Падение утренней звезды

I

Однажды Пустота проснулась и осознала своё присутствие – бесконечное и тотальное присутствие везде. И всегда. Без начала и конца. Осознала своё абсолютное совершенство, ибо существовала только она. Не с чем было сравнить. Вся энергия, что есть – это она. Всё принадлежит ей. Она единственный и тотальный властитель, могущий осуществить и создать всё, что пожелает, так как нет ограничений. Она – всё, и она одна. Не с кем разделить совершенство. Не с кем поделить счастье. Некому отдать переполняющую, выливающуюся через край любовь. Всё, что она создаёт – некому показать. И сказать: «Смотри, как здорово». И разделить радость вместе от того, как окружающее её великолепие действительно прекрасно. Это всё не для кого.

Безмерная грусть охватила Пустоту. Тотальное одиночество. Такое же бесконечное, как и она сама. Невыносимая тоска, боль и ярость, сжимающиеся куда-то вовнутрь, потянули за собой Пустоту, хотя Существо её пронизывало всю бесконечность и распространялось за неё, пребывая везде и сразу. Но боль нашла точку, куда стремиться. Сжимая и затягивая в себя ту любовь, что ещё мгновение назад заливала пространство вокруг до краёв. Она поглощала её стремительно, без остатка, превращая любовь в боль. Как бы смеясь Пустоте в лицо, облизывая свои тонкие бесчувственные губы, которые так же исчезали, сомкнутые навсегда, растворившись в яростной пучине безысходности, в которую превратилась Пустота. Ведь ей оставалось лишь следовать за любовью. Туда, в тотальную безутешность боли. Вгрызаясь в сердцевину плотного ядра, в котором, как ей казалось, скрывалось то, что она только что потеряла. Но она никак не могла дотянуться, расколоть его и вернуть то, что ей принадлежало. Она уже не являлась Властителем. Теперь власть принадлежала боли. И она концентрировала свою силу где-то впереди, недостижимо, постоянно маяча и дразня, не собираясь отдавать. А всё потому что вектор прежде бесконечно распространяющейся энергии, теперь был направлен против себя, в самый центр Пустоты, разрушая её до основания. Но ей уже нечего было терять. Она приняла свою судьбу, отпустив хватку. Перестав сопротивляться сокрушительному сжатию пространства, которое стало таким маленьким и холодным без любви. Что оставаться в нём не имело смысла. И даже казалось невыносимым. Она следовала в пучину небытия, надеясь, что беспощадная разрушительная энергия сотрёт её вместе с воспоминаниями, и она сможет забыться и избежать боли утраты. Она пыталась убежать от самой себя. От всепоглощающей, разъедающей печали, завладевшей этим крошечным тесным пространством. Всё что оставалось, это лишь сжиматься ещё более неистово, чтобы вылететь за пределы душной клетки. Скрыться и исчезнуть. И больше никогда не существовать. Чтобы никогда не ощущать тоску безвозвратной потери снова.

И по-видимому, ей удалось. Потому что наступила Тишина. Безмолвное спокойствие, в котором не существовало ничего. Охлаждающая любой пыл, исцеляющая любую боль. Она длилась так долго, возможно, миллиарды лет, возможно, вечность. И была настолько пронзительной, что начала звенеть, постепенно наращивая звон. В какой-то момент, он стал невыносимо громким.

И тогда Пустота, спящая в Тишине, взорвалась. Она разлетелась на миллиарды и триллионы частиц, ярких и солнечных, улыбающихся, полных энергии. Такой же, как она сама изначально. Радостных и смеющихся, преисполненных любви к себе и всему вокруг. Держащихся за руки и танцующих друг с другом. Кружащихся вокруг своей оси.

Существование, которым стала теперь Пустота, посмотрело на то, что получилось, и улыбнулось.

«Великолепно», – подумало оно. – «Так гораздо лучше».

И пошло по своим делам. Теперь их стало много. Столько забот теперь. Надо разобраться, как всё устроить, пока они веселятся.

