Падальщики. Книга 3. Испытание выживанием

Глава 1. Подёнка

15 февраля 2032 года. 16.00

Лейтенант Триггер

Сейчас я расскажу вам, как вырасти из сержанта в полковника за тридцать минут. Для решения этой непростой задачки всего-то и нужно, что жить посреди апокалипсиса.

Два года назад нашу седьмую пехотную дивизию перебросили из Вашингтона в Фильсэкк на место второго кавалерийского полка, который спешно ввели под командование Сил быстрого реагирования НАТО. Объединенное командование проводило мобилизацию по всей Западной Европе, организовывая блок-посты и пункты эвакуации для здорового населения.

Вылетая из родного дома в звании рядового первого класса в свои зеленые восемнадцать лет, я даже не подозревал, что моя карьерная лестница лишится ступеней и меня понесет через дыры в ней со скоростью урагана. Когда еще в истории из рядового в лейтенанты выходили за полтора года? Я скажу вам, когда. Во время Второй мировой войны, когда людей в фарш сминали танками и пулеметами. Оказывается, убийство людей предоставляет их выжившим собратьям отличные шансы для карьерного роста. Когда я задумываюсь о том, что мое нынешнее звание прочно стоит на костях моих боевых товарищей, мне охота блевать от вида этих серебристых нашивок, которые должны вызывать гордость. Ничего кроме отвращения к самому себе они не вызывают. Ничего, кроме бесконечной тоски и слез. Ничего, кроме страха.

Страха того, что ты тоже в любой момент можешь стать чьими-то костями в пьедестале звания.

– Вот тебе и гребанное глобальное потепление! – выругался Гризли.

Рослый сержант с широкими плечами закрывал меня своей громадной фигурой от резких порывов ветра, разносящих промозглые капли дождя по всем сторонам света так, что от них не укрыться. Я продрог до костей, хотя вырос во Флориде – штате, который чаще остальных становился жертвой ураганов по мере постепенного таяния льдов. То Изабель оставит без электричества все юго-восточное побережье, то Бонни родит смерчи, которые убьют с десяток людей, паршивица Клодетт1 обрушила дорожные развязки и запустила цепную эрозию, которая смыла в океан почти пятьдесят метров побережья.

Так вирус и выбрался из заточения льдов – мы сами их подогрели.

Южноафриканец Гризли родом из Конго вступил в ряды морской поддержки войск НАТО в период мобилизации два года назад, он вообще не привык к таким вот шуткам природы, вроде снега с ливнем, но переносил их куда проще, чем я – заядлая жертва осадков.

– Ни хрена не видно за этой стеной! – ругался Гризли своим забавным акцентом.

А ливень и впрямь не желал облегчать нашу участь. Модификация наших экипировок была улучшена бронепластинами, не пропускавшими влагу, но, когда ливень делал из нас отряд промокашек, а потом температура резко падала ниже нуля, на экипировке образовывался пласт льда, который замедлял движение прорезиненных суставных шарниров. К тому же хруст при движении добавлял шума, а сегодня шум – наш первый предатель.

Зараженные обладают воистину потрясающим слухом, они могут услышать, как долбанная белка грызет свои орехи в дупле в двух километрах. А наш конвой из бронетранспортеров и зениток для них, как звон в колокола, приглашающий на обед.

– Ты бы, лейтенант, жену пошел проведал. Недолго ей осталось, – уже тише пробубнил сержант.

Моя спина рефлекторно напряглась, готовясь к самозащите, как и всегда, когда кто-то начинал говорить о моей жене. Я понимал, что ни в чем невиноват и судить меня никто не имеет права. Но так уж оно работает – мнение окружающих: даже если оно ошибочное, это ничего не значит для твоей совести, которая первым делом считает лишь количество голосов. А относительно меня и моей жены оно было абсолютным и не в нашу пользу. Мы с женой стали позорными пятнами нашей роты, как будто совершили нечто противоестественное, сыграв в любовь во время конца света.

– С каких пор твой глаз обзавелся способностью диагнозы ставить? – ответил я.

– Моя мать на моих глазах восьмерых вынесла. Я знаю, когда для женщины подходит время.

Я похлопал его по плечу – жест, выразивший благодарность и извинение одновременно. Гризли тут же выпрямился, и легкая улыбка чуть обнажила его белоснежные зубы на черном лице, неразличимом за плотной ливневой стеной в зимних сумерках.

Я зашагал вдоль площади, где разместилась наша рота из трехсот солдат на ближайшие двенадцать часов. Дольше останавливаться нельзя – окрестности все больше кишат зараженными, которые уже полностью захватили большие города и теперь постепенно рассредоточивались по периферии, как саранча в поисках плодоносных полей.

Вдоль дороги, ведущей к мосту через реку Тиса, выстроились взводы в своем разнокультурном многообразии: один разведывательный, один зенитно-ракетный, один танковый, два пехотных и три мотострелковых. Кое-где под козырьками крылец солдаты пытались покурить, отчаянно ведя совместные бои с дождем за урну. Наверное, это остатки рефлекса культурного воспитания – курить возле урны, сегодня уже никому нет дела ни до чистоты в городе, ни до здоровья граждан.

Многошерстность нашей мини-армии начиналась уже с экипировок бойцов: трехполосные нашивки флага Германии выделяли в ночи немецкое отделение пехотного взвода, чья экипировка IdZ2 хвастала бронежилетами повышенного уровня защиты, легким, но прочным шлемом с очками ночного видения, а также внутрисетевой платформой боевого управления и коммуникации с БМП «Боксер»3; рядом с немцами три солдата из французского отделения пехотного взвода с винтовками FAMAS через плечо с крупногабаритным электронным прицелом-дальномером – французы первыми начинают отстрел врагов, завидя тех в двух километрах от роты; есть у нас с десяток литовцев и белорусов на разведке, хорваты присоединились на двух М-84 модификации «Снайпер»4, венгры в короткий срок овладели премудростями немецкой «Лисы»5, лишь бы остаться в рядах нашего огневого винегрета.

Год назад Совет Европы признал пораженческой тактику борьбы с заразой, которая заключалась в том, что каждая страна обороняет свои границы, создавая внутри стерильную зону. Все та же логика что и десять лет назад, когда эти же страны закрывали границы от иммигрантов, как от прокаженных. Ирония в том, что прогрессивный мир сам же и запустил глобальное переселение народов с Востока, бомбя их дома ради ископаемого топлива, на котором можно нажиться. Теперь же он пытался спрятаться за стенами уже от смертельных последствий своей разрушительной политики, которая растопила льды, где спал вирус.

Все беды людей от их алчности.

Но зараженные мутанты – это вам не изнуренные бегством иммигранты. Зараженные оказались сильнее солдат, многочисленнее бронетехники и живучее тараканов. Их не брали ни пули, ни гранаты, ни даже химические бомбы. Чем больше мы обливали их свинцом, тем свирепее они становились. Срок превращения здорового человека в безмозглого чудовища сократился с недели до трех дней.

План с кричащим названием «Анклав» провалился. Следуя более выигрышной стратегии бывших стран СНГ, которые не видели иного для себя выхода выжить, кроме как объединиться, Европа расширила границы стерильных зон, уничтожая те, что были безнадежны. Так выстроились более крепкие стены, объединяющие армии сразу нескольких стран между собой. Так родилась Всемирная Армия Освобождения, протянувшаяся с запада Европы до самого востока Китая и России.

Она просуществовала три месяца.

Зараженные находили лазейки через выстроенные границы, благодаря халатности бойцов, попустительству генералов и просто страху политиканов, не сумевших вовремя нажать заветные кнопки в черных чемоданчиках. Когда страх вогнал их в стадию осознания полного поражения, было уже поздно обращаться к силе ядра.

Где теперь коды запусков ракет, никто не знает, как не знаем и где сидят остатки правящих элит. Вот так служившие чиновникам силовики остались брошенными своими патронами.

Я шел вдоль широкой улицы старинного разнохарактерного венгерского городка Сольнока, в котором слились воедино архитектура Восточной Европы и результаты многочисленных монгольских нашествий, его атмосфера так ярко и так уместно иронично подчеркивала полный провал объединения стран в борьбе с заразой. На фоне пустующих зданий с разбитыми окнами курящие и блюдущие караул солдаты в разномастных экипировках с нашивками флагов десятка стран безмолвно подтверждали поражение наших совместных усилий спасти человечество от вымирания. Человечество бежало из городов, и мы трусливо бежали за мирными жителями, прикрывая их отступление, потому что это было единственное, на что мы еще были способны.

