Искусы Эроса. Бэт и Лис. Повести

Вот-вот… А сейчас посмотри вокруг, тебе ж нравится наблюдать, может, интересное что-либо схватишь.

Ага, вот… На цементном полу, прямо передо мной, квадрат солнца. И квадрат этот всё ползёт, ползёт по полу. Ползет воочию, заметно! Только что был у краешка скамьи и уже отъехал влево. Как же быстро летим мы во Вселенной! Слышу, даже слышу напряженное гудение полета Земли, нарастающий шум ветра, ощущаю космический холод вселенского пространства…

Не нужен тебе сейчас «холод вселенского пространства», лучше опять – к дневникам.

И прочитать из них что-либо Линке, чтобы заразить, подтолкнуть к записям? Ага.

– Линка, послушай-ка:

«Приходил Стас. Пробирался к нашей комнатке через хозяйскую и ворчал: „Можно здесь и ноги поломать…“ А когда уходил – снова, вроде как специально для наших добрых старичков бросил: „Если что здесь украдешь, то не сразу и выход найдешь“. На что те так и остолбенели». Видишь, Линка, если б не записала тогда этого о Стасе, то и кануло бы в вечность, а так… Дневники консервируют эпизоды жизни, а потом подталкивают и к воспоминаниям.

Дернула плечом, не оторвавшись от вязанья, но:

– Ну, если подталкивают, то и расскажи о нём.

– И расскажу. Слушай. В ту пору мы с подругой снимали комнатку у стариков евреев, и он иногда приходил к нам. Красивый был. Лицо с матовым благородным оттенком, тёмные большущие глаза, греческий нос, высокий лоб, а над ним – упрямый чуб. А еще были у него бородка и усы, которые так ему шли!.. и так нравились мне.

– А ведь в те времена, как мама рассказывала, на бородатых не только на улице пальцами указывали, но могли и с работы уволить.

– Ну да, сейчас на такое и внимания не обратили б, а тогда!.. Тогда это считалось – из ряда вон… А еще писал Стас стихи. Хочешь прочту короткое?

Линка поморщилась, но я уже открыла тетрадь:

– Послушай:

Случаются дожди —застывшие навек седые струи.Они трепещут мягко, как мираж.И ты приходишь вечерами тихо,и трогаешь упругих струек звон,и в бессловесном снова ищешь смысла.– Ну, как? – спросила, всё же надеясь на успех.И не дождавшись ответных эмоций, прочла уже наизусть:Это – сон отлетевший…И в нем присутствуешь ты…

– Стас говорил, что они – мне…

На тропинках, уходящих куда-то,мы с тобою одни.Я не знаю: есть ли солнце над нами,но свет загадочный явлен.И тепло твоих пальцев моего касается сердца.

– Во, еще помнишь…

– А потому и помню, что сразу влюбилась в него.

Но моя, так и не растроганная стихами подруга, уже прячет клубок в сумочку:

– Ладно, о «тогда» в другой раз расскажешь, а сейчас идём… посадку объявили. Слава богу! Как только лягу на полку, так и не проснусь до самого Крыма.

Крым

Холодный, ненастный, тусклый, – неуютный.

– Серо, Линка, всё серо, как у нас в ноябре.

И дождь. Моросит, моросит!

И море серое, разъяренное, – пугающее.

И гостиничный номер тоже серенький, тесный.

А наша неулыбчивая сожительница Лида словно охраняет свой мирок.

– Линка, а рядом-то с нами бильярдная. И с каким же треском взрываются и взрываются шары! – Да и дым от курева – в двери.

И зачем приехали? Может, к морю? Но оно холодное, раздражённое, грязное.

Да и вообще, всё, всё чужое! Но не стану об этом – ей. Лучше – вот что:

– А давай-ка поищем во всём этом нечто утешительное, нельзя же быть такими…

– Занудами, хочешь сказать? Ой, нельзя, конечно, но…

– Но вот прямо сейчас и скажем себе: а мне хорошо, хорошо!

– А мне хорошо!.. Хорошо знать, что не висит надо мною обида мужа, что не надо исполнять никаких жениных долгов…

– И так здорово ощущать себя никому не нужной, да? И это ощущение словно рамой окаймляет, охраняет твоё «я», да? – Кажется, попала «в точку», даже рассмеялась Линка, но я почему-то одёрнула её: – И всё же советую тебе написать Антону письмо, чтобы как-то размягчить свою обиду, да и его…

– Напишу, напишу как-нибудь. Но скажи, почему в нём так сильно стремление к сексу, а во мне… а я… – А в тебе этого и раньше не было, да? – А я всё искала в тех, в кого влюблялась нечто… – И она изящно пошевелила пальчиками у щеки, словно нащупывая это «нечто». – Нечто такое, что могло бы увести в неведомые радостные дали.

