Рожденные в раю

И вот я уже бегу по мощеной дорожке, мои пробковые сандалии стучат по земле, как капли дождя, я устремляюсь навстречу своему врагу. Меч, который я сжимаю в руке, придает мне ощущение силы, но и слабости одновременно. Я не воин. В реальном мире я бы никогда не решился на это.

Я резко опускаю меч двумя руками, меня волнует свистящий звук, который он издает, но я промахиваюсь, теряю равновесие, а из-за больной ноги мне приходится отклониться в сторону от врага. Он пользуется моментом и всаживает клинок мне между лопаток. Я чувствую давление вместо боли, потому что Внутренний мир защищает меня от нее.

– Лучше смерть, чем бесчестие, – говорю я. Вышло немного смерти, немного бесчестия. Томи морщится, решает снизить трудность.

Ее домен – это поэтическая интерпретация Японии двенадцатого века. Кругом цветут вишневые деревья, развешаны цветные фонарики, через пруды, в которых плавают карпы, перекинуты деревянные мостики. Я сражаюсь с самураем, одетым в кимоно, в скрытой туманом роще цветущих сливовых деревьев. Теперь, когда сложность понижена, я могу держаться, отражать выпады и удары, и в конце концов я наношу ему длинную глубокую рану.

– Прекрасный «кири гейши», – говорит она, называя мой маневр по-японски.

Неужели я сделал именно это?

– Тебе, конечно, нужно еще поработать над собой, но в целом – да.

Я смотрю на поверженного воина: мой клинок рассек его кимоно. Томи заверяет меня, что это всего лишь безжизненная симуляция человека. Я не пролил крови, не причинил боли. Мой противник ничего не чувствует, в отличие от Маласи.

Хвала небесам, потому что мне понравилось. Сначала азартные игры, потом насилие, но в действительности никому никакого вреда. И все же мне следует следить за собой, что и почему я делаю. Уж не ступил ли я на скользкую дорожку? Нужно будет помедитировать на эту тему.

– А почему нет крови? – спрашиваю я.

– У меня не хватает денег, – признается Томи, немного смущенная своим признанием. – Мамы установили очень высокую таксу на кровь, и пока я не могу себе это позволить.

– Они возражают против кровопролития?

– Они предпочли бы, чтобы я вместо этого училась. Но они понимают, что для меня это просто хобби, и они несут за это ответственность, поскольку сами меня так назвали.

Она рассказывает мне, что женщина, в чью честь ее назвали, Томое Гозен, была знаменитой, легендарной женщиной-самураем. Томи прищуривается, вспоминая, на лице выражение блаженства и мечтательности.

– Томое была невероятно красива: белоснежная кожа, длинные волосы, милые черты лица. Кроме того, она была замечательным лучником, а с мечом в руке она стоила тысячи воинов. Она была готова сразиться хоть с демоном, хоть с богом, верхом и пешим ходом. Она мастерски приручала диких лошадей, она запросто спускалась по самым опасным склонам. Как только возникала угроза битвы, Йосинака отправлял ее в качестве своего лучшего военачальника, у нее были замечательные, крепкие доспехи, не по росту огромный меч и тугой лук. Она совершала больше подвигов, чем все его воины, вместе взятые…

Она поясняет, что это отрывок из книги «Сказание о Хейке». Я не читал эту книгу, и Томи предлагает одолжить ее мне, как только я закончу остальные.

– А ты? Мне ни разу не пришло в голову спросить про твое имя.

– Я назван не в честь знаменитости, – объясняю я. – «Хаджи» – не совсем имя, так называют человека, совершившего паломничество в Мекку, или ребенка, родившегося во время паломничества. Мне подходит второе.

– Ты родился в Мекке?

– Нет, но дата моего рождения совпадает со временем года, когда совершается хадж.

– Ладно, – говорит она. – Ты уже совершал паломничество?

– Наступит день, когда отец отведет меня туда.

– Знаешь, здесь тоже есть Мекка. Симуляция. Мутазз рассказывал мне про это. Благоговейное чувство общности и единения, тысячи верующих охватывает религиозный экстаз. Они собираются вокруг Каабаха, привлеченные хранящейся в нем реликвией. Главным местом для паломников является Черный Камень. Прикоснись к нему, и он заберет все твои грехи. Мутазз рассказал мне о переполнивших его чувствах, когда он дотронулся до святыни, на душе сразу же становится легко. Но на следующий день умерла Гесса, и он понял, что вовсе не очистился.

– То была обычная иллюзия, – сказал он, – жестокий мираж, блеск, предназначенный для того, чтобы отвлечь от священного пути.

Мне все равно хочется прикоснуться к Черному Камню. Ведь настоящий камень утерян, значит, эта симуляция – лучшее, что нам осталось.

– Получается, пока не совершишь паломничество, ты в каком-то смысле не настоящий Хаджи, – говорит она.

– Значит, пока ты не выиграешь сражение, как Томое Гозен, ты не настоящая Томи?

– Я никогда не сравнюсь с ней, – пожимает плечами Томи.

Но у нее прекрасно получается, она неуловима, как струйка дыма, ее душа и ум находятся в полной гармонии, когда она демонстрирует искусство владения катаной. Для себя она увеличила сложность, ее противник опасен и скор, но она останавливает его в прыжке и пронзает клинком грудь.

– «Сэн», – говорит она, называя удар. – Мы ударяем одновременно, но у меня получается быстрее.

Она отходит назад, становится в новую боевую позицию: левая нога чуть впереди, меч поднят высоко над головой. Противник внимательно наблюдает за движениями ее ног, готовится. Она начинает приближаться, его мышцы напрягаются, но он не успевает даже пошевелить мечом, как ее катана молниеносно рушится прямо ему на голову.

– «Сэн но сэн», – улыбается Томи. – Он пытается ударить, но я вовремя останавливаю его.

Она вновь отступает назад, опустив меч острием вниз и спрятав его за спиной. Противник осторожно приближается. Ближе. Она стоит абсолютно неподвижно. Затем неожиданно поворачивается со скоростью выстрела и перерубает ему горло, прежде чем он успевает даже пошевелиться.

– «Го но сэн». Он больше не пытается сражаться. Я освобождаю его от мук. Я бью раньше, чем он приходит в себя.

– У тебя настоящий талант. Я глубоко потрясен.

– Это не талант, – возражает она. – Попробуй потренироваться столько, сколько я, и у тебя получится не хуже.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но не думаю, что у меня получится так же искусно, как у тебя. Ты делаешь из схватки поэму.

– Да, это сродни поэзии, – соглашается она, и улыбка озаряет ее лицо, как солнце озаряет клинок. – Во всяком случае, я так это чувствую.

Она говорит, что составляет новый сборник стихов «Замерзший цветок», это продолжение «Силы пауков», а поединки прекрасно очищают сознание. Мне интересно, откуда взялось название и что оно значит, она объясняет, что оно родилось во время ее исследований для Вашти. Однако ей, видимо, тяжело об этом говорить, и я не настаиваю.

– Наверное, самурай чувствует себя очень одиноко, – спрашиваю я.

– Иногда.

– А бывает, что кто-то вызывает тебя на поединок и побеждает?

– Ты хочешь посмотреть дуэль?

Вскоре я оказываюсь в другом месте и другом времени. Мимо проезжает карета, окатив меня грязной водой. За окнами я вижу осунувшиеся лица семейства аристократов, на них написаны отчаяние и страх. Вслед за каретой бегут крестьяне. Я дрожу, и не только от холода. В японских одеждах эпохи феодализма мы с Томи превратились в анахронизмы. Это домен Пенни, и она чувствует себя как дома. Здесь воссозданы времена Французской революции по книге, которую я не читал. «Скарлет Пимпернель». На Пенни одежда якобинской эпохи, черный плащ и красная шапочка свободы, однако это лишь прикрытие, она не революционерка, она помогает аристократам. Как она сама говорит, помогает обмануть мадам Гильотину.

– Ты бросаешь мне вызов, – говорит она.

– Представление для Хаджи, – поясняет Томи.

– Почему бы нет? Ты уже давно не исполняла Шаолинь для моей Пимпернель. И я знаю подходящее местечко.

Для поединка Пенни выбирает Лувр, и не двор, а сам музей, точнее, его копию во Внутреннем мире. Музей переполнен произведениями искусства всех времен, мне приходилось видеть эти сокровища только на картинках.

– В. Ш. это не понравится, – говорит Томи, но Пенни не обращает никакого внимания на ее слова.

Мы входим в знаменитую галерею Аполлона, блистательную и огромную, здесь высокие арочные потолки. Это хранилище лучших произведений живописи, скульптуры и ковроткачества, ошеломительных шедевров. Я чувствую себя здесь как сорока, просто глаза разбегаются, вокруг столько редкостей в застекленных витринах, они поблескивают, сияют и переливаются, от бриллианта в 137 карат до Королевских регалий французской короны. Отвлекшись от созерцания сокровищ, я вижу, что кузины принимают боевую стойку в разных концах зала.

– Какие правила? – интересуется Томи.

– Твоя катана против моей сабли, с усложнением, семь смертельных ранений, – диктует Пенни. Сделав странный жест рукой, она вытаскивает оружие из ниоткуда.

– Ты действительно хочешь потратить деньги на усложнение? – спрашивает Томи.

– Учитывая, сколько я тебе заплатила, думаю, ты вполне можешь себе это позволить, – многозначительно заявляет Пенни.

Томи молча кивает в ответ на замечание.

Девушки приветствуют друг друга. Поклон Томи исполнен смысла, поклон Пенни – формальность. Начинается поединок. Я предполагаю, что Томи сразу же ринется в атаку, но нет, она медленно и осторожно движется, приближаясь к противнику, сжимая катану двумя руками. Томи с уважением относится к мастерству сестры, однако уважение это не взаимно.

Пенни будто танцует, двигаясь среди застекленных витрин и кружась по залу, Томи вынуждена подстраиваться под ее перемещения. Интересно, что в движениях Пенни тоже заключена поэзия, но поэзия эта ничуть не напоминает поэзию Томи.

– Хаджи, как мне убить ее в первый раз? – спрашивает Пенни. – Скоростью, силой или хитростью?

Я более или менее представляю себе, что значит «силой» и «хитростью». Но что такое «скоростью»?

– Суперскорость, – поясняет она.

– Давай так, – предлагаю я.

Мои слова как будто развеселили Пенни.

– Давай так, – хихикает она, распускает волосы, стаскивая с головы шапочку, и швыряет ее не в сторону, а прямо Томи в голову.

Девушка, которую я поцеловал сегодня, инстинктивно вскидывает меч, чтобы защититься. Именно это и нужно Пенни. Низко пригнувшись, она бросается вперед. Удар сабли получается аккуратным и изящным, и я вижу призрак Томи, поднимающийся от ее тела. Призрак похож на ангела, в одной руке у него арфа, в другой – каменная табличка, на которой выбита цифра один. Ангел летит к потолку и проходит его насквозь. Этот ангел слишком карикатурен, чтобы растрогать меня, но я не ожидал его увидеть и сейчас чуть-чуть удивлен.

– Усиленная настройка, – поясняет Пенни с ухмылкой.

– Туше, – говорит Томи, признавая свое поражение.

– Это была сверхскорость? – спрашиваю я.

– Конечно нет, – смеется Пенни. – Это была атака с хитростью.

– Значит, запрещенная?

– Нет, – возражает Томи, – абсолютно законная. Пошли, Пенни, «ан гард».

В течение последующих нескольких минут Пенни пытается одолеть противника с помощью скорости. У нее огромное преимущество перед Томи – она сражается саблей, держа ее одной рукой, а Томи приходится использовать обе руки, чтобы держать катану. Это позволяет Пенни делать выпады, наносить удары саблей и отступать, прежде чем Томи успевает ответить. Ударить и убежать. Томи умудряется парировать все удары и даже пытается контратаковать, довольствуясь тем, что не подпускает противника слишком близко. Я не могу понять ее логику. Постепенно Томи начинает сдавать, отступая в угол. В конце концов, ей просто не хватит места для маневра.

– Можешь для разнообразия попытаться достать меня, – усмехается Пенни. Но Томи ничего не отвечает.

Наконец я понимаю, что кроме Томи у Пенни целых два врага. Один из них – это невероятное желание покрасоваться перед противником и перед зрителем (то есть передо мной), показать, какая она ловкая и умная. Возможно, это для нее важнее победы. Второй враг – это неудовлетворенность. Она мечется, словно оголодавший зверь. Она пытается скрывать свои чувства, но каждый раз, когда выпад или укол не достигают цели, на ее лице появляется гримаса раздражения и недовольства.

Томи просто тянет время, она делает ее врагов своими союзниками, и вскоре Пенни слишком увлекается, бросается вперед и рубит саблей, но ее жертвой оказывается картина, которую она разрубает пополам. В этот момент взлетает катана, и Томи сильно ранит Пенни руку. Вместо крови появляется яркий свет. Раненая Пенни начинает дрожать. Эта дрожь не от страха, это компьютерная версия того, как на человека должно действовать подобное ранение. Она отступает, больше не может защищаться, и Томи наносит ей удар в шею.

На минуту мне кажется, что призрачный образ Пенни уйдет вниз, в пол. Но нет, он отправляется тем же путем, что и призрак Томи: поднимается вверх, на небеса.

– Туше, – нехотя признает Пенни.

Ее бутафорские раны исчезают – система перезагружается.

Теперь Томи все время одерживает победу, ловко используя раздражение Пенни и не пропуская ни одной ее ошибки. К тому времени, как Томи зарабатывает шесть очков, у Пенни всего лишь два. И второе она получила только благодаря разбитой витрине. Осколки стекла брызнули на пол, ноги Пенни сохранили ботинки, а Томи была босиком.

Однако в этом поединке нет победителя: их останавливает возмущенный голос.

– Девочки, девочки! Послушайте! Что вы делаете?! – кричит голос. – Это же Лувр, а не спортивный зал!

Виртуальная Шампань значительно эффектнее настоящей. У нее лицо, разработанное учеными «Гедехтниса». Именно такой она должна была стать, по их мнению, на деле вышло по-другому. Сходство значительное, но все равно кажется, будто она изменилась каким-то волшебным образом. Несмотря на гнев, черты ее лица не теряют привлекательности и утонченности, а ее желтое в подсолнухах платье выгодно контрастирует с мужскими одеждами моих кузин.

– Успокойся, мама, мы же ничего не испортили, – отмахивается Пенни.

Она наклоняется и поднимает две половинки картины, которую она разрубила. Это изображение одного из двенадцати подвигов Геракла (если не ошибаюсь, девятого). Она встряхивает кусочки, и разрез исчезает, словно по волшебству. Картина снова целая, совсем такая же, как раньше. Томи тем временем восстанавливает помещение, теперь оно выглядит так, как выглядело до дуэли, правда, ей пришлось потратить на это некую сумму.

– Дело не в этом, – продолжает Шампань. – Дело в уважении. Не важно, реальна ли окружающая вас обстановка и можно ли ее восстановить. Неужели вы не чувствуете признательности к художникам за время и усилия, вложенные ими в их творения? Посмотрите вокруг. Оцените истинность и красоту картин. Это не театральный реквизит, это нельзя топтать ногами!

Она отчитывает их до тех пор, пока не вмешиваюсь я.

– Прошу прощения, но это моя вина, – говорю я ей. – Они думали, где можно было бы провести дуэль, а я так хотел посмотреть Лувр. Вот я и уговорил их. Они обе говорили, что это нехорошо, но я настоял.

Тогда она принимается отчитывать меня и штрафует, как здесь принято, но это ведь всего лишь деньги, и я рад, что все так обернулось.

Нас вышвыривают на холодные улицы Парижа, я пытаюсь согреть руки, тру их одну об другую, прячу в карманы. И в кармане я нахожу нечто. Нечто металлическое и холодное, еще мгновение назад этого предмета там не было. Я вытаскиваю его из кармана, вожу большим пальцем по вмятинам и выступам, подношу поближе к слабому свету.

– Что это у тебя? – спрашивает Томи.