Рожденные в раю

ХЭЛЛОУИН

Когда прошел первоначальный шок, и меня оставило ощущение, что происходящее – омерзительный фарс, я обнаружил, что разговаривать с Симоной очень интересно. Ее воспоминания были такими же обрывочными, как мои. Я поступил очень недальновидно, стерев нашего учителя Маэстро, пропали многие ее школьные воспоминания. Однако кое-что мы все-таки помним, и благодаря этому мы снова почувствовали себя как в старые времена. Пандора добавила ей память о происходившем с нами после выхода из ГВР: ее восприятие реального мира, наш поцелуй, передозировку лекарств. Да, она поддельная, но она очень мало отличается от той девочки, которую я помнил, и я в состоянии не обращать внимания на эту разницу. Мы разговаривали с ней несколько часов, так много нужно было нам обсудить.

Мы разговаривали, и в глубине души я опять и опять вспоминал о Пандоре. Она потратила столько сил и времени на то, чтобы воссоздать женщину, которая никогда не была ее подругой, она была ее соперницей. Она вернула Симону, надеясь помочь мне. Смерть Симоны была самой тяжелой моей потерей. Теперь, когда она родилась заново, может быть, я снова смогу жить. Может быть, мне станет интересно работать с Пандорой и ее друзьями, захочется вместе с ними преображать этот мир.

Этого не случилось. Даже поговорив с Симоной, я не захотел примириться ни с Исааком, ни с Вашти, ни с Шампань. С другой стороны, к моему величайшему удивлению, я начал теплее относиться к этому миру.

Вот что произошло.

Во-первых, появилась Симона. Я любил ее с шести лет и до самой ее смерти, я носил в сердце эту потерю как воспоминание о том, чего у меня уже никогда не будет. Она была моим наваждением в течение многих лет: блестящая, талантливая, прекрасная Симона, та единственная, с кем я хотел соединить свою жизнь.

Я переболел ею. Словно свалилось заклятие, я больше не чувствовал к ней того, что раньше. Я очень изменился со дня ее смерти. Я вырос. Безусловно, я был в восторге, что она вернулась в мою жизнь, я жаждал ее дружбы, но не более того, любви больше не было.

Я излечился.

Во-вторых, появилась Пандора. Сумасшедшая, она любила меня много лет, а я отвергал ее. Я делал это отчасти потому, что считал себя недостойным такой любви, отчасти потому, что в моем сердце, полном скорби по Симоне, не было для нее места. Я старался не обнадеживать девушку.

Без сомнения, у нее были причины, чтобы воскресить Симону, но она сделала это для меня. Из любви ко мне. Этот поступок – поступок самый чистый, самый жертвенный из всего, что она могла для меня сделать. Она так сильно меня любила, что попыталась вернуть меня к жизни и подарить мне счастье, рискуя потерять меня навсегда.

Наконец-то я увидел ее в истинном свете.

Благодаря ей мир стал для меня гостеприимней, я увидел, что в нем есть надежды и для меня. В нем могут происходить удивительные вещи, даже если сам ты немощен.

Я вышел из ГВР с мыслью позвонить Пандоре, но оказалось, что она уже пыталась со мной связаться. Я перезвонил ей и сразу же оказался на грешной земле: узнал, что натворил Деус, как он устроил взрыв в Нимфенбурге и сбежал с одной из девочек Вашти.

– Вот дьявол, – только и сказал я.

– Прости, Хэл. Я сейчас разыскиваю их.

– Ладно, – ответил я. – Скоро буду.

ХАДЖИ

Я рассказываю историю про лягушек всегда по-разному. Иногда это зеленые лягушки, иногда коричневые. Иногда они покрыты бородавками, иногда нет. Это могут быть обычные лягушки-быки, а могут быть древесные с острова Окинава. Они могут быть даже жабами. Их может быть десять, двадцать, а то и целая армия, но сама суть истории всегда одна и та же.

Несколько лягушек путешествовали вместе, две из них свалились в канаву. Увидев, что канава очень глубока, остальные поняли, что их товарищам никогда уже не выбраться.

– Не стоит и пробовать, – заквакали они.