– И ведь нашла же… Столько лет прожили с Антоном в ладу и только теперь…

– Да, только теперь, когда уже и сам в даль не всматривается, и меня никуда за собой не зовёт.

Ох, чем бы остановить волну нахлынувшей на Линку грусти?

– Линка, пойдем-ка узнаем: есть ли в этом раю под названием «Крымском приморье» библиотека? Так, на всякий случай узнаем, если заскучаем, то…

– Нет, ты иди, а я… – и на лице её вспыхнула та самая улыбка, которая мне так нравилась! – А я посплю, охраняемая рамой своего «я», как ты сказала.

Линка с Лидой ушли пройтись, а я – к дневнику. Эта моя привычка делать записи… Проживать бы мгновения настоящего просто, не задумываясь, не стараясь ухватить улетающие эмоции за хвост, закрепить в дневнике… как дети или животные: насытились, ничто не угрожает, светит солнышко и-и… Мгновение, остановись! А мы, человеки, вечно выскальзываем из настоящего, мучая себя или прошлым, или будущим. Но ладно, видать, и мне никуда не деться от этого, а посему и здесь настоящему не дам ускользнуть, а законсервирую в своих записях, чтобы со временем стало оно сохранённым прошлым.

«Снова сидела в библиотеке. Статья Татьяны Ивановой «Специальность 2101» о преподавании литературы в школе. С болью написанная статья. Да и «Пожар» Распутина11 перебудоражил душу и ощущение, что распадаюсь, и нет сил собраться.

В номер… А в номере – опять этот нескончаемый взрывной треск бильярдных шаров!»

Первое утро в «Крымском приморье»

– Линка, смотри! Сегодня-то солнце! Скорей к морю.

Ах, как же благостно пропитаться его запахами, наполниться неуёмной силой! Ну да, я – капля этой синей воды, струйка ласкающего ветра, я…

– Аннуш, а на пляже-то ни-ко-го! – вдруг слышу. – Ой, а ей еще кто-то нужен. – Может, пойдем в номер, к телевизору?

Нет, надо подтолкнуть её к прелести видимого мною:

– Но смотри, смотри Линка: прямо у твоих ног стелятся и стелятся волны, выбрасывая на песок ватаги пузырьков, а те в панике спешат назад…

– Это им страшно оставаться здесь потому, что их сейчас затянет мокрый песок.

– Вот-вот, молодец! А теперь почувствуй себя сверкающим бликом вон того солнечного зайчика на гребне волны!

– Представила… подставила… заставила…

– Линка, ты что?

– Да нет, зайчиком быть здорово. Прыгает себе, пляшет, смеётся и нет у него забот, жениных долгов…

Да-а, мою озабоченную подругу вот такими сверкающими мгновениями жизни не излечить, надо еще как-то… что-то.

В дневник

«Тихая, ласкающая синева моря… Будто оно, выплеснув накануне пенными волнами всю свою ярость, наконец-то исторгло из своих глубин и радостную успокоенность, доброту». Кажется, ничего, красиво нацарапала, только вот насчет «исторгло»… Может…

– Что, и здесь будешь писать? – вдруг слышу голосок только-что проснувшейся Линки.

– Да нет, уже написала. Это я, пока ты спала, бродила вдоль берега и только сейчас…

– А сейчас будешь читать свои дневники?

– Ага.

– И опять про того самого, о котором – в поезде?

– Про него.

– Тогда и мне немножко, а я буду слушать и просыпаться.

– Ладно. Просыпайся и слушай:

«Середина мая. Моя любимая пора… Вчера со Стасом шли по тихим, почти сельским улочкам, и он пригласил меня заглянуть в его сад, – „Ведь яблони цветут, сирень!“, – и я пошла. Но только взглянула на этот праздник цветов и заспешила домой. Чего испугалась?.. Не знаю. А он провожал, и я была счастлива только тем, что шёл рядом, а когда с веткой сирени из его сада пришла домой, долго не могла уснуть».

– А чего испугалась то?

– А испугалась… Нет, тогда даже и не пыталась понять «чего», а просто убегала, уезжала от него к маме и всё… а потом даже минуты считала, когда вернусь на работу и снова увижу.

– Но близко не подпускала.

– Долго не подпускала. Только потом…

– А я Антона – сразу, – перебивает огорчённо и отбрасывая одеяло, встаёт: – Влюбилась в свои семнадцать и словно сдалась, а теперь от моей влюблённости почти ничего не осталось.

Как и от моей… Но не скажу Линке об этом потому, что она может спросить о Стасе еще что-то, а мне пока не хочется раскрывать ей драму нашей жизни. Но когда-нибудь прочту вот это из моего любимого Владимира Набокова12:

Мы забываем, что влюбленность

не просто поворот лица,

а под купавами бездонность,

ночная паника пловца.

Покуда снится, снись, влюбленность,

но пробуждением не мучь,

и лучше недоговоренность,

чем эта щель и этот луч.

Напоминаю, что влюбленность

не явь, что метины не те,

что, может быть, потусторонность

приотворилась в темноте.

Прочту и скажу: моя милая Линка, быть влюблённым это всё равно, что лететь в самолете… нет, в лайнере, набирающем высоту: движение, небо, облака и впереди – нечто загадочное и непременно прекрасное, когда всё озаряется магическим светом и каждое явление наполняется смыслом, от которого дух захватывает! Но такое состояние – лишь цветение жизни, когда этот изумительный цветок непременно должен быть опылен, чтобы не стать пустоцветом, а потом… Потом таинственная и лучезарная «недоговорённость» исчезает, проявляется «явь», а «метины» влюблённости тают, увядают. Но Господи! Как же не хочется верить, что это прекрасное цветение только для продолжения рода!

Втроём – на ближайшие возвышенности!

А трава на взгорьях еще не зазеленела, лишь в лощинах… но уже выпорхнули желтые веселые первоцветы. И Линке с Лидой хорошо, – вижу! Ну да, ведь они – одного возраста, им надо радоваться, вот и пусть ищут эту радость, пусть.

– Девочки, оставайтесь-ка здесь, на этой лужайке с первоцветиками, а я…

– А ты опять – в библиотеку?

– Опять, Линка. Кое-что интересное там нашла.

– Иди, иди, да не зачитывайся. Скоро ужин, а после него – мероприятие в актовом зале затевают. Веселиться будем! До упаду.

– Это хорошо, до упаду… А пока – пока!

В дневник

«Знак беды» Василя Быкова13. Степанида, Петрок… Они – жилы, на которых держится наша жизнь.

Ах, какой же трагедийной будет наша литература! Только б нашлись таланты, умеющие написать обо всем, что пережили такие, как герои Быкова».

И всё же, ну что даст мне в будущем вот это, только что написанное? Но пишу, пишу… Нет, что-то еще консервировать сейчас не буду, а вот к старенькому…

«Мы сидим со Стасом на обновлённой после зимы голубой лавочке в уютном тихом «Круглом» скверике в тени цветущих лип, и он читает недавно написанное:

И зелены да будут зеленя,И смех да будет солнцем осиянен,И пусть пребудет вечной доброта,И россыпь рос, роящаяся зыбко,И очерк малахитовый листа,И колоса янтарная улыбка.И полдень стройный, как полет стрелы,И облаков вселенское величье,И бескорыстность страждущей пчелы,И безыскусность этой песни птичьей…

Да, конечно, его мироощущение было глубоко поэтическим, поэтому и меня воспринимал как образ, временное вдохновение, а я, если и не понимала этого, то чувствовала… Чувствовала и боялась, но всё же…

Ну вот, а ты бубнила: зачем, мол, эти записки?

Привет, Ядвочка! Что-то давно не заглядывала… Да, бубнила, но вот…

А теперь даже у моря сидишь со своей консервацией, вместо того, чтобы…

Но зато как же ярко вспыхнуло то, что могло навсегда кануть в Лету! Нет, схватывать и удерживать мгновения жизни это… Это здорово.

Линка только что пришла с «мероприятия»

– Кажется, эта наша поездка просто нелепость.

Да-а, что-то случилось. Не только волосы её взлохмачены, но и сама. Спросить в чем дело? Нет, пусть сама скажет… если захочет.

– Может, и нелепость, – улыбаюсь.

– Вот моя соседка-домоседка Меньковская сказала как-то, что без «своих» и дня прожить не может, а я…

– А ты уезжаешь от своих искать чего-то, где-то…

– Ага. Чего-то, где-то. Правда, спросила как-то Антона: «Старик, это плохо, что иногда бросаю вас?» А он лишь усмехнулся: «Да нет…»

– Вот видишь, а ты…

– А что я? Если б отвечал так же и на мой вопрос: ты обидишься если не приду к тебе и завтра, и послезавтра?

– Да забудь ты об Антоне хоть на несколько дней! Что, и на «мероприятии» ничего не отвлекло от него? – попыталась слегка подтолкнуть к тому, чтобы поделилась впечатлениями. И удалось. Она с бросила своё нарядное платье, стёрла с губ помаду, бухнулась на кровать:

– Отвлекло. Пристал один. Высокий, вроде бы даже и красивый. – Помолчала, словно заново оценивая его красоту. – Приглашал в ресторан, обещал манну небесную.

– И польстилась… на манну?

– Да нужна она мне! – фыркнула в потолок.

– Что так? – уже и рассмеялась. – Ведь не только манна, но и красивый, высокий, так что подумай, может и…

– Что «и»? – хлопнула ладонями по пледу: – Что может быть между мной и им, если у меня не только Антон, но и дети. – И, отвернувшись к стене пробурчала: – Разве смогу бросить их?

Нет, мои смешки пришлись ни к месту и ни ко времени, надо замолчать.

В дневник

«Что за блаженство сидеть на балконе, подставив себя солнцу и слушать шум моря! Как же дурманяще пахнет потревоженной зеленью, дымком костра, землей… Закрыть глаза и только слушать? Ага. Птицы чирикают, щебечут, поют… а вот кудахчет курица, лает собака. И сколько же тихой, но озорной радости в каждом живом звуке!.. А можно и вот так, всматриваясь: как горы то манят голубоватой поволокой! Наверное, и те, где Волошин, такие же. Да-да, он где-то недалеко, рядом, вот только выберу денек и поеду к нему, в Коктебель».

Вчера-то опять весь день море щетинилось, бесновалось, а утром – полный штиль, у берега болтаются медузы, и вода голубая-голубая!

– Как в бассейнах Индии, – Линка стоит у ластящихся волн, перебирая на ладошке отполированные камешки. – Голубая вода, как в тех самых бассейнах, которые еще помню… и которые подарил мне Антон, заняв денег у сестры. – Поднимает еще один голыш и, забраковав, кидает в воду: – И была Индия для меня самым дорогим подарком.

– Вот и цени это, а не…

А она закрывает глаза, глубоко вдыхает насыщенный морской свежестью воздух, стоит так какое-то время вспоминая, наверное, те самые бассейны. Ну зачем я прервала её сладкие грёзы?

– А что «не»? – Словно опомнилась и взглянула почти дерзко: – Теперь должна за это всю жизнь «исполнять женин долг»?

– Нет, конечно, но…

Нет, не надо мне было возвращать её из Индии.

– Вот я и выбрала пока «но».

Из дневника

«Брат где-то достал, отпечатанные на машинке, сочинения русского философа Владимира Соловьева и сегодня читала его «Смысл любви»:

«Познавая в любви истину другого не отвлечено, а существенно, перенося на деле центр своей жизни за пределы своей эмпирической особенности, мы тем самым проявляем и осуществляем свою собственную истину, свое безусловное значение, которое именно и состоит в способности переходить за границы своего фактического, феноменального бытия, в способности жить не только в себе, но и в другом».

Да-а, молодец, что тогда переписала это. Ведь как раз сейчас и подсказывает, что убегала я от Стаса, боясь выпорхнуть «за границы своего фактического, феноменального бытия».

А, может, не хотела терять эгоистическую свободу и «жить не только в себе, но и в другом»?

Может быть. Но ах, если б знать, что жить с этой «эгоистической свободой» зачастую будет так муторно и тоскливо!

Она тихой кошечкой приоткрывает дверь, проскальзывает мимо и, светясь улыбкой, садится на краешек койки. Давно не видела её такой красивой, – светится! И что это с ней?.. Но не спрошу. Пусть сама раскроет тайну своего свечения, если захочет.

Но нет, только опять по кошачьи, потянулась, прилегла. Нашкодила?.. И всё равно не спрошу, а буду делать вид, что вся – в чтении:

«И тогда я почувствовал благость мира, глубокую благодать всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим, – и понял, что радость, которую искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду…»

– А я в ресторане была, – вдруг слышу через «радость» строк Набокова.

