Искусы Эроса. Бэт и Лис. Повести

Хотя пасмурно и сыро, но всё равно – к морю.

– И почему ты любишь такую погоду, Аннуш?

Линка кутается в длинное чёрное пончо, отворачиваясь от расходившейся стихии и грустно взглядывает на меня.

– Да не сказать, что так уж люблю, но знаешь… Пасмурные дни сужают моё пространство, успокаивают, а в солнечные всегда кажется: надо куда-то бежать, что-то делать.

– Странная ты. А по мне…

– А по мне, – перебиваю её, – что-то сегодня ветер уж очень холодный и пронизывающий, да и волны слишком зло хлещут берег, вот-вот накроют и нас стаей брызг. Не вернуться ли в номер?

– Смотри, луч солнца! – вдруг вспыхивает Линка.

– Ну да, солнце. Но его луч как прожектор… Блуждает, выхватывает белые пятна пены… пены, как у взбесившейся собаки, так что…

– Ну, ты даёшь… – Она недоумённо взглядывает: – Как у взбесившейся собаки, – и хихикает.

Тогда смягчаю свои эмоции:

– Да и голодные чайки бродят по парапету, ожидая подачек, а у нас для них ничего нет, так что пошли-ка в номер.

Сегодня у библиотекарши были заплаканные глаза, да и лицо… словно маска страдания. Но позади неё улыбался алый цветок и когда она заметила, что я любуюсь им, тихо сказала:

– Его кто-то выбросил, – и губы её попытались улыбнуться: – а я принесла домой и вот он… отблагодарил меня… зацвел.

А я, благодаря ей, прочитала и выписала об Эросе16… или Эроте, как называли его древние греки-философы вот такое:

«В телесном и духовном смыслах Эрот – демон, одухотворяющий людей в их влечении к истине, добру и красоте, залог могучего стремления мужчины к самозавершению и бессмертию, которое он реализует в продуктах человеческой деятельности и потомках».

Как же кстати попались мне эти строки! Значит, эротические чувства одухотворяют мужчину не только для продолжения рода, но и для творчества, и даже для творчества – в первую очередь. Прочту Линке, может, подскажут и ей что-то мудрые греки.

И вот идём с ней по шелестящему влажному настилу гальки, то и дело омываемому очередной волной, и мелкие брызги словно из пульверизатора освежают лица, овевают запахами водорослей. Но сегодня что-то грустна Линка и всё молчит, молчит. И о чём думает? Об Антоне или о высоком и красивом Сереже? А он и впрямь красив, – как-то показала мне его издали, – так что, если бы моложе была, то… А что «то»? Сейчас – не обо мне. Спросить, о чем она… а, вернее, о ком думает?

– Если не секрет, то об чём молчим?

– Так, не о чём, – поднимает очередной приглянувшийся голыш.

– Ой-ли! – поднимаю и я. – Так выразительно не о чём не молчат, Линочка.

– Что значит «выразительно»? – останавливается и смотрит в глаза.

– Ну, это значит, что задумчиво, понуро, безрадостно, – играю интонацией, – печально, уныло, горестно, – строю такую же мину, – а еще скорбно, сумрачно, невесело… ой, а еще меланхолично, минорно, элегически…

– Может, хватит? – всё же улыбнулась.

И то хорошо.

– Так что выберешь из предложенных синонимов?

– А, пожалуй, минорно.

– Ну, что ж, минорно так минорно. И об чём… или о ком миноришь, если опять же не секрет?

– Нет, не секрет. И об Антоне, и о Сережке.

– И как умудряемся совмещать? – делаю шаг, чтобы и её увлечь во-он к тому огромному валуну у самого берега, что так похож на собачий профиль.

– А я и не совмещаю. То об одном, то о другом. Но вот прицепилась мыслишка и не отстаёт: ну, допустим, уйду я от Антона, выйду за Сережку…

– А что… уже? Так далеко зашло? – и даже приостанавливаюсь.

– Да нет, не «уже», и не «зашло», а просто предполагаю: ну, уйду от Антона, выйду за другого и что? Может, и он таким же окажется.

– Может, и «может», – улыбаюсь, ободряюще.

И снова иду, посматривая на валун: как же похож отсюда на профиль моего любимого Вильки! И уши его, и мордочка короткая… и куда тогда запропастился, покинув меня?

– А раз «может», то ничего быть не может, – вдруг отсекает спутница моего Вильку.

– Линочка, с кем не может?

