг, командовать солдатами. Но ничего не получилось, я штатская крыса. В моём гардеробе три комплекта военной формы: летний мох, тактический камуфляж и офисный минобороны. На последнем медаль «За служение и доблесть», которой меня наградили за волонтёрскую деятельность. В этой форме и с медалью я провёл стрим, который собрал на ютубе 400 тысяч просмотров. И некоторые зрители думали, что я настоящий военный офицер. А я мошенник, пугало огородное.

Судьба обещала так много вначале, а потом обманула. Мечты не сбылись. Жизнь не удалась.

Жёны и невесты

У меня было три официальных жены. Ещё с двумя девушками я жил, но не женился. Не успел.

Вообще я так часто женился не потому, что я такой распутный, а наоборот. Я никогда не прятал свой паспорт. И если люблю девушку и живу с ней, то всегда был готов жениться.

Хотя распутничал я тоже. Но это другая история. Ещё более печальная.

Первая невеста (это было ужасно давно, и звали её Рита) предлагала мне взять её замуж, чтобы мы вместе уехали в Германию (у неё там жил отец), получили гражданство, льготный кредит и открыли кнайпу (пивную). Я уезжать в Германию и открывать пивную не захотел. Она меня бросила и вышла замуж за нового русского, который жил в Чехии. Нового русского чеха вскоре посадили, она какое-то время носила ему передачки, но потом развелась и вышла замуж за немца, который жил в Швейцарии. На этом её следы теряются.

Вторую невесту (это было совсем недавно, но, кажется, что очень давно) я честно хотел взять замуж, но она сомневалась и откладывала, потом мы всё же назначили торжественную регистрацию на апрель, однако в январе мы расстались. Я не нашёл кнопку на «Госуслугах», как отменить бронь на регистрацию брака, но мне позвонили, чтобы подтвердить дату и время, и я отменил устно. Видимо, три жены – это мой кармический максимум.

Первый раз я женился в 21 год. Мою жену звали Лена, ей тоже был 21 год. Мы регистрировали брак в Мурманске. Не помню, чтобы мы подавали заявление и ждали. Просто приехали и подписали бумаги. Помню, было холодно. Наверное, это было зимой. Впрочем, в Мурманске холодно могло быть и осенью, и весной. Мы прожили вместе какие-то сумасшедшие несколько месяцев. Она постоянно куда-то исчезала. Она меня не любила. Ну, или любила. Как-то по-своему. Она хотела ребёнка, но, как оказалось, у нас не сочетались резус-факторы, от этого плод отторгался. Однажды я пришёл домой и нашёл её в ванне, наполненной, как мне казалось, кровью. Я отвёз её в больницу.

Спустя лет 20, или больше, мы как-то встретились в Петербурге. Поужинали вместе в ресторане. Она сказала: знаешь, тогда я была очень молодой и резкой. Сейчас я думаю, что ты был не таким уж плохим мужем. И, может, мне не стоило разрывать с тобой из-за того, что ты стал иметь отношения на стороне, с Олей. Все мужики такие. Погулял бы и вернулся.

Я чуть не подавился. Я сказал: стоп! Это не я заимел отношения на стороне. Когда я стал встречаться с Олей, ты уже жила с Витей! Она сказала: нет, не было никакого Вити. Он появился позже. Я сказал: это не так! Я точно помню! Она сказала: нет, именно так.

В общем, оказалось, что у каждого из нас своя картина прошлого, свои воспоминания. Одно и то же событие мы помним по-разному. А кто из нас прав, выяснить невозможно. Я спросил нашего давнего общего знакомого: скажи, как всё было на самом деле? Он сказал: я знаю, но вам не скажу. Разбирайтесь сами.

Однажды я ехал в автомобиле на заднем сиденье. Впереди на пассажирском кресле сидела Оля. Ей было тогда, наверное, 24, а мне 23. У Оли были роскошные волосы и очень приятное лицо. Я смотрел на неё и думал, что хочу, чтобы она заснула на моём плече. Скоро мы стали встречаться. Через время она родила мне ребёнка. У Лены с Витей дочь родилась в один день с моей дочерью, ровно годом позже.

Третий раз я женился, когда мне было, наверное, 37 лет. Ну то есть официально женился. До этого мы четыре года жили вместе. Или два. Мы развелись через 13 лет. Она уехала в Европу со своей подругой, в Голландии они вступили в законный голландский брак. Её зовут Яна.