– И с кем же это мы?.. – пока не поднимаю глаз, перелистывая страницу.

– А мы… а с Серёжей я.

– С тем самым, красивым и высоким?

– Ага.

– Ну и как, – уже смотрю на неё, улыбаясь, – надеюсь, за ресторан расплачивался он? – и продолжаю тягуче улыбаться: поймёт ли, что имею в виду под расплатой?

– Он, он! – Поняла! – Пока не волнуйся, но…

– Линка, что значит «пока», а заодно и «но»?

– А то «пока», что Серёжа очень порядочный, сдержанный и не намекал даже, что за это приглашение должна ему что-то.

– Хорошо, с «пока» разобрались, а с «но»?

И тут Линка вдруг увяла, – куда девалась её светящаяся красота, куда улетучилась, в какие сферы вспорхнула? Не надо было настаивать на раскрытии тайны «но», лучше б – в неведении…

– Слушай, Аннуш… – шипящим «ш-ш» зашуршали Линкины слова сквозь мои сомнения, – а вдруг я влюблюсь в него и потеряю голову?

Так вот она чего!

– Влюбиться… Это, конечно, здорово! – всеми своими интонационными красками одобрила перспективу. – Но ведь опять же обязательно и тут же долбанёт это проклятое «но»!

– Ой, долбанёт! Ой, уже и долбануло, потому-то и…

– Ладно, Линка, удави ты это нахальное «но» хотя бы на недельку, удави и отбрось от себя, а там…

– А там? – жалко взглянула. – Ведь там Антон с детьми.

– А там… Дело видно будет. Кстати, ты написала ему письмо?

– Почти, – снова загрустила.

– И что значит «почти»?

– А то почти, что хочу с тобой посоветоваться: оставить ли в нём вот такие строчки? – Вынула из сумочки помятый листок, расправила на коленке: – «И дело, Антон, не в том, что ты пнул шкаф ногой, а в том, что даже не вышел, чтобы проводить меня. Неужели до такой степени я стала тебе невыносима только из-за того, что… Ты знаешь, о чём я, хотя и можешь сказать: ты, мол, не нашла полотенце вовремя. Но тогда возникает вопрос: почему в Киеве бузина, а в огороде дядька…»

– Честно говоря, не поняла: при чем тут бузина, дядька, но… Но знаешь, есть в этом вопросе что-то. Оставь.

И на другой день она отослала письмо.

В дневник

«Всё так же пасмурно, холодно и неуютно. И всё такие ж грязные, лохматые волны с бильярдным аккомпанементом катают и катают гальку у самой кромки, а сапиенсы ходят закутанные и хмурые. И почему они так не интересны мне?»

Да нет, каждый, поди, чем-то интересен, это в тебе…

Да-да, это в меня вселилась какая-то наболевшая пустота. Как, выселить её? Владимир Набоков, помоги!

«…И тогда я почувствовал благость мира, глубокую благодать всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим, – и понял, что радость, которую я искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду, в пролетающих уличных звуках, в железном и нежном гудении ветра, в осенних тучах, набухающих дождем. Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость. Благостное волнение, подарок, не оцененный нами.

В вагоне трамвая люди сидели нахохлясь, сонно покачиваясь. Черные стекла были в мелких, частых каплях дождя, будто сплошь подернутое бисером звезд ночное небо. Гремели мы вдоль улицы, обсаженной шумными каштанами, и мне все казалось, что влажные ветви хлещут по окнам. А когда трамвай останавливался, то слышно было, как стукались наверху об крышу срываемые ветром каштаны: ток – и опять, упруго и нежно: ток… ток… Трамвай трезвонил и трогался, и в мокрых стеклах дробился блеск фонарей, и я ждал с чувством пронзительного счастья повторения тех высоких и коротких звуков. Удар тормоза, остановка, – и снова одиноко падал круглый каштан, – чуть погодя падал и второй, стукаясь и катясь по крыше: ток… ток…»

Боже, пожалуйста!.. научи меня вот так же впитывать настоящее и радоваться ему!

Сегодня – штиль. Море голубовато-зеленое, радостно-приветное и-и – до бесконечности! И любуемся мы им, стоя среди останков городища. Правда, больше любуюсь я, а Линке с Лидой интересней прыгать с останков стены на останки фундамента, издавая при этом победные кличи.

– Девочки, резвушки вы эдакие, да остановитесь, взгляните на море. Какое же оно сегодня бирюзово-зовущее!