Однако лягушки пытались выпрыгнуть. Они прыгали и прыгали, хотя им никак не удавалось запрыгнуть на край канавы. Остальные кричали им, что лучше прекратить мучиться, что лучше сдаться, лучше лечь и умереть. В конце концов одна из них так и поступила. Вторая лягушка, будто не слыша их, продолжала прыгать что было сил. И вот, несмотря ни на что, ей удалось выпрыгнуть из канавы.

Лягушки были изумлены.

– Почему ты не сдалась, почему продолжала прыгать? – спросили они. – Разве ты не слышала, мы советовали тебе сдаться?

– Правда? Вы все время кричали именно это? – удивилась лягушка. – Может быть, я немного оглохла. В канаве я все время думала, что вы подбадриваете меня.

Моей сестре Далиле всегда нравилась эта история, и теперь я часто ей рассказываю ее. Сейчас мы часто думаем о лягушках. Микробы пожрали Мутазза, проникнув в его плоть и кровь, да упокоится он с миром. Только чудо может спасти Рашида, так велика вероятность, что он уйдет вслед за братом. Но мы – Нгози, Далила и я – должны прыгать.

С тех пор как я пережил религиозное озарение, я стал бесстрашным. Темная сторона жизни больше не пугает меня. Все, что происходит с нами, – часть божественного плана. Моим братьям и сестре нужна моя помощь, чтобы держаться, и я с радостью отдаю им себя, я убеждаю их надеяться даже тогда, когда они оказываются в океане страха и сомнений.

Последнее время я думаю об отце как о лягушке Дарвина. Мужская особь этой лягушки заботится о потомстве, самец собирает языком икринки, которые отмела самка, и хранит их в зобе, они превращаются там в головастиков. Когда головастики становятся лягушатами, он выплевывает их в этот мир.

Интересно, как бы мы жили, если бы у нас была мать? Если бы мой отец и Шампань смогли зачать детей? Если бы мы появились из ее матки, что тогда? Сейчас я так много думаю об этом.

Когда Мутазз умер, отец не плакал, а если и плакал, он постарался делать это незаметно для нас.

ПАНДОРА

Вероятно, до того, как Дебрингем стал технологическим центром, он выглядел примерно так же, как курортная зона вокруг озера Старнберг. Берег озера и окрестности невероятно красивы, указатели приглашают поплавать под парусом, прокатиться на водных лыжах, просто побродить по тропинкам. Вода манит, но купаться некогда. Мы не за тем сюда приехали.

– Двадцать метров. Вон тот домик на берегу, – говорит Шампань, глядя на датчик Пенни на следящем устройстве Аргоса.

Внутри домика мы обнаруживаем лишь три скелета: давно умершая пара лежит в обнимку, а у ног кровати – скелет их верной собаки. Подобные сцены всегда приводят меня в замешательство. Пес не мог сам о себе позаботиться? Или не хотел? Они заперли его? Они пытались его выпустить? Ему некуда было идти? Когда хозяева перестали двигаться и разговаривать, он что, просто лег и принялся ждать?

Датчик мы находим быстро, он лежит в сливной канаве. На полу погашенный окурок сигареты с гвоздикой. Велосипеды брошены в сарае. Рядом свежие следы шин спортивной машины, по-моему, они ведут к берегу, потом поворачивают на запад.

Я вызываю Маласи и сообщаю ему новость. Он обещает помочь, посмотреть изображения со спутников, попробует засечь GPS, если он установлен на машине, а если нет, он прочешет всю местность западнее Старнберга и попытается отыскать беглецов.

Шампань глубоко вздыхает.

– Нам больше нечего здесь делать, поехали домой, будем ждать.

– Ты уже успокоилась?

– Я не горю желанием найти их прямо сейчас, – признается она, отбрасывая с глаз прядь волос. – Сейчас они хотят поиграть во взрослую жизнь, но, в конце концов, заскучают по удобствам и вернутся сами. И сделают это на наших, а не на своих условиях.

– И что тогда?

– Посмотрим. Они должны быть наказаны за то, что сделали. На парнишку Хэла мне наплевать, но Пенни нужна помощь, лекарства, терапия. Я знаю, Бриджит и Слаун обижали ее, но ее реакция была чересчур яростной. Я их мать, я знала, что они могут бунтовать время от времени. Но я никак не думала, что они могут вышибить друг другу мозги.