– С кем, с кем… Ни с тем, ни с другим.

– Ну, «с тем»… если это Серёжа, всё просто: уедешь, да и дело с концом, но как тебе быть с «другим»?

Линка снова останавливается, подходит к самой воде, но набегающая волна грозится дотянуться до её ног, и она отступает:

– А с Антоном еще не знаю «как». Может, посоветуешь? Ведь у тебя, Аннуш, опыт…

– Линка, опыт-то есть, но мой не может пригодиться всем подряд, ибо люди разные, а вот подсказать что-то… – И достаю свой блокнотик. – Послушай, что в библиотеке выудила: «В телесном и духовном смыслах Эрот – демон…»

– Может, Эрос?

– Эрос, Эрот… Греческие философы утверждали, что это – одно и то же лицо… если можно так о них сказать. Так вот: «Эрот – демон, одухотворяющий людей в их влечении к истине, добру и красоте, залог могучего стремления мужчины к самозавершению и бессмертию, которое он реализует в продуктах человеческой деятельности и потомках».

– Ну и?.. – не поняла.

– А то «и»… Если мужчина перестаёт стремиться к истине, добру и красоте, реализуя всё это «в продуктах человеческой деятельности», то остаётся в нем что? – спрашиваю с интонацией учителя к ученику.

– А остаётся ему реализовывать себя в потомках, – смотрит на меня, как смекалистая ученица.

– Молодец, моя девочка! – смеюсь.

– Ой, только не надо, не надо меня – девочкой! – словно отстраняет ладонью.

И уже идёт прямо по гребню намытой волнами гальки, непременно наступая на остриё гребня и молчит. Рушит гребень и молчит.

– А при чём же эти маленькие несчастные голыши, которые топчешь так безжалостно?

– Они не при чем. Я не при чём. Ты не при чём. Антон не при чем. А кто – при чём? – останавливается, резко оборачиваясь. И глаза у неё!.. Нет, уже не карие, а темню-ющие.

Не к добру это.

В дневник. «Ездила в Феодосию

Серо, зябко. У причала – корабли. Волны остервенело хлещут берег и в них, то взлетая на гребнях, то прячась, мечутся буйки – обелиски погибшим морякам.

И вьются, вьются над ними чайки… словно неуспокоенные души моряков.

Дом Айвазовского17, его картины – чудо! Особенно – «Среди волн». Нет, не могу понять: как сумел художник так!.. передать прозрачность воды!

Музей Александра Грина18. В углу – нос бригантины, на стенах – канаты, из них же – узлы на носу парусника. Зачем? Для чего в музее писателя – декорации театра? И туристов, как селедок в бочке, – ни-ичего не рассмотреть.

Дорога назад – через Коктебель19. И над морем вдруг – вершина с могилой Максимилиана Волошина. Высоко, обрывисто! И сжалось сердце… Будто кто-то близкий – там».

Мы еще нежимся в постелях, ибо спешить некуда – небо снова затянуто, море беснуется. И я перечитываю странички из Набокова, Линка шепчется о чем-то с Лидой, но иногда они тихо смеются, строят рожицы, а вот сейчас она поднимает свои стройные ножки и делает ими круговые движения… как и каждое утро, и это значит, что скоро встанет и займётся утренним туалетом. Но вначале уходит умываться Лида, а Линка спрыгивает с койки, бесцеремонно выхватывает у меня книжку, закрывает, и подсаживается на краешек кровати:

– Аннуш, хватит читать, лучше послушай живого человека, который… Сон я видела странный, может, разгадаешь?

– Линка, – прощаю ей бесцеремонность, – я не верю снам и, естественно, не умею их разгадывать, но давай, рассказывай, а вдруг и выдам что-либо.

– Сидим с Антоном на берегу мутной, широченной реки, другого берега не видать! – И замолкает, смотрит в окно, словно и сейчас высматривая другой берег. – И вода в реке прямо вровень с берегом! И несёт мимо нас какой-то мусор, сучья деревьев, обрезки досок… – Замолчала. Еще что-то хочет высмотреть? – И сидим мы так, что я не вижу его, а только слышу. – Лицо грустнеет, глаза темнеют: – А еще слышу и другой голос, женский. И она, эта невидимая женщина, уговаривает Антона пойти за ней, манит, зовёт… – Линка, ау! Не улетай туда, в свой сон, вернись, я здесь! И она возвращается, но со странноватой улыбкой: – Но Антон молчит.

– И весь сон? – улыбаюсь рядовой улыбкой, что б и она…

– Весь. Больше ничего не помню. – Ну да, Линка возвратилась, она уже прежняя: – И как, что думаешь о моём сне?

– Ой, даже и не знаю… – И впрямь, ну что сказать то? – Но, если веришь в сны, то хотела бы посоветовать эту манящую женщину не воспринимать как женщину, а…

– А как мужчину? – уже хихикает.

И это хорошо. Пусть лучше вот так…

– Ну, не как мужчину, а как ситуацию, в которой вы с Антоном сейчас прибываете, и из которой тебе надо выбираться и решать: что же делать?

– Решать, решать… – резко подхватывается: – Не хочу сегодня ничего решать! Мы с Лидкой вечером идём развлекаться.

– Только ли с Лидкой?

– Нет, не только, – и глазки её вспыхивают. – Серёжа с другом нас в ресторан пригласили, так что…

– Рада за тебя, но…

– Да не будет никакого «но», не бойся! Просто мне с ним весело и легко.

Уговорила Линку поехать со мной в Старый Крым, в Керч, в каменоломни Аджимушкая20 и вот… Всё серовато-коричневое, – горы, поля, мелькающие деревья, нестройные ряды виноградников, – ни одой яркой краски! Воображение, помоги! Окрась всё в яркие весенние цвета!.. Нет, не помогло. Да еще эти, мелькающие за окном, обшарпанные стоянки, ободранные дома, хлам у обочин, на улицах… Закрыть глаза и вздремнуть? Да и Линка уже не смотрит в окно и скучает.

– Давай вздремнём, – закрываю глаза. – Но ведь должно же быть что-то интересное там, в Керчи?

Нет, вздремнуть не получилось и уже читаю Волошина:

Старинным золотом и желчью напиталВечерний свет холмы. Зардели красны, буры,Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры,В огне кустарники, и воды как металл…

В долине, среди еще не оживших виноградников, бывшие владения князя Потемкина21.

«Пять лет назад стоял здесь минарет, – гид, – а сейчас от него осталось только основание, и забор соседского дома выложен из его камней. Правда, сохранилась входная дверь, на ней еще проступает резной орнамент и письмена, восхваляющие хана». И рядом – старая шелковица, почему-то обожжённая огнем.

– Запустение, разруха, – Линка ёжится, хмурясь: – И зачем согласилась… с тобой?

– Не грусти. Еще поедем к писателю Грину, поинтересней будет.

И вот и домик Грина… Три комнатушки. В первой – кровать, напротив – стол с бронзовой собакой; во второй – железная печка, рядом – пожилая женщина с черным котом на коленях. Почесать его за ухом?.. И третья – с портретом Грина, под которым поднос с камешками и самовар, а над ним – фотография Волошина. Да, и он бывал здесь.

А во дворе – бюст Грина.

– Какой же большой и громоздкий! – И Линка уже вчитывается в слова на мраморе.

– Ну да, ты права. Бюст огромный… рядом-то с этой крохотной хаткой.

Белая мраморная плита – на могиле, а из-под неё – изогнутое, выкрученное деревце крымской алычи.

– Смотри, – опять, Линка, – это деревце словно вырывается из-под плиты!

– Да, наверное, на семи ветрах росло… как и Александр Грин.

Но как же весело трепещут на нём, искривлённом, алые лоскутки, галстуки, красные ленточки!

А вот и каменоломни… Восемнадцать тысяч взрослых и детей прятались в них от фашистов, но почти все нашли смерть. И детское кладбище здесь же, а на мраморных плитах – игрушки. Спросила у гида: а что сделал Сталин, когда узнал о затворниках Аджимушкая? «Он наложил резолюцию: „Город предателей“, и о Керчи нельзя было даже упоминать».

В дневник

«У самой воды, на гальке – уточка-нырок. Подожди, не уходи! Но она встаёт и, прихрамывая, ковыляет к волнам. А они – наглые, лохматые! – бьют и бьют о берег галькой. Бесятся! Но откатились. И уточка – с ними. Где же она?.. Да вот, всплыла. Одиноким тёмным комочком. Но грязная пена взрывается, гребнем нависает над ней и она, словно спасаясь её злобы, снова ныряет в колыхающуюся водную стихию.

Каково-то ей там, в холодной, мятущейся массе? А, впрочем, вода – её мир, а я – в своём… и тоже мятущемся».

Завтра мы уезжаем, а сегодня прощались с Лидой, и она оставила Линке свой адрес, на что моя подруга потом фыркнула:

– А зачем он мне… её адрес?

– Ну, как же… Мило болтали, по ресторанам ходили, вот и надо…

– Не надо, – прервала, словно отрезала, – не люблю этих, медленно рвущихся нитей-связей, лучше сразу: р-раз и всё.

– Учту на будущее, – усмехнулась, – а то как-нибудь стану приставать с письмами, а они тебе…

– А может, твои нужны будут, – снова прервала, словно заранее поспешив извиниться, – а с Лидой… Болтать с ней было легко, а вот что-то почерпнуть…

– Однако, корыстная ты особа, – рассмеялась, польщенная её предположением о нужности моих будущих писем: – И приму к сведению это твоё «что-то почерпнуть». Кстати, может, и сейчас хочешь, а то я тут…

– Не, не сейчас… Не получится. У нас с Сережкой «прощальный бал», так что прибереги для дороги.

– В каком вальсе и где будете кружиться?

– Не знаю. Сказал, что сюрприз.

– И не боишься сюрприза?

– Нет. Он – отличный мужик.

– Ну-ну… Желаю тебе вечера без сюрпризов… при обещанном сюрпризе.

Из дневника

«Владимир Соловьев: «Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью. Любовь, как упразднение эгоизма, есть действительное оправдание и спасение индивидуальности».

Так ведь потом, живя со Стасом, я и пробовала уходить от эгоизма, уважая и поддерживая его стремление писать стихи, чтобы помочь ему утвердиться в самом основном и столь необходимы для жизни мужчины искусе Эроса – влечению к истине, добру и красоте, залогу «могучего стремления к бессмертию», а он… А он бросил писать. И смолк в нём тот самый «демоном, одухотворяющий», который так прельщал меня. Вот тогда-то и начались наши семейные драмы… как и у Линки.

«Стас обедает… А я рядом, на нашем диванчике кухонном, поджав под себя ногу, сторожу молоко на плите. Еще не кипит?.. Эти мои короткие «спортивные» брючки никак не дотягиваются до носков!.. И скоро ль закипит? Нет ещё. Ну, тогда успею так это запросто, вот на этой одной ноге, и бухнуть ему всю правду-матку:

– А почему я должна приходить к тебе по первому твоему желанию? – Молчит. Ну, тогда вперед! – Вот если бы ты был в состоянии обеспечить семью, чтобы жена не работала… – Не вскинется ли? Нет, проглотил вместе со щами, но насторожился. – А, впрочем, подчинилась бы и тогда? – Усмехнулся саркастически. Но молчит. Обнаглеть? Ага. – А так… Лямку быта тяну почти одна, зарплаты у нас с тобой равные, так что ж и подчиняться-то еще буду… в этом?

Поднялся. Подошел к раковине. Моет тарелку. Кажется, вымолвить что-то собирается:

– Не христианский у тебя подход к идее семьи, совсем не христианский.

Во как. Ну, зачем он – о «христианском подходе» и дальше? Ведь не получит поддержки… да и молоко как раз… Но домыл и чашку. Потоптался. Ушел к себе.

Что будет дальше?»

А дальше было всё хуже и хуже, пока… Но нет! Не хочу больше о том, что было, лучше попробую написать о поездке в Коктебель, к Волошину.

«Иду к дому Волошина…» Кажется, у него есть строки о доме: «Мой дом открыт…» Или раскрыт? Может в моём томике оно есть?.. Нет, нету. Ладно, вернусь домой и по Интернету найду. «Но почему во мне – робость? Дворик, его бюст и ни-ко-го! Но вдруг – женщина: „Вам открыть дом?“ И уже не робость, а только волнение…»

А что еще там видела? Его книги, фотографии Сабашниковой. А ведь у него есть посвящения ей, хорошо бы сюда – хоть одно… Нет, писать о Волошине без его стихотворений нельзя, а поэтому… Напишу-ка дома.

– Ах, Линка, ты заставила меня поволноваться. Неужели нельзя было раньше…

– Раньше не получилось, – пританцовывая и с неувядающей улыбкой она прошла к своей койке, присела. – Прости.

– Всё прощалась и прощалась со своим красавцем, да? – попробовала пошутить. – Но она, всё так же улыбаясь, не ответила, а я, не остыв от чтения дневниковых записок, зачем-то попыталась подсунуть ей свои недавние размышления об Эросе: – А ведь так, как ты сейчас… улыбаются только счастливые женщины, в которых вспыхивает свет от мужчины, исполнившего один из главных искусов Эроса в его стремлении…

– Ах, отстань. Не хочу знать: исполнил Вадим, не исполнил хоть один искус Эроса! Просто мне с ним было хорошо…

– Ну да, – не отстала я, – было хорошо потому, что скоро расстанетесь и всё.

– А, может, и не всё, – рассмеялась она, – может, это – только начало, которое…

– Ли-инка… – прервала я и даже пальцем пригрозила: – Учти, начало всегда бывает удивительным и завлекающим, а потом… Кстати, а кем работает Вадим?

– Да он в банке… кредитным менеджером.

– О, да, профессия… Правда, не знаю, имеет ли отношение к искусам Эроса, но зато денежная.

– Ой, ну, пожалуйста, не иронизируй… и не напоминай хотя бы сейчас об этих навязчивых искусах твоего Эроса!

– Линочка, – рассмеялась я: – Эрос не мой, он – для всех…

– Для всех, не для всех, но не для меня… хотя бы сейчас! Умоляю!

И взглянула на меня так, что я поняла: нет, не надо было лезть к ней со своей философией, ведь в такие минуты женщине никто рядом не нужен и она хочет оставаться только с собой… и с ним.

– Хорошо, Линка, – всё же сдалась. – Давай спать.

И она встала, раскинула руки, словно собираясь взлететь, но постояв так с секунду, почему-то вздохнула и стала раздеваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Владисла́в Ходасе́вич (1886—1939) – русский поэт, критик. После переворота 1917 года жил за границей.

2

Никола́й Гумилёв (1886- 1921) русский поэт Серебряного века, создатель школы акмеизма. Расстрелян в 1921 году.

3

Ге́рман Ге́ссе (1877—1962) – немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии (1946).

4

Александр Чижевский (1897—1964) – советский учёный, биофизик, один из основателей космического естествознания, философ, поэт, художник.

5

Мать Тереза (1910—1997) – католическая монахиня, основательница женской монашеской конгрегации «Сёстры миссионерки любви», занимающейся служением бедным и больным. Лауреат Нобелевской премии мира. В 2003 году причислена Католической Церковью к лику блаженных, 4 сентября 2016 года – канонизирована.

6

«Код да Ви́нчи» – роман, написанный американским писателем и журналистом Дэном Брауном.

7

Владимир Соловьёв (1853 1900) – российский религиозный философ, поэт, публицист.

8

Эрнест Хемингуэй (1899—1961) – американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 года.

9

Лю́двиг ван Бетхо́вен (1770- 1827) – немецкий композитор, ключевая фигура западной классической музыки, один из наиболее исполняемых композиторов в мире.

10

Максимилиан Воло́шин (1877—1932) – русский поэт, переводчик.

11

Валентин Распутин (1937—2015) – русский писатель, публицист, общественный деятель, представитель «деревенской прозы».

12

Владимир Набоков (1899—1977) – выдающийся русский писатель, поэт, переводчик, литературовед. После переворота 1917 года эмигрировал за рубеж.

13

Васи́ль Бы́ков (1924—2003) – советский и белорусский писатель, общественный деятель.

14

Гире́и – династия ханов, правившая Крымским государством с начала XV века до присоединения его к Российской империи в 1783 году.

15

Лев Толстой (1828—1910) – один из наиболее известных русских писателей и мыслителей, просветитель, публицист, религиозный мыслитель, автор «Войны и мира» с главным героем Вронским.

16

Эрос, Эрот – божество любви в древнегреческой мифологии, обеспечивающего продолжение жизни на Земле.

17

Ива́н Айвазо́вский (1817—1900) – всемирно известный русский художник-маринист, баталист, коллекционер, меценат.

18

Алекса́ндр Грин (1880—1932) – один из первых в отечественной литературе писателей, кому удалось создать одновременно реалистичный и полный романтических фантазий мир.

19

Коктебе́ль – посёлок городского типа на востоке Крыма, там жил и похоронен Максимилиан Волошин.

20

Аджимушкайские каменоломни – подземные каменоломни в черте города Керчь.

21

Григо́рий Потёмкин-Таври́ческий (1739—1991) – русский государственный деятель, создатель Черноморского военного флота и его первый генерал-фельдмаршал. Руководил присоединением к России и первоначальным устройством Таврии и Крыма.