Приостановились, взглянули, – больше мне в угоду, – и опять… От растревоженной под их ногами зелени повеяло вереском, полынью, и почему-то этот запах, похожий на благовоние, расширил во мне ощущение времени: сколько ж в этой земле Крыма пластов истории! Да-да, я уже начинаю ощущать себя в каком-то другом измерении, в другом временном пространстве и сквозь дымку различать…

– Ну всё, хватит! – Линка, с еще не угасшим азартом в глазах, падает на робко пробивающуюся травку: – Давайте немного полежим вот здесь, а потом спустимся к морю, уж очень оно сегодня и впрямь голубое.

Из дневника

«Вчера шли со Стасом по парку, и он всё говорил и говорил: зачем убиваю в себе любовь, чего боюсь? А я молчала, не зная, что ответить, но каждое его слово, улыбка, жест – всё наполняло меня счастьем».

«Стас хотел прийти к нам, чтобы обмыть свой, только что вышедший сборник стихов, а я… Я уехала к маме. Чего испугалась, почему? Снова не знаю ответа».

Но теперь-то знаю, знаю! Боялась не только раствориться в нём, но и… Ведь уже тогда подсознательно чувствовала: стоит только волшебному чувству влюблённости погрузиться в быт, как оно рано или поздно размоется, исчезнет… как у Линки, вот и сопротивлялась этому.

– И куда это мы собираемся ежели не секрет? – с улыбкой смотрю на Линку, заканчивающей легкий макияж, но тщательно подкрашивающей губки.

– Так… Просто так побродить по окрестностям. – Вроде бы для окрестностей помада и не обязательна…

– Ведешь следствие? – улыбается. – А я и не думаю скрывать, что иду с Сережкой.

– Ну-у, ежели с Сережкой, то оно конечно… – Улыбка её тает, и она вроде бы готовится слушать мой комментарий. – Да нет, – успокаиваю её, – броди по окрестностям с Сережей и подкрашенными губками, чего уж там! Тебе это просто необходимо. – Расслабляется, но вижу: еще не верит в мою искренность, и тогда спешу успокоить: – Нет-нет, Линоча, я не шучу, я су-урьёзно.

Ну вот, поверила. Повеселела и даже сразу похорошела и ушла. А мне что, снова – к дневникам?

Д-а, отдыхать надо умеючи, а я похожа на ту лошадь, которая крутила лебедку, поднимая породу из шахт, а когда её отпускали, всё равно – кругами, кругами…

Скучно тебе здесь без любимой работы, без домашней рутины и даже…

Слушай, Ядва, не раздувай угли!

Ну, тогда с удовольствием перечеркни на календарике уплывший восьмой день и-и опять – к дневнику.

«Ездила в Бахчисарай. С экскурсией. Хотела и Линка, но вчера они с Лидой поздно возвратились с «мероприятия», так что утром, не просыпаясь, махнула рукой: не поеду, мол…

Спускаемся в Судакскую долину. Лужи затянуты ледком, быстро наступающий рассвет гонит тёмные, лохматые тучи за горы, за их седые от снега вершины. Сама-то долина еще серо-коричневая, с ровными рядами низких, корявых виноградных лоз, но вот пики вокруг неё вдруг озаряются розовым светом восходящего солнца, а над ними распахивается еще темноватая бирюза неба с быстро летящими, окаймленными таким же розовым сиянием, облаками. Неведомая, восторженно-мистическая красота!

Дворец хана Гирея14. Серый, ободранный, – словно декорации провинциального театра.

«Фонтан слез» – без слез. «Не работает», и поэтому он – только скелет образа, что сложился в юности, когда читала «Бахчисарайский фонтан» Пушкина.

Скальный Успенский монастырь. Необычен, величественен… но почему так тревожно? Может, от присутствия душ тех, кто жил здесь, молился? Может, и сейчас страдают они и жалуются, что стены исцарапаны, исписаны, глазницы у святых выдолблены и смотрятся провалами, а на поблекших ореолах читаются имена тех, кто здесь побывал. Идут и еще туристы. Нет, не хочу!.. Но вваливаются. И уже какой-то шустрик взбирается под нишу бывшего окна и ржет, зазывая к себе остальных. А я смотрю на покосившуюся постройку, на бывшие покои настоятеля, на поросшее крапивой кладбище… На могильниках мусор, хлам. Хлам и на мраморной плите офицера, послужившего Толстому15 прообразом Вронского».