Записки телеграфиста спецсвязи. Невидимый фронт Чечни.

В предыдущих главах я рассказывал о том, что такое СПС, кому она нужна и почему эта книга — не учебник. Теперь пришло время поговорить о том, что лежит в основе любой защищённой связи. О том, без чего СПС была бы просто дорогой и бесполезной игрушкой.

О шифровании.

Но прежде чем говорить о шифровании как о техническом процессе, нужно понять другое. В армии, в спецсвязи, в любой системе, имеющей дело с секретами, информация делится на категории. На грифы секретности.

Без этих грифов невозможно понять, кто имеет право знать ту или иную информацию, как её передавать, как хранить, как уничтожать. И — что самое важное для нас — кто может работать с ней.

Грифы — это не просто бумажки с надписями «секретно» или «совершенно секретно». Это система. Жёсткая, бюрократическая, иногда бесячая. Но без неё — хаос.

Как всё начиналось: советская система секретности

Система грифов секретности в России — наследница советской. А советская, в свою очередь, складывалась в 1920–1930-е годы, когда молодая страна готовилась к обороне и боялась шпионов.

В СССР было три основных грифа: «секретно», «совершенно секретно» и «особой важности» (иногда — «особой важности» с пометкой «лично»). К ним добавлялись ведомственные пометки: «для служебного пользования» (самый низкий уровень, не совсем секрет, но и не для всех), «не подлежит опубликованию в печати», «снять копии запрещается» и другие.

Допуск к секретным сведениям оформлялся через особые отделы (в армии — через Особый отдел КГБ, позже — через органы ФСБ). Процедура была долгой и унизительной: проверяли не только тебя, но и твоих родственников — родителей, братьев, сестёр, супругов, иногда даже дальних.

Если кто-то из родственников был судим, жил за границей, имел «неблагонадёжных» знакомых — допуска не давали. Или давали, но более низкой категории.

Эта система перекочевала в Российскую Федерацию. Почти без изменений. Даже сейчас, через тридцать пять лет после распада СССР, порядок оформления допуска изменился не сильно.

Три группы допуска: 3, 2, 1

В армии, когда речь идёт о работе с секретной связью, используется не только гриф секретности документов, но и группа допуска у человека.

Группа допуска — это уровень, до которого человек может знать секреты.

Их три.

Третья группа допуска — самая низкая из «настоящих» (не считая «для служебного пользования», которое вообще не считается секретным). С третьей группой можно работать с документами и информацией, имеющими гриф «Секретно».

Что это за информация? Например, оперативные сводки. Планы боевых действий на уровне батальона-полка. Списки личного состава. Координаты полевых лагерей. Ничего сверхсекретного, но и не для открытой печати.

Чтобы получить третью группу, нужно пройти проверку по месту жительства. ФСБ запрашивает характеристики с работы (если работал) и из военкомата, проверяет судимости (свои и родственников), иногда — опрашивает соседей.

Всё это занимает несколько недель. И — вот важный момент — третью группу дают почти всем, кто работает с секретной связью. Даже срочникам. Как мне.

Вторая группа допуска — серьёзнее. С ней можно работать с документами «Совершенно секретно».

Это уже информация государственной важности. Планы крупных операций. Данные разведки. Сведения о потерях (иногда — с разбивкой по частям). Коды и шифры (частично). Списки агентуры (если речь о разведке).

Чтобы получить вторую группу, проверка глубже. Могут проверять не только тебя, но и твоих близких родственников — всех, кто живёт с тобой или часто с тобой общается. Могут приезжать на место жительства, беседовать с участковым, с соседями.

Вторую группу срочникам почти не дают. Только контрактникам и офицерам. И то не всем — а только тем, кому это действительно нужно по службе.

Первая группа допуска — высшая. С ней можно работать с документами «Особой важности».

Это всё, что связано с национальной безопасностью. Ядерное оружие. Стратегическое планирование. Секретные переговоры на высшем уровне. Коды запуска ракет. Агентурные сети за рубежом.

Проверка для первой группы — тотальная. Выезд на место жительства, опрос всех, кто вас знает (соседей, коллег, учителей, друзей). Проверка всех родственников до третьего колена. Проверка заграничных связей. Могут даже попросить пройти полиграф («детектор лжи»).

Первую группу имеют только высшие офицеры и некоторые гражданские специалисты. Срочников — никогда.