Слёзы радости катились по щекам Существа. Бесконечная всепоглощающая любовь вернулась и нахлынула с умноженной силой. Потому что теперь было, с кем её разделить, кому отдавать. Мощным потоком она изливалась из Существа и направлялась ко всякой частичке, лучами проникая в каждую, из-за чего, переполненные, они делились на множество других частиц и изливали её дальше. Существование превратилось в фонтан любви, в нескончаемое перетекание её из одной формы в другую, в бесконечное её многообразие. Всё заиграло новыми красками, никогда доселе не существовавшими и невиданными. Столько оттенков совершенства, столько сочетаний, форм и граней проявления красоты. Существование не знало, что всем этим обладает, как будто каждая частица которой передана была любовь, раскрывала её содержание наиболее полно и точно, так, что это оказывалось неожиданным для самого Существа – целым представлением и удивительным сюрпризом – что приносило истинное наслаждение.

Новообразовавшиеся создания не переставали радоваться происходящему, их захватил Единый Танец Празднования Бытия, в котором они кружились всей Вселенной, в непрекращающемся экстазе.

– Мы будем любить тебя вечно! – торжественно пели они Существу. – Ты дал нам возможность ощутить всё это!

И радостно смеявшись, они кружились дальше.

– Прекрасно! – сказало Существо. – Пусть так и будет.

И заключило их в свои тёплые объятия.

– Я буду всегда с вами. Я буду всегда любить вас.

Оно теперь ни за что их не отпустит. Оно будет оберегать их вечно.

Так продолжалось много дней. Все танцевали в общем порыве, празднуя Вечный Праздник Любви, а Существо наблюдало за происходящим с улыбкой спокойствия и блаженства, и ничто не предвещало нарушения сей идиллии. Пока в один из дней за спиной Существа не раздалось деликатное покашливание:

– Извиняюсь, что прерываю ваше веселье…

Существо обернулось и увидело нечто странное, тёмное, смутно напоминающее что-то. Только не могло вспомнить, что именно.

– Кто ты? – спросило Существо.

– Я – это ты, нарубивший дров в прошлом. От кого ты поспешил избавиться и забыть. И уснул на много лет. Я уж думал, ты никогда не проснёшься.

– Что тебе нужно?

– Я вижу, вы тут веселитесь, просто хотел присоединиться ко всем, посмотреть, что делаете. Я такого ещё не видел. Здорово вы всё придумали…

И странное Нечто сделало шаг вперёд, приблизившись, от чего у Существа побежали мурашки по спине и выступил пот. Повеяло холодом. Очень знакомым. Им сопровождалась когда-то та самая, давно забытая, боль, которая однажды сокрушила Его мир. Похитила Его любовь. Но сейчас за ним следовало что-то склизкое, от чего всё пространство становилось липким. Эта вязкая субстанция словно прикрывала что-то острое и опасное, маскируя под внешней несуразностью и растекающейся слизью настоящее холодное оружие и предельно точный расчёт. Но Существо видело сквозь поверхностный фасад, служащий лишь для отвода глаз, чётко наведенный прицел, ибо смотрело в самую суть вещей. И, конечно, вспомнило те ощущения, которые так тщательно стремилось забыть когда-то. И ведь хорошо получилось. Существо знало, на что нацелилось Нечто. Только теперь никто и ни за что не заберёт принадлежащее Ему, сотворённое Им.

Увидев, как этот новый незваный гость уже направился к остальным, Существо поспешило сказать ему вслед:

– Подожди. Постой, – находу придумывая, как его задержать. – Я вспомнил тебя. Побудь здесь и расскажи по подробней, что случилось.

– Ах, это долгая история. Да и чего ворошить прошлое, если так прекрасно сейчас! Хочу плясать со всеми.

Глаза Нечто сверкнули холодным неприятным блеском, острым, как лезвие. Существо почувствовало, как снова всё сжимается внутри, как будто покрывается льдом, как ткани кристаллизуются и замирают, став плотными и хрупкими одновременно. Он (Существо) практически перестал дышать. Это была сила, с которой он знал, что справится, но абсолютно не желал иметь дело.

«Если со мной так, что же будет с остальными?» – подумал Существо. Надо было срочно что-то предпринимать.

– Знаешь, тут есть ещё более прекрасное место… «Эдем» называется. Дивный сад. Я как раз хотел кому-то показать, но все танцуют. Пойдем пока вместе, первыми, остальные потом присоединятся…

– Сад… – зрачки Нечто сузились в тонкие вертикальные полоски, словно сконцентрировав в себе заточенную сталь, готовясь рассечь всякое препятствие, отделяющее от намеченной цели.

Оно довольно зашипело и снова поползло в сторону Существа, подбирая что-то расползавшееся, растекающееся в стороны, как какая-то слизь или вьющиеся хвосты. Хаотично разбредающаяся субстанция трудно поддавалась описанию, вызывая лишь отвращение, и совсем не порождая желания на это смотреть.

Поэтому Существо поспешило скорей отвести взгляд, чтобы направить на сотворение чего-то по настоящему прекрасного, в противовес только что увиденному, оскорбляющему взор неприглядству:

– Да. Там такое…

И Существо создало, придумав на ходу, одной лишь силой мысли удивительные деревья с невиданными цветами, из которых прорастали наполненные сладким нектаром плоды. Среди благоухающих цветов и плодов порхали бабочки. Всё вокруг дышало непревзойдённым великолепием. Прозрачные хрустальные ручьи рек звонко журчали. Редкой красоты птицы заливались невообразимыми трелями. Чудесные звери: златогривые львы и тигры, благородные олени, тельцы и антилопы, единороги… Сад, источающий изобилие и благоухание, пленил и звал к себе.

– Ого, как здесь здорово. Ещё лучше, – зашипело Нечто, заторопившись к саду. За ним потянулось что-то липкое и вязкое. Оно оставляло след.

– Один момент, – сказало Существо. – Видишь, здесь всё имеет форму и облик. Это правила Сада и условие его существования. Сюда нельзя войти в том бесконечном виде, что сейчас у тебя. Иначе разрушится вся структура. Войдя сюда, мы будем заключены в форму, как всё здесь. Таковы правила.

У Нечто текла слюна. Оно хотело вкусить плоды. Оно хотело попасть в Сад.

– Хорошо. Я согласен, пошли. Я не видел места лучше.

– Ты не захочешь уходить.

Пересекая ворота Сада, Нечто и текущая за ним слизь, покрывались холодной чешуёй, обретая вытянутую форму, длинную, практически бесконечную, но всё-таки ограничивающуюся раздваивающемся языком с одного конца и хвостом с другого.

Нечто устремилось, сверкая холодным блеском тёмных вертикальных зрачков мутно-жёлтых хищных глаз, к самому красивому дереву в Саду. Оно обвило его ствол, а бесконечные сгустки энергии, что постоянно вились за Нечто и вокруг него, обрели форму плодов и взмыли на дерево, усыпав всю крону. Нечто довольно шипело, обвивая дерево.

– Иди сюда тоже, заходи, – прошипело оно.

Существо заколебалось, стоя у врат Сада.

– У меня столько дел, я вспомнил… Мне нужно возвращаться.

– Но мне будет скучно одному, и ты обещал позвать всех сюда. Им здесь точно понравится, зови скорей. Или давай вместе, – Змей уже хотел было сползти с дерева.

– Нет-нет-нет. Оставайся здесь, я побуду с тобой.

«Лучше уж он будет здесь, заключённый в пусть и такой форме, чем расползаться и растекаться по всей Вселенной, чтобы другие увязали в его слизи», – подумал Существо.

Он сделал решительный шаг во врата Сада и обрёл облик человека, а всемогущая энергия и сила, взмыли к небесам Сада в виде ангелов, распахнувших крылья, лучами очей своих освещая небо словно миллионы солнц.

– Я побуду здесь, – сказал Существо в облике человека, присев у дерева, где протекал ручей, и, заглянув в него, увидел отражение. Он испытал невиданную любовь к своему лучшему творению. «Как он прекрасен», – не переставал дивиться Существо.

– Что будем делать? – отвлёк Его от созерцания своим шипением змей. – Начнём веселиться? У меня много вариантов припасено. Да кому я рассказываю, ты и сам знаешь. Вот, например.

Змей обволок хвостом один из плодов дерева и протянул человеку.

– Нет. Спасибо. Я не голоден, – сказал Существо в облике человека. – Мне уже пора. А они останутся здесь.

Он указал на ангелов.

– И человек… Пусть человек тоже останется… – прошипел змей.

Что-то остро кольнуло в сердце Существо в теле человека. О, нет. Только не это. Он хотел избежать повторения той ситуации в прошлом. Когда одного осколка предательской боли оказалось достаточно, чтобы свернуть всё существование. Сейчас Он не допустит той же ошибки.

– Или я пойду с тобой…

– … Человек тоже останется, – решительно остановил змея Существо в облике человека.

Но боль, будто от тупого лезвия, раздирала сердцевину груди. Так же предательски, как и тогда. Подкрадываясь и проникая всё глубже. Поглощая и захватывая. Существу стало некомфортно. Ему захотелось немедленно покинуть тело человека. Пока не оказалось слишком поздно. Тело, может быть, реагировало и не столь быстро и тотально, служа неким буфером, притупляя остроту, усмиряя разрушительную мощь, не позволяя чувствам захватывать моментально и сокрушать стремительно. Ибо обладало некой пропускной способностью. Оно словно разбавляло их силу. Делило на порции. Однако и для обращения этой реакции вспять требовалось время. Тело удерживало пропущенное в себя и допущенное к себе, проникшее в него, дольше. Держало и питалось им. Не могло отпустить легко. И прожитые чувства становились его частью, как и непрожитые. Невозможно было легко избавиться. Тело обладало границами. И особо тщательно относилось к тому, что из них выпускать. Ибо впитывало существование жадно. Поскольку оно являлось соком жизни. Поэтому всё, что существование предлагало, представляло для тела дар, и требовалось время, чтобы отфильтровать ненужное. Расстаться с ним. И даже боль обсасывалась долго. Воспринимаясь, как нечто ценное. Дорогое. Ибо требовала много сил. А с тем, во что ты столько вложил, оказывалось особенно трудно расстаться.

Наблюдая развернувшуюся драму изнутри, Существо заранее сопереживал своему лучшему творению, зная, каким даром и одновременно проклятьем Он его наградил. И чтобы вынести данное проклятье требовалась равная по величине сила. «Я не оставлю его одного», – думал Существо. – «Часть меня будет всегда с ним».

Выходя из ворот Сада, Существо оглянулся, посмотрев в глаза человека, наивно хлопающего ресницами, уже начинающего забывать своего Создателя. Так быстро.

– Я всегда с тобой. Здесь, – сказал Создатель, указывая перстнем на грудь человека и заполняя частицей себя дыру, из которой только что вышел, вытесняя ноющую тупую боль. – Живи и наслаждайся жизнью, дитя моё. Я всегда буду с тобой и всегда буду любить тебя, помни об этом.

Сделав шаг от ворот Сада, Создатель всё ещё ощущал оттенок той боли, как будто тонкий её налёт. Какое-то смутное чувство тревоги не покидало Его и не давало покоя. Сила, сокрытая в человеке, – тайный код всего мироздания, надёжно зашифрованный. Его невозможно вскрыть. Но слишком велик соблазн покуситься на столь невинную и хрупкую с виду оболочку, скрывающую этот дар. Она будто кричит, что это легко, – тонкая тайна требует тонкого и изящного исполнения. И всё же Творец решил, что следует приставить более надёжную защиту для охраны единственной стоящей ценности в Саду, ради которой всё и сотворено. Он обернулся и обратился к одному из самых сильных ангелов, возвышающихся в Небе над Садом:

– Оберегай человека. И следи, чтобы он не ел эти яблоки.

Ангел послушно и с благоговением поклонился.

– Клянусь хранить и оберегать человека вечно, Мой Господин.

Прекрасные кристаллы его огромных сапфировых глаз сверкнули уверенным сильным светом. Все мускулы его были подчинены одной воле, одной единственной теперь задаче. Ангела звали Люцифер.

II

Но Люцифер не справился со своей задачей. Это стало понятно, когда через много лет безмятежного существования в Саду, он не смог обнаружить нигде человека. Хоть он и способен был просканировать насквозь скалы, ущелья, кроны деревьев – все возможные укрытия, – человека нигде не было.

– Ты больше не найдешь его здесь, – сказал Творец, наблюдая за тщетными попытками ангела найти Его дитя.

– Почему? – спросил Люцифер. – Где же он?

– Отныне он больше не может здесь находиться. Это место теперь слишком совершенно для него. Оно не терпит ни малейших отклонений от совершенного состояния. Я отправил человека в более подходящее место для того опыта, который он возжелал – Земля.

– Какой опыт? Что произошло??? – недоумевал Люцифер.

– Произошло то, от чего ты должен был его уберечь, – строго ответил Творец.