– Хорошо, что Бриджит несильно пострадала, – говорю я. – Судя по видеозаписи, Пенни била ее со всей силы.

– Ей нужна помощь, – снова повторила Шампань.

Нас вызывают. Это не Маласи. Это Вашти. Она тараторит так быстро, что я думаю, она снова вышла из себя, и собираюсь сказать: «Питбуль». Но надо признать, что на этот раз у нее припадок безмерного счастья и радости, мысли ее несутся быстрее, чем язык может произнести слова.

– Вы должны вернуться в Перу, и без возражений, бросайте все, и плевать на последствия, вы нужны мне в Перу, нужны еще вчера!

– Успокойся, – отвечаем мы. – Что произошло?

Она пытается отдышаться и говорит, что совершила прорыв. Она закончила вскрытие тела Мутазза. По результатам анализов, которые она делала по Концу Света, и по обследованию карликовых обезьян, она, по всей видимости, нашла то, что мы давно ищем.

Черная напасть заставляет иммунную систему реагировать на то, что нельзя назвать инфекцией в чистом виде. У карликовых обезьянок есть энзим, который творит чудеса. Он активируется через систему пищеварения. Обезьянки едят фрукты и насекомых, но главное – они постоянно жуют древесную смолу. Одно из деревьев, смолу которого они жуют, содержит этот энзим. Это один из видов джатоба, и растет оно только в перуанских джунглях. Я привезла ей образцы смолы, но слишком мало.

– Я уже знаю, как мы используем этот энзим против Черной напасти, – продолжает Вашти, – а может, и против Конца Света. Но мне нужно много этой смолы.

И это еще не все. В течение многих лет Вашти пыталась отыскать путь с помощью генной терапии. Мы уже обнаружили последовательность нуклеотидов, сопровождающую Черную напасть. Болезнь можно остановить, вырезав ее из нашей ДНК, словно ножницами. Беда в том, что эти «ножницы» оттяпывают жизненно важные части генома, когда ученые пытаются использовать эту последовательность, а это приводит к разрушительным последствиям. Именно поэтому «Гедехтнис» добавил нам лишние органы и дополнительный генетический код. Одним словом, до сих пор разрезать нашу ДНК с помощью радикальной генной терапии казалось слишком рискованным, но, как думает Вашти, теперь она сможет это сделать. Она даже думает, что сможет вырезать болезнь у детей Исаака. Проблема в том, что на исследования могут уйти месяцы, а времени у нас нет, поэтому страшно нужна смола.

– Вылетаю немедленно, – отвечаю я.

Решение сразу двух проблем. Потрясающие новости, чуть подпорченные стычкой Шампань и Вашти из-за того, что Шампань хочет немедленно вернуться в Нимфенбург.

– Нет, пока Пандора в Перу, я хочу, чтобы ты продолжила поиски наших маленьких беглецов, – не соглашается Вашти.

– Но я принесу больше пользы дома, – возражает Шампань. – И честно говоря, у меня нет желания гоняться за нашими Ромео и Джульеттой.

– Будем надеяться, что это не Сид и Нэнси, – бормочу я, и у меня перед глазами встает вечеринка, устроенная Хэлом много лет назад.

– Ромео и Джульетта закончили не лучше, – резонно замечает Вашти. – И не следует считать их невинными детьми, тебе стоит взглянуть на последние записи Пенни.

Шампань лишь пожимает плечами и повторяет то же, что уже говорила мне: дети поиграют в семейную жизнь некоторое время.

– А если я их и найду, что мне делать? Я не могу силком тащить их обратно.

– Но ты же взрослая женщина, – отвечает Вашти, – попробуй убедить их.

– Убедить подростков?

– Ладно, у меня нет времени на это. Делай что хочешь, – бросает Вашти и отключается.

– Она всегда должна сказать последнее слово, – жалуется Шампань, с трудом поспевая за мной к коптеру.

– Вперед, отправим тебя домой, а меня в джунгли.

ХЭЛЛОУИН

– Вот ведь не везет, ты только что разминулся с Пандорой, – сообщила мне притворно безразличная Шампань, когда я вышел из самолета.

Как и она, я не здороваюсь и, приняв холодный вид, выслушиваю ее сообщение о том, где находится Пандора, и об открытии, которое сделала Вашти.