Все мои жёны были прекрасны. Они были красивы, умны и добродетельны. Лена открыла для меня мир настоящей взрослой любви. Оля спасла меня, тонущего, убитого, ничтожного, вернула к жизни и поставила на ноги. Яна создала дом, уют и комфорт, вырастила из меня того, кем я стал. Только я виноват в том, что мне не удалось сохранить семью ни с одной из них. И я достаточно наказан за всё, наказан одиночеством. На склоне лет я остался один. С кошкой.

Иногда я мечтаю. Если бы я был очень богатым, я построил бы очень большой дом на берегу тёплого моря, например в Крыму. И пригласил бы туда всех своих жён. И пусть бы приезжали вместе со своими (не только моими) детьми, и мужьями, и жёнами, и кто там у них есть. Я был бы рад просто видеть всех, просто жить вместе, просто собираться на ужин за одним большим столом, и кушать арбуз, и пить вино, и чтобы была длинная открытая веранда, и мотыльки вились около простой лампы с жестяным абажуром.

Мой друг Андрей Аствацатуров говорит, что я не первый такое придумал. Что был такой писатель, Генри Миллер, он так и сделал. Ему удалось.

Сахалин

В августе 2024 года я полетел на Сахалин. Меня пригласили на литературный фестиваль. Я плохо себя чувствовал, лететь не хотел, но полетел. 8 часов полёта из Москвы до Южно-Сахалинска. На следующий день мы с поэтом Карауловым были в библиотеке города Долинска, полчаса от Южно-Сахалинска на машине. Поэт читал стихи, я рассказывал про то, как литература сшивает огромные российские пространства. Нас слушали человек тридцать женщин и один мужчина, местный поэт. Нам вручили грамоты под стеклом. При перевозке впоследствии у одной грамоты стекло разбилось.

У меня было две лекции в Южно-Сахалинске. На мои лекции никто не пришёл. На первую – потому что в то же самое время выступали зет-поэты. На вторую тоже по какой-то причине. Рэпер Рич, на концерте которого почти никого не было, сказал, что всё говно, и мы все говно. Мы скучные. Я решил пить.

Мы поехали на Охотское море, и в автобусе я выпил две бутылки белого вина. После этого я купался в Охотском море. Рэпер Рич тоже купался, он заплывал дальше, чем я. Он пил коньяк. После моря мы поехали на обед в домик у лесного озера. Там я выпил ещё две бутылки вина и лёг спать на берегу у озера.

В обратном самолёте со мной случилась паническая атака, пришлось выпить транквилизатор. После я долго отходил дома, спал, лежал, болел. До сих пор болею.

Сахалин я запомнил как серое и унылое место. Вся моя Родина серая и унылая. Здесь всегда пасмурно и идёт какой-нибудь дождь. Здесь никогда не бывает тепло, солнечно, красиво, уютно. Хотя, может, дело не в месте, а во времени. Я понял, что лето было только в детстве. И когда мы сейчас ждём лета, мы на самом деле ждём возвращения в детство, но это невозможно. Только там было и это солнышко, и травка, и речка, и беззаботность. А теперь я старый, и наступила вечная осень. В этой осени иногда даже бывает жарко и душно, но это всё равно осень, и скоро пойдёт какой-нибудь дождь. Но это ещё не зима, вот наступит зима, и всё вообще замёрзнет.

Фамилия

В Шали мы с сестрой всегда ходим на кладбище. Там могила нашего отца. На камне написано по-чеченски: Садулаев Умар-Али, сын Лом-Али. Лом-Али основал нашу фамилию. Он первый стал называться Садулаевым, потому что его отца, известного как Бети, по паспорту звали Садула. У Бети, кажется, не было братьев. Зато Лом-Али родил пятерых сыновей. Все они сейчас на кладбище, могилы рядом: Умар-Али, Им-Али, Турпал-Али, Борз-Али, Сардал-Али. Сыновья Лом-Али. Так написано на камнях. Трое из них умерли, не оставив потомства. Двое оставшихся родили трёх сыновей, считая меня. Я сына не родил, мои двоюродные братья родили двух сыновей на двоих. Наша фамилия не растёт. Так, едва теплится.