Я прошел мимо двух «Боксеров» из Вооруженных сил Нидерландов. Далеко забрались эти два близнеца-бронетранспортера. В нашей наскоро сшитой из лоскутов армии им предоставлена одна из лидирующих ролей. «Боксеры» являются частью программы «пехотинец будущего», которую развивал немецкий Бундесвер, отсюда стальные гиганты хвастают своей мощью: устойчивость к артиллерийским снарядам, двойная броня, скрывающая ИК-спектр, 30-миллиметровая пушка на двухместной башне.

Один мы приобрели вместе с остатками от Объединенной оперативной группы повышенной готовности, которую НАТО создали в ответ на аннексию Крыма Россией. Второй «Боксер» с красивым названием Вилкас6 присоединился к нам с мотопехотной бригадой из Литвы. Волчонок укомплектован двумя пулеметами на патрон семь-шестьдесят два и всегда едет во главе нашей колонны вместе с разведкой.

Завернув за угол, я был встречен целым отрядом и шести Спартанов7 – выстраданное дите канадских и украинских инженеров, пережившее семнадцать полных переборок за пятнадцать лет из-за конструктивных недостатков. Но в итоге родился Спартан с наращенной поворотной башней, усиленными балками и кронштейнами, более широкие шины позволили улучшить проходимость вне дорог с твердым покрытием, что в условиях апокалипсиса становилось все актуальнее. Мне нравились Спартаны. Они, как никто другие, очень походили на машины из фильмов про высокотехнологичное будущее, которое нам уже не светило.

Пробежав мимо тихо дремлющих бронеконей высотой в два с половиной метра, я вбежал на крыльцо бывшей ветеринарной клиники и спрятался внутри от мерзопакостной погоды.

Внутри было тепло, но сырость все равно пробралась в здание, я чувствовал ее в воздухе. Льет уже четвертый день без остановки, одежда не просыхает, скоро помимо вируса нас начнут добивать холод и болезни, а потом голод и изнеможение. Я стараюсь не думать о будущем, решая насущные проблемы, которых и без того выше крыши.

В смотровой посреди тусклого свечения настольной лампы вырисовывались тени, принадлежащие прошлой счастливой жизни: железный стол, на который милосердные жители водружали четвероногих друзей, ржавый умывальник, пустующие полки (лекарства и перевязочные материалы растаскивались людьми вместе с продовольствием), компьютер в пыли – он не работал уже давно, а в углу играющий свет походного фонаря вырисовал тень моей жены, сидящей на полу.

– Лейла, – позвал я.

Теперь, когда глаза привыкли к теплому сумраку, я увидел, что она прикорнула возле стены. Я присел рядом, оценил работу рядовых, которым приказал устроить здесь жену: она была укрыта шерстяным одеялом, пахнувшим плесенью, рядом стояла собачья железная миска с водой, как метафора нашему нынешнему существованию, а под складками зимней солдатской куртки, которая была больше Лейлы размеров на десять, я увидел катетер в локте. Наш военврач давал ей физраствор, это не было хорошим знаком.

Лейла проснулась не сразу, а когда открыла глаза, еще некоторое время пыталась понять, где находится.

– Эй, я здесь. Я рядом, – прошептал я.

Она улыбнулась. Я поцеловал ее в лоб. Горячий. Очень горячий. Черные волосы разметались по бледному лбу, под ярко-голубыми глазами, в которые я влюбился полтора года назад в Кошице, откуда мы эвакуировали почти пятьдесят мирных жителей, виднелись глубокие синие впадины, пухлые губы, единственные дарящие мне ласку в этом проклятом мире, растрескались. Я смочил полотенце в миске с водой и поднес к ее губам. Лейла пососала уголок.

– Много нельзя, – прохрипела она устало, и сама отвернулась от полотенца, хотя было видно, как сильно ей хочется пить.

Она чуть боднула меня локтем, указывая на капельницу.

– И так уже ноги отекли.

Я сел в ее ногах, спрятанных под одеялом, снял грубые солдатские ботинки из толстой кожи, мысленно поразился тому, как ее маленькие хрупкие ножки терпели такую тяжесть. Я разминал ее стопы, видя, что массаж приносит ей мало облегчения, но больше я ничего не мог сделать. А мне так хотелось ей помочь!