– Правда, тебе все равно, чем мы здесь занимаемся, верно?

– Верно. Где мой сын?

– Откуда мне знать? Ты вырастил психопата.

– Может, отведешь меня к кому-нибудь более компетентному?

Я ушел искать Вашти самостоятельно, предоставив ей обижаться, сколько ей хочется. Однако найти Вашти я не успел, меня окликнул чей-то знакомый голос:

– Хэллоуин.

В детстве мы с Исааком никогда не общались. Наше неприятие друг друга удивляло одноклассников, ведь мы, по их мнению, были так похожи. Мы должны были дружить, считали они. Исаак интересовался духовной стороной жизни, а я был увлечен мифологией, гранью между жизнью и смертью. Однако мы никогда не любили друг друга, к тому же я всегда считал его приспешником Лазаря. Мы старались не ухудшать положение дел, избегая друг друга.

Увидев его снова, я ощутил былую враждебность, но удержался и ничего не сказал, ничем не выразил свое раздражение.

– Ты опоздал на восемнадцать лет, – сказал он, пожимая мою руку, – но я все равно рад тебя видеть.

Неожиданно он обнял меня, от неожиданности я обнял его в ответ. Никогда не думал, что это возможно, но бедняга только что потерял сына…

Мы шли по коридорам, проходя мимо испуганных любопытных девочек, а он охрипшим голосом рассказывал мне о своих детях.

«Охрип, – подумал я, – от усилия не сломаться совсем».

Долгие годы я не понимал, зачем ему эти дети, а сейчас видел перед собой человека, который заботится о сыновьях и дочери и его родительская любовь не знает границ. Я разделял его чувства. Мы больше не были ни врагами, ни соперниками, теперь он не задавался передо мной. Он был обычным человеком, после смерти двоих детей у него на руках было еще четверо умирающих. Может быть, мы никогда не сможем стать друзьями, но сейчас он завоевал мое сочувствие.

Другое дело Вашти. Она сразу запустила в меня свои когти, впрочем, я этого ждал. Она набросилась на меня, порицая за сделанный выбор, за мое отсутствие, за мое высокомерие, за родительскую безответственность, за отсутствие мужества. Она винила меня в том, что я разрушил утопию, которую она так долго и усердно создавала. Я посчитал ее обвинения смешными и сказал, что если она не хотела, чтобы дети возненавидели ее, ей не нужно было так жестоко их обманывать.

– Тебя «Гедехтнис» кормил той же ложью, что и остальных, а ты ее проглотила! Ты впитала все самое плохое из того, через что мы прошли, – сказал ей я.

– И поэтому ты натравил на меня своего сына? Чтобы он преподал мне урок?

Я сказал, что я вообще никак не влиял на сына в этом отношении, но она мне не поверила. Она заявила, что я хотел отомстить ей и при этом не нарушить свое обещание не вмешиваться в их дела. С этой целью я и создал сына.

– Это просто смешно, – ответил я.

– За что ты меня так ненавидишь? – спросила она.

Она обвинила меня в сексизме, поскольку, по ее мнению, я не могу спокойно смотреть на сообщество сильных женщин. Я возразил, что мне все равно, кого она растит, мальчиков, девочек или гермафродитов.

– Ты, наверное, считаешь, что у нас с Шам нежные отношения? Тебя это оскорбляет?

– Вашти, я только рад за женщин, которые спят вместе. Почему бы тебе не иметь Шампань? Ее все имеют.

– Я всегда могу на тебя рассчитывать, если захочу опуститься ниже плинтуса, – зашипела она.

– Смотри не ошибись, – предостерег ее я. – Мне все равно, кого ты имеешь, зато очень волнует, кого ты обманываешь. И все же я никогда не просил Деуса влезать во все это.

– Ну, он зато очень хочет влезть в мою дочь, – парировала она. – И сейчас он неизвестно где и развращает мою девочку. Что ты за отец после этого?

– Эй, потише. Я получил письмо от твоего божьего одуванчика, она просто психованная, – ответил я. – Готов поставить доллары против пончиков, это она сейчас его развращает. И что ты за мать после этого?