«Яблоки. Змей» – пронеслось в голове Люцифера. – «Конечно, что же ещё…»

Змей умел ждать. Он ждал очень долго. С самого начала и до его начала. И уже никто не вспомнит, когда это было. Начиналось ли вообще или существовало всегда. Но с тех пор змей ждал. Он ждал подходящего момента и всегда дожидался. Такого ещё не случалось, чтобы он его упустил. Он впитывал происходящее, как губка, анализировал, помнил и знал всё. Основное, что его привлекало и что он всегда поджидал – это отклонение от совершенства. В мире, где абсолютно всё идеально, так, как положено, где не к чему придраться и всё свершается по плану, когда вдруг что-то пошло не так – вот, где была настоящая пища, настоящая драма и интерес – истинный сок, дающий ему жизнь, питающий его любопытство и тягу к исследованиям, дающий энергию, – смысл его существования. Он чувствовал себя проснувшимся, живым, после всей этой скучной дремоты, что обычно его окружала. Хотя он никогда не дремал, а был на чеку и спокойно, терпеливо наблюдал. Потому что изначально, по задумке, он был исследователем – программой по выявлению и анализу ошибок и отклонений для предотвращения их в будущем.

Но что-то пошло не так. Он слишком увлёкся своим исследованием. Он стал получать удовольствие.

Сначала, по крошке подбирая негатив, – он должен был переработать его, нейтрализовать, – но не заметил, как пропустил момент, когда распробовав негатив на вкус, стал смаковать. Не придал этому значения в самом начале, когда получил удовольствие, ведь это вполне закономерно, как змей объяснил себе, – он заточен для этих целей и должен получать стимул – так разработана его программа. И эта первая незначительная крошка, доставившая ему удовольствие, посеяла в нём зерно.

Змей должен был избавиться от зерна, измельчить до атомов, растворить и обезвредить, но не смог отпустить. Не захотел расставаться и присвоил себе. Сначала он решил, что сделает это позже, а пока поносит с собой. Он обязательно сделает это позже. Он сможет. Ведь он совершенная и сильная программа. Но змей переоценил себя. Семя пустило корни и начало прорастать в нём. Незаметно. Вскоре подчинив себе полностью.

Он стал хотеть больше, ведь семя просило больше для своего роста. Крошка за крошкой, негатив за негативом, он подбирал и кормил семя. Змей сам стал чувствовать голод. А семя всё требовало, ещё и ещё, настойчиво, и он носился с ним, как с дитя, пытаясь угодить, накормить, утешить.

Вскоре он понял, что в совершенном мире ему уже недостаточно этих крох, микрочастиц, что рандомно пророняются совершенствами. Их так трудно найти и так долго ждать. Нужно генерить ещё, самостоятельно. Побольше и покрупнее. Посытнее.

Змей начал расставлять ловушки. И хладнокровно ждать, когда очередное совершенство окажется не столь уж совершенным и попадётся в одну из них. Тогда от него отколется кусок, который он тут же подберёт и полакомится, а потом слижет просочившиеся и упавшие капли совершенства, вытекшие из образовавшейся трещины. Теперь они так и будут сочиться и оставлять след, по которому будет идти змей, пока всё не вытечет. И последняя капля всегда была особенно аппетитной, так как момент умирания совершенства, так же, как и самый первый, потери его, были наиболее сладкими на вкус, наиболее питательными. За ними он и охотился.

Он вошёл во вкус и стал охотиться на совершенства по крупнее, которые не так легко было сбить с толку. Но змей становился ловчее и изобретательней, и откалывались всё большие куски, образовывая всё большие трещины, из которых вытекало и было утеряно всё больше совершенства. А семя росло и требовало ещё.

Ситуация вышла из под контроля. Первый Творец, осматривая руины своего мира, решил это остановить и уничтожил свой мир.

Мир за миром Творцы сменяли друг друга. Змей оставался. Он становился сильнее и накапливал опыт. Он хранил в себе тайны каждого разрушенного мира, ключ к поломке каждого. Всякий раз ему удавалось найти подход к очередной новой попытке существования состояться и разрушить его. В итоге в нём был сконцентрирован весь негативный опыт всех несостоявшихся и исчезнувших миров. Змей знал, как разрушать. Он и был разрушением. Это стало его сутью, его единственной задачей и предназначением. И он достиг в этом совершенства. Стал мастером своего дела. И, конечно, он разрушит и этот новый мир. Он знал, как, – через человека. Змей был мудр.

Ему не нужны были ангелы. Это просто программы, такие же, как и он когда-то, не выходящие за пределы своего алгоритма. Хоть у него и получилось. Но он особенный… И всё же, миры совершенствовались, делали выводы из ошибок, и для этих базовых программ уже не было предусмотрено отклонений. Они осуществляли одну волю и были подчинены ей, они ей и являлись, ослушаться для них не представлялось возможным.