Я смотрел на холмик, вздымающийся под большой грудью с каждым ее вдохом, такой аккуратный и кругленький. Мне говорили, что по форме живота можно определить пол ребенка, но мне не понадобились суеверия. Пару месяцев назад мы сделали УЗИ в Будапеште, тогда город еще прочно стоял на оплоте сражения с заразой. Я знаю, что у меня будет сын. Аккуратный и кругленький сын.

– Воды отошли полчаса назад, – прошептала жена.

Я замер.

– Почему не позвала меня? – первым вырвался упрек.

– Не хотела отвлекать. Твое дело – защищать, а мое – рожать. Ты здесь не нужен. Также, как и я не нужна там в бою.

Ее прямолинейность всегда нравилась мне. Лейла умела преподносить даже самую болезненную и опустошительную правду каким-то добрым образом, который мне постичь было не в силу. Лейла стала для меня подобием дома, в котором всегда успокоят, поддержат и направят на нужный путь улыбчивой просьбой без озлобленных упреков. И когда я встречал осуждающие взгляды солдат, которым претила мысль о том, что в подобные времена можно думать о создании семьи и, что еще хуже, заниматься охраной беременных женщин, я вспоминал ночную нежность Лейлы в нашем спальном мешке, ставшем брачным ложем в бесконечной череде заброшенных сырых домов во время перевалов роты. В те моменты единения не существовало ничего, кроме границ спального мешка, пропахшего мускусом и потом наших тел. Ни одного гребанного упрека или озлобленного взгляда, ни одного зараженного и ни страха перед ними, ни конца света и ни тотального вымирания людей. Были лишь мы вдвоем. И вся вселенная сужалась до этого райского спального мешка посреди ада, где мы доказывали господу, что вопреки его стремлению выжечь нас до корней, мы все еще живы.

Солдаты смотрели на ситуацию цинично в русле «мы должны охранять залетевшую бабу лейтенанта, когда сами стоим на пороге смерти». Во время конца света трахаться надо с умом – вот, что они хотели мне сказать, но не смели, потому что я выше их по званию. Помните? В моем пьедестале костей больше, чем в их, а значит имею право трахаться без рассудка.

Конечно, ребенок стал для нас с Лейлой неприятным сюрпризом, но потом пришло понимание того, что не все в наших руках, и коли так случилось, значит, тому суждено случиться.

А потому мы сидим сейчас в ветеринарной клинике, пьем воду из собачьих мисок и ждем нашего чуда, боясь представить, как будем выживать после этой ночи теперь уже с младенцем на руках.

Послышался громкий стук входной дверью, смелые шаги и шуршание одежд. В комнату ввалилась одна из моих немногих друзей.

– Вот, нашла кетамина пару ампул! О, привет, Макс! Готов папкой стать?

Света сняла дождевик и встряхнула прямо на нас, она никогда не беспокоилась о чужом комфорте, а потому ее забота о Лейле вызвала у меня недоумение. Наверное, вот так выглядит женская солидарность. Под шлемом оказались черные постриженные в каре волосы. Я всегда задавался вопросом, как она их так ровно подстригает, словно самурайским мечом. Стрижка Светы, как и ее бдительность были безупречны.

– Спасибо, – прошептала Лейла и улыбнулась единственной женщине в нашем узком кругу военных друзей.

Светлана Трухина проделала долгий путь из Белоруссии в составе разведывательных войск. Еще до начала Вспышки она занималась вынюхиванием НАТОвских планов по продвижению войск на восток к границам с Россией. Трухина имеет чутье на заварушку, ей богу, у нее какая-то парадоксальная способность к наблюдениям: она всегда знает, куда смотреть. Два года назад, когда началось наше бегство с авиабазы Тасара8, где мы обороняли клочок земли стерильной границы, Трухина прибыла на мощном «Руслане»9 с десятком разведывательно-дозорных «Кайманов»10 в рамках передислокации тяжелой техники в связи с провалом «Анклава». Это уже позже она рассказала, что уловила ветер перемен, который велел ей хватать как можно больше бронированных машин и валить подальше от городов. Не знаю, был ли ветер перемен человеком из разведки или же ее собственной интуицией и опытом, но благодаря ней у нас появилась дополнительная бригада из быстроходных дозорных машин, на которые мы установили радары, отслеживающие движение крупных объектов в радиусе километра. Белорусские «Кайманы» начинают и замыкают нашу разношерстную роту, следя глазами Трухиной за подозрительным перемещением живых объектов.

– Исайя собирает штаб через пять минут, – сообщила Трухина.

Я кивнул. Я знал причину сбора – нам надо определить направление. С самого побега из Тасара мы ищем убежище, которое сможем посчитать безопасным хотя бы больше, чем на двенадцать часов. Посреди Западных румынских гор засели три командных полка. Говорят, зараженные не могут подняться высоко в горы из-за анемии, годовая сидка полков возле Клужа11 подтверждает эту теорию.

– Останешься с ней?

Я уже заранее знал ответ Трухиной. Она выпучила на меня глаза, сложила руки на груди и смастерила два вопросительных знака бровями.

– Я не гребанная акушерка! Я командир!

– Пожалуйста, Свет, мне не с кем ее оставить!

– Ну уж избавь! Всякие человеческие слизи и жидкости – это участь военврача. Где он?

Я посмотрел на нее взглядом, который она прекрасно знала и который всегда работал безотказно. Это был взгляд типа «ты мой друг, ты не можешь отказать, когда я прошу». В конце концов, взаимовыручка и сделала нас ближе всех остальных. В нас удивительным образом еще зиждились семена доверия и сострадания к ближнему, в то время как остальных солдат все больше и больше порабощал эгоизм. Я все ждал, когда этот эгоизм превратит их в каннибалов. Я, Трухина и Исайя – мы, как никто другой, понимаем важность крепких звеньев в цепи, лишь вместе мы сможем выстоять перед ударами судьбы, которая бьет кнутом то спереди, то сзади. В одиночку с ней не справиться. Мне хотелось верить, что во времена конца света мы сможем сохранить подобие человечности, чтобы напоминать потомкам о том, кем им следует быть в момент, когда кажется, что весь мир канул в безвозвратный хаос.

– Ох, вали уже! Черт бы тебя побрал, Эван! – выругалась Света.

Я улыбнулся ей. Она показала мне средний палец. И я обрел уверенность в том, что моя дорогая Лейла и мой сын в самых надежных руках, какие мне только мог подарить бог.

– Семь лет в разведке, чтобы детей из утробы вытаскивать, мать вашу!

Трухина что-то бубнила себе под нос по-русски, я ее не понимал, но довольный выбежал из ветклиники в быстро спустившуюся морозную ночь. Ливень прекратился, ему на смену пришел снег. Мои ботинки оставляли черные следы на асфальте, покрытом белым снегом, который отныне выполнял роль осветительных фонарей.

Штаб расположился на центральной площади Сольнока в музее Яноша Дамжанича – трехэтажный дом из белого кирпича с мансардой. Всего в нашей роте пять командиров – по количеству родов войск. Решения принимаются большинством голосов, но в основном они склоняются на сторону самого опытного и харизматичного из нас – Исайи Онвуатуэгву. К началу Вспышки он уже десять лет прослужил миротворцем ООН на границе между Суданом и Южным Суданом, где происходил нескончаемый дележ территории Абьей богатой нефтяными залежами. Военные перевороты трясли Судан каждый год на протяжении пятнадцати лет: переходные органы власти, временные правительства, оппозиция никак не могли найти лидера, который бы всех устраивал. Коррумпированный континент визжал голосами ни в чем неповинных женщин и детей, которые больше остальных подвергались насилию, порабощению и уничтожению. Исайя вырос в Эфиопии, он никогда не любил рассказывать о своем доме, он никогда больше не возвращался туда с тех пор, как стал солдатом в голубой каске. Никто и не настаивал. Вся трагедия его жизни отпечаталась в его размеренной речи, взвешенных словах – каждое из его уст стоило дорого – открытом и бурящем насквозь взгляде, кричащих шрамах на лице от мачете, а также в бесконечном сострадании к людям всех мастей. Невероятным образом в Исайе смешивалась солдатская твердость и навязчивый гуманизм. Думаю, только благодаря нему наша рота еще не превратилась из армейской части в банду мародеров, каковыми стали многие дезертирские отряды. Исайя всегда напомнит о том, что мы стали солдатами не из-за трусости, не из-за страха за свою жизнь, а именно из-за стремления навести порядок в мире, защитить обездоленных и слабых от гнета сильных, стать непоколебимой стеной между справедливостью и злом.

Внутри в зале постоянной выставки народной жизни средне-тисского края посреди экспонатов, изображающих сцены из прошлой жизни на фоне хижин с соломенными крышами, когда Сольнок жил рыболовством, добычей тростника и вырубкой лесов, стоял широкий стол с водруженной на него стратегической картой, выкраденной смекалистыми полковниками у НАТОвских генералов в самом начале зарождающегося хаоса. Увидел бы кто, что карту расположения секретных военных баз и бункеров дотошно изучают обычные солдаты в толстых зимних куртках, всего полгода назад бывшие рядовыми, мы бы все были брошены гнить в безвестные тюрьмы еще задолго до вчера.

– Через Е60 всего триста километров пути, за день пройдем, – предложил командир пехотных взводов по фамилии Слуньски.

Трухина со свойственным ей пофигизмом на чувства людей зовет его Слюнки. Я невольно улыбаюсь при воспоминании этого прозвища, так точно описывающего свисающие на плечи пакли светлых волос командира Слуньски.

– Слишком много крупных поселений, рискуем наткнуться либо на мародеров, либо на зараженных, – парировал Исайя.

Он стоял, как и положено, во главе стола – все карты развернуты к нему. Его иссиня-черная кожа приобрела глинистый оттенок в сумрачном свете походных фонарей.

– Зараженные так далеко не прошли бы мимо нас, – лысый широкоплечий командир пехотных Спартанов Хуберт, или как мы зовем его Убер, поддержал позицию пехоты.

– Все равно рискованно. На полпути Орадя – по последней переписи там триста тысяч жителей было. Увяжутся за нами. У нас и без них беженцев почти сотня человек, – напомнила Ромашка.

На самом деле командира мотострелкового взвода зовут Рамуне – короткостриженая рыжая венгерка, руководящая отрядами БМП. Но армия всегда была полна сексистов, а потому назвать девчонку Ромашкой нам показалось достойным.

– Это не аргумент. Мы возьмем к себе любого, кто изъявит желание пойти с нами, – Исайя тут же напомнил, что цель нашей длительной экспедиции не только в спасении самих себя, но и в спасении нуждающихся.

– А если они без машин?

– У нас есть места в автобусах!

– Места есть, а вот с пропитанием дела все хуже.

– Я еще раз повторяю: мирных жителей не бросим!

Командиры недовольно переминались с ноги на ногу.

– Но Ромашка права. Через Орадя не пойдем. Крупные города, как приманка для падальщиков, – заключил Исайя.

Падальщики. С каждым прожитым месяцем мне казалось, что этот термин все больше подходит и нам: мы постоянно обнюхиваем все углы заброшенных домов в поисках продовольствия и медикаментов, собираем одежду и электронику, пытаясь перепаять ее во что-нибудь полезное. Спасаясь от людоедов, мы не заметили, как сами стали пожирать любые годные остатки своего мира.

– Нам и здесь не следовало останавливаться, – буркнул Бекер – командир ракетно-зенитного комплекса «Роланд», которого мы все зовем на созвучный лад Пекарем12.

Пекарь с опаской поглядывал на темную улицу за окном, где дороги покрывались все более толстым слоем мокрого снега.

– У нас нет выбора. В данный момент военврач оперирует мальца с аппендицитом, еще трое мучаются от переломов голеней с самого Будапешта, как бы ампутировать не пришлось. С десяток детей страдают от жара из-за гриппа. Насколько мне известно у двоих подозрения на пневмонию.

Исайя еще долго перечислял причины, по которым нам необходимо спрятаться под крышами бетонных зданий от промозглых ливней и снежных бурь. Я был благодарен ему за то, что он не приписал к списку причин перевала мою рожающую жену.

– В том то и проблема, мы тащим за собой слишком много обуз, – тихо произнес Пекарь.

Но в стоявшей вокруг могильной тишине, в которую все больше скатывается человеческий мир, его шепот был услышан каждым. И в каждом нашел какой-то отклик: поддержки или противостояния. Одно ясно как день: никто не остался равнодушным к его словам.