Мы продолжали пререкаться, я понял, что она не успокоится, пока я не сдамся. Но дети Исаака больны, и я не должен отвлекать ее от работы. Я решил остановиться, сказав, что приехал забрать сына. Он оказался недостаточно взрослым и не был готов встречаться с другими людьми.

– В некоторых вещах он беспокойный ребенок, – сказал я, – не исключено, что и ему приходится нелегко. Ну что? Объединим наши усилия и отбросим эмоции?

Она кивнула.

– В основном мы винили тебя и твоего сына, но Пенелопа тоже во многом виновата. В дневнике она пишет, что в отличие от нее я не знаю, что такое любовь. Думаю, они давно задумали побег.

– Согласен.

Она рассказала мне, что просмотрела домен, журнал, личные вещи своей дочери, надеясь обнаружить что-нибудь, что помогло бы найти их, но Пенни ничего не оставила.

– Полагаю, ты тоже просмотрел его личные вещи?

– Нет, я всегда уважал его частную жизнь.

– Не очень разумно в подобной ситуации. Если они и оставили ключ к тому, где собирались провести свой «медовый месяц», так, скорее всего, на его домене. Если ты хочешь быть хорошим родителем, нравится тебе или нет, ты должен в определенный момент шпионить за ребенком для его же блага.

Пусть и неохотно, но я согласился с ее точкой зрения. Она отправила меня в ГВР, я подключился, используя специальный код, способный взломать домен Деуса. На входе меня ожидало царство вулканов, все они извергались, по алому небу проносились извилистые молнии. Как дань мне, высоко в небе летали мои прежние слуги – мороки, но Деус добавил им ауру из раскаленного белого пламени, которое лизало их тела и никогда не угасало.

Мне было некогда искать, поэтому я просто все заморозил одним движением руки, потом разобрал на части, щелкая пальцами. Вулканы, небо, огненные мороки, все элементы оформления, все его секреты снова становились кодами.

Но я ничего не нашел.

Как и Пенни, он не оставил никаких следов. Я предал доверие сына, перевернув в пылу преследования каждый камень в его владениях.

ДЕУС

Ты работаешь за компьютером, взламываешь систему. Кажется, тебе это нравится больше всего на свете. Это очень волнует. В этом ты тоже пошел в отца: бунтари плодят бунтарей и тому подобное.

Она отвлекает тебя, но в хорошем смысле. Она не пытается тебя обнимать, не покусывает тебе ухо, как тебе хотелось бы, она просто радостно смеется. Она развлекается, она пишет на стенах маркером – в основном это хайку, стишки в пять-семь-пять слогов. Пенелопа посвящает их людям, которые окружали ее, большая часть ее творений написана таким языком, которого она никак не могла бы себе позволить, пока ты не освободил ее. Надо же, девочек действительно держали в ежовых рукавицах. Тебе доводилось читать о таких девочках в школьной форме, которые бросались во все тяжкие, как только появлялась возможность. Может, и с ней будет то же.

Вместо того чтобы избавить ее от лишней одежды, ты запускаешь в сеть вируса. Забавно. Что скажет сеть утром?

Система выставляет мощную защиту, но ты можешь ее сломать. Тебя немножко мучает совесть, потому что это не твой вирус, а тебя всегда учили не брать чужого. Но ты надеешься, что он не обидится. А если и обидится, все равно поймет, что ты сделал это из самых добрых побуждений. Разве можно допустить, чтобы тираны тебя выследили? Он всегда говорил, что они – настоящее змеиное гнездо. Ты просто на время закроешь им глаза, а за это время отыщешь райский утолок, и он будет только твоим.

Удар по клавише, еще один, еще… готово. Черным-черно.

Ты отталкиваешься и катишься в кресле через всю комнату туда, где сидит твоя девушка. Ты подъезжаешь, и она уже у тебя на коленях.

– Точно получилось? – спрашивает она.

– Тебе лучше поверить. Теперь мы невидимы, никто нас не найдет.

ХЭЛЛОУИН

Как только я заканчиваю рыться в домене Деуса, передо мной появляется бесцветный субъект.

– Ты нарушил нашу сделку, – упрекнул его я.

– Когда на меня напал твой замечательный сынок, – возразил Маласи.

– Ладно. Наверное, на твоем месте я сделал бы то же самое.

Сейчас ему это не важно.

– Это ты написал программу «Полифем»? Много лет тому назад. Я совсем забыл про нее.

Это вирус, я сделал его для отключения сети спутников. Я задумал ее как крайнюю меру на случай, если обнаружится, каким образом я скрываю Америку от назойливого внимания Маласи.

– Козырный туз в рукаве, – усмехаюсь я.

– Ее только что запустили.

Деус. Деус использует мой козырь. А я-то наивно думал, что ему не найти этот вирус. Значит, пока я беспокоился о том, что нарушил его личную жизнь, он без колебаний вмешался в мою.

– Как изобретательно ты придумал имя для вируса, – издевается Маласи. – Полифем… а ведь Одиссей ослепил циклопа заостренной палкой. Ты об этом не подумал? Спутников больше нет, и я ослеп – перестал видеть мир.

– Я все починю, – обещаю я, – правда, нужно время. Давай я перезвоню тебе.

Я вышел из ГВР и уже по дороге к самолету связался с ним.

– Он наверняка в одном из комплексов «Гедехтниса», – заверил его я. – Только оттуда он мог запустить вирус. Значит, он либо в Берлине, либо в Льеже. Он не мог забраться дальше.

Шампань попыталась меня задержать на выходе, но я не стал на нее отвлекаться.

– Маласи, он отключил только спутники слежения? Не спутники связи?

– Ты хочешь с ним связаться?

– Угадал, – согласился я, убирая трап. – Сделай диагностику.

ДЕУС

– Деус?

Из динамиков ты слышишь голос твоего отца. Вы с Пенни переглядываетесь, словно рыбки, пойманные в сеть.

– Я знаю, что ты меня слышишь.

Он просто хочет тебя подловить, хочет, чтобы ты ответил, но тон его голоса заставляет тебя изменить все свои планы. Сначала ты хотел отправиться в Дебрингем и познакомить его с Пенни. Ты-то надеялся, что он одобрит тебя, но, похоже, ты обманулся в своих надеждах, и это неприятно. Ты еще думаешь, отвечать ли тебе, а твоя возлюбленная уже все за тебя решила – она отключает звук.

– Пришло наше время, – говорит она. Да, нам, пожалуй, пора. Он знает, где мы. Конечно, она права. Вы уноситесь прочь мимо капсулы, где «Гедехтнис» прятал Пандору и Исаака, пока они росли. Вы спешите к летному полю, чтобы украсть самолет, а когда ты усаживаешь ее в кресло второго пилота, она говорит, что всю жизнь мечтала оказаться в Лондоне.

– Ты будешь королем, а я королевой.

Неплохо. Итак, в Хитроу. Ты взлетаешь и устанавливаешь курс, выбираешь максимальную скорость, опасаясь, что истребитель твоего отца вот-вот появится у тебя над головой. Ты неплохо водишь самолет, но его тебе не обогнать, как не обыграть в шахматы.

Ну почему он не может просто порадоваться за тебя?

ПАНДОРА

Я – лесозаготовительная партия, состоящая из одной женщины, я спиливаю деревья джатоба лазерной пилой и собираю смолу из срезов. Это был наш план. Но пила ломается о первое же дерево, а запчасти к ней находятся за сотни миль. Ну что ж, вернемся к истокам. Я валю деревья пожарным топором, который всегда вожу с собой. Я могла бы просто делать зарубки, но Вашти нужно очень много смолы, и у меня нет времени: страдают детишки Исаака.

Когда я оказываюсь в том месте, где совсем недавно на одеяле лежал Мутазз, у меня возникает ощущение, что он снова со мной, какое-то мистическое чувство, которого я до конца не понимаю. Надо будет поговорить об этом с Маласи, правда, сейчас я стараюсь поменьше с ним разговаривать. После того как я узнала о его предательстве, наши беседы утратили прежнюю теплоту и стали куда короче. Я недовольна, и он это понимает. Но даже самый обидчивый в конце концов сдается, как случилось с Хэллоуином. Странно, он в Германии. Сегодня даже не День всех святых. Я уже и не думала, что он вообще когда-нибудь покинет свое жилище отшельника, жаль, что все произошло при таких обстоятельствах и ему приходится догонять своего блудного сына.