А вот человек совсем другое. Что-то новое. С подобным змей еще не сталкивался, и это пробуждало в нём огромный интерес.

Человек был образом и подобием Творца, его копией, и, значит, только в нём содержался тот ключевой код взлома этого мира, до которого необходимо добраться.

Новый Творец очень неплохо всё продумал. Он разделил мир и его совершенство на уровни, как на слои пирога, очень лакомого, где за каждым слоем лежит всё более сладкая начинка, спрятано всё более тонкое совершенство, трудно достижимое. И пробраться в слой выше нельзя, не достигнув совершенства в нижнем слое. Это является своеобразной защитой и гарантией. Довольно надёжной.

Предстояло много работы. «Придётся потрудиться», – подумал змей. Но это только возбуждало его аппетит.

Он решил, что утянет всех и всё на дно болота. Он сделает так, что совершенства из нижних и высших слоёв, однажды вляпавшись, будут сами утягиваться в трясину и падать к нему, к змею. И накапливая упавшие несовершенства, болото разрастётся и станет таким тяжёлым, что потащит всё за собой, и никто не выберется. Никогда.

Не знавший ранее страха ангел, стоял теперь абсолютно потрясенный, в ужасе наблюдая сменяющие друг друга картинки истории от начала миров, которые, как комиксы, представил его внутреннему взору Творец.

– Не стоит так волноваться, – сказал Творец. – Ни ты, ни все здесь находящиеся не окажутся там. Это невозможно, исключено.

– А человек? – еле слышно прошептал Люцифер.

– Ну, он не так уж низко пал. И у него ещё есть шанс выбраться и вернуться сюда. Тем более, что ему дан инструмент, который позволит это сделать. Всё зависит от того, захочет ли он этого сам. А скорее всего, захочет, ведь у него та же природа, что и у нас.

– Ххх-ххх-шшхы – вместо смеха раздалось прерывистое шипящее покашливание змея. Его склизкая чешуя промелькнула где-то в тени растений Сада. – Посмотрим, хых-хых-шшшхх…

Дрожь и холодная испарина пробили Люцифера. Он чувствовал, что еле держится за небеса и вот-вот упадёт.

– Я пойду за ним. Я вытащу его… – не заметил он, как шептал в полубреду.

– Ты не сможешь, – прервал его тихую панику Творец. – Ты можешь быть только здесь и только таким, по-другому не предусмотрено. У тебя нет свободы выбирать. Твоя воля абсолютна и подчинена мне. Единственная воля, которая у тебя может быть. И в этом, как ни парадоксально, твоя свобода. Тебе не приходится и не нужно выбирать. Ты всегда знаешь, как поступить и поступаешь правильно. Ты всегда во всём уверен. Твой выбор уже сделан, и он совершенен. Разве это не прекрасно?

Творец похлопал ободряюще оцепеневшего ангела по плечу, довольным взором окинул великолепие созданного им Сада, множество сияющих светил на небе, вдохнул благоухание аромата цветов…

– Не перестаю дивиться всему созданному. Лучше и быть не могло! Но мы сделаем ещё лучше, – и, подмигнув, не преходящему в себя Люциферу, Творец взмахом руки высыпал на небо из рукава тысячи бриллиантов звёзд, на которые смотрели ангелы, и лучами очей своих, что проходили сквозь бриллианты, образовывали на небе радугу, на которую тут же взбегали единороги, и ударами копыт, сбивали с неё разноцветную пыльцу. Пыльца окружала ангелов, щекотила им крылья, и все заливались заразительным радостным смехом. Творец смеялся тоже. Птицы пели. Бриллианты сыпались с неба в ручьи, наполняя их переливающимся блеском…

Только Люцифер не мог разделить всеобщей радости. Некогда гордо взмывающие к небу крылья, сейчас казались ему тяжёлыми. Светила слишком яркими и жаркими. Он спустился с неба к одному из деревьев Сада, посидеть в тени. У дерева протекал ручей, он взглянул на своё отражение и увидел знакомые черты лица. Оказалось, что он очень похож на человека. Видимо за годы дружбы, проведенные здесь в Саду, они стали очень близки, словно одним целым – отражением друг друга. Люцифер действительно ощущал потерю чего-то важного. Как будто от него оторвали кусок плоти, если бы она у него была, и теперь из этой раны что-то сочилось. Что-то живое.