Моя третья группа: как это было

Когда я оформлял допуск — это было в Екатеринбурге, во время формирования команды в батальон связи — я не очень понимал, что происходит. Пришёл какой-то офицер (кажется, из ФСБ, но точно не скажу), задал несколько вопросов. Про родителей, про место рождения, про образование, про то, не был ли я судим. Спрашивал, нет ли у меня родственников за границей. У меня не было.

Потом была пауза в несколько дней. Я уже начал волноваться: вдруг не дадут? Вдруг из-за моих приключений в начале службы (самоволки, пьянки) откажут? Но потом нас собрали и объявили: «Рядовому Сажину присвоена третья группа допуска к сведениям, составляющим государственную тайну».

Всё. Никакой торжественной клятвы. Никакого вручения «красной корочки». Просто запись в личном деле и короткое уведомление.

Но — были и ограничения. Нам сказали: после окончания службы вы не имеете права выезжать за границу в течение пяти лет. Подпись под этим обязательством мы поставили. Я тогда не планировал ехать за границу, так что не расстроился.

Честно говоря, я не очень понимал, что мне теперь известно такого секретного, что я не могу ехать за границу. Но правила есть правила.

Потом, уже в Чечне, я понял. Я видел телеграммы с координатами артиллерийских ударов. Я видел донесения о потерях. Я знал, какие подразделения куда выдвигаются. Всё это — «секретно». Враг, получивший эту информацию, мог бы нанести серьёзный урон.

Так что пять лет без загранпоездок — не такая уж большая плата.

Что означают грифы на практике

Теперь — немного конкретики. Что именно означают эти загадочные слова «секретно», «совершенно секретно» и «особой важности»?

«Секретно». Информация, разглашение которой может нанести ущерб интересам ведомства или, в некоторых случаях, государства. Например, если боевики узнают, что в такой-то бригаде такие-то потери, они могут этим воспользоваться — усилить давление, устроить засаду, перехватить колонну.

«Секретно» — это не «смертельно опасно», но и не «можно рассказать друзьям». Хранить такие документы нужно в сейфе. Передавать — по СПС или с фельдъегерем. Уничтожать — через шредер (у нас таких) не было или сжиганием.

«Совершенно секретно». Информация, разглашение которой может нанести серьёзный ущерб интересам государства. Если боевики узнают план крупной операции — они могут сорвать её, нанести большой урон, взять пленных.

С такими документами работают только те, у кого вторая группа. Хранение — в специальных сейфах, в опечатанных помещениях. Передача — только по СПС, с подтверждением получения. Уничтожение — с составлением акта, в присутствии комиссии.

«Особой важности». Информация, разглашение которой может нанести ущерб высшим интересам государства. Если враг узнает, например, о системе шифрования или о планах ядерного удара — последствия могут быть катастрофическими.

С такими документами работают единицы. Их даже не копируют без особого разрешения. Передают только «лично в руки» под расписку. Уничтожают по специальной процедуре, часто — в присутствии представителя вышестоящего штаба.

В своей работе я сталкивался с документами «секретно» и иногда — «совершенно секретно» (например, телеграммы с координатами ударов). «Особой важности» я не видел. И слава богу.

Журналы, подписи, ответственность

Работа с секретными документами — это не только чтение и передача. Это ещё и бесконечная бумажная волокита.

Каждая телеграмма, которую я отправлял или принимал, регистрировалась в журнале.

Журнал исходящих телеграмм: номер, дата, время, адресат, краткое содержание (без секретных подробностей — просто «оперативная сводка» или «боевой приказ»), гриф секретности, подпись оператора.

Журнал входящих телеграмм: номер, дата, время, отправитель, краткое содержание, гриф, кому передана на исполнение, подпись оператора.

Каждый день эти журналы проверял начальник смены — прапорщик или офицер. Каждый месяц — начальник узла связи. Раз в квартал — проверяющий из штаба.

Если в журнале была ошибка — не та цифра, не тот адресат, не тот гриф — это было ЧП. Могли отстранить от работы, понизить в должности, отправить в другое подразделение.

В моём случае с телеграммой на награждение — там была ошибка. Но не в журнале, а в самом тексте. И виноватым назначили меня, хотя ошибся не я. Это — отдельная история. Я расскажу её позже.

Сейчас важно другое: бюрократия в СПС — не прихоть. Это способ контроля. Каждая телеграмма, каждый сеанс связи, каждый оператор — всё учтено, всё подписано, всё можно проверить.

Если что-то пошло не так — всегда можно найти, кто ошибся, когда, в каком месте. И наказать. Или — как в моём случае — наказать невиновного, потому что он «молодой и здоровый, а женщину в Урус-Мартан отправлять нельзя».

Бюрократия не спасает от несправедливости. Но она спасает от хаоса.

Одна история о забытом полковнике

Я обещал рассказать эту историю позже. Расскажу сейчас, коротко. Полностью — в главе 23.

Телеграмма на награждение. Список офицеров — человек десять. Набирал кто-то из операторов (не я). Пропустил одну строчку — одного полковника.

Полковник не получил медаль. Разозлился. Приехал в узел связи. Требовал найти виноватого.

Старшая телеграфистка — пожилая женщина, ефрейтор — заплакала. Ей грозила отправка в Урус-Мартан (очень опасное место, постоянные обстрелы).

Начальник узла связи — капитан — вызвал меня. Сказал: «Женщину туда нельзя. Возьми вину на себя».

Я согласился.

Меня отстранили от работы на узле. И чтобы не отправлять меня в Урус-Мартан и спрятать с глаз обиженного полковника перевели в истопники. Дальше — глава 26.

К чему я это рассказываю? К тому, что система грифов и допусков — не бездушная машина. За ней стоят люди. И люди иногда принимают решения, которые не прописаны в инструкциях.

Не всегда справедливые. Не всегда правильные. Но — человеческие.

Послесловие к главе

Шифрование, грифы, допуски — всё это звучит скучно и бюрократично. Но за каждым грифом — реальная информация. За каждым допуском — реальный человек. За каждой телеграммой — реальные судьбы.

Когда я ставил свою подпись в журнале исходящих телеграмм, я не думал о государственной тайне. Я думал: «Быстрее бы отправить эту "портянку" с координатами и пойти курить».

Но теперь, через двадцать лет, я понимаю: та «портянка» с координатами — это чей-то приказ артиллеристам. Артиллеристы по этим координатам били по боевикам. Боевики отступали или погибали. Наши солдаты оставались живы.

Вот что такое гриф «секретно» на практике. Не абстракция. Не бумажка. А жизнь.

Когда мы говорим о спецсвязи, о засекречивающей аппаратуре, о шифровании — возникает соблазн представить себе что-то футуристическое. Мигающие лампочки, сложные коды, компьютеры, которые считают быстрее, чем враг успевает моргнуть.

До того как в СПС пришли цифровые технологии, основным средством защиты переговоров были аналоговые системы засекречивания. Их называли по-разному: скремблеры, инверторы, «крякалки». В Советской армии самой массовой серией таких аппаратов была «Гранит».

«Гранит» — это не компьютер. Это даже не полупроводниковая электроника в современном понимании. Это — аналоговая техника. Транзисторы, конденсаторы, резисторы. Схемы, которые можно было спаять в полевых условиях, если есть паяльник и прямые руки.

И «Гранит» работал. Плохо, по современным меркам. Уязвимо. Но — работал.

Как работали аналоговые скремблеры

Чтобы понять принцип работы аналогового скремблера, представьте себе обычный разговор. Ваш голос — это звуковая волна. Она имеет определённую форму, определённый частотный состав.

Скремблер берёт эту звуковую волну и… переворачивает её. Буквально. Высокие частоты становятся низкими, низкие — высокими. Или — сдвигает частоты по определённому закону.

На приёме происходит обратное преобразование. Высокие снова становятся высокими, низкие — низкими. И вы слышите нормальный голос.

Перехватчик, если он просто слушает эфир, слышит не голос, а странный шум. Напоминающий кряканье. Отсюда — народное название «крякалка».

Казалось бы — гениально просто. И действительно, в 1960–1970-е годы такие системы были прогрессом. Они позволяли защитить переговоры от случайного прослушивания и от большинства радиолюбителей.

Но у «крякалок» был огромный недостаток. Они были предсказуемы.

Почему «Гранит» был уязвим

Любой аналоговый скремблер — это не шифрование в современном смысле. Это преобразование сигнала по известному алгоритму. Алгоритм — не секрет. Он запаян в схему. И если у перехватчика есть такой же аппарат (или он знает, как работает ваш), он может восстановить исходный голос.

Более того, в 1980-е годы появились методы взлома аналоговых скремблеров без знания алгоритма. С помощью цифровой обработки сигнала. Ты записываешь «крякающий» эфир, прогоняешь через специальную программу — и через несколько минут слышишь чистый голос.

Сначала это было дорого и сложно. Нужны были мощные компьютеры (по тем временам) и квалифицированные специалисты. Но к 1990-м годам такие технологии стали доступны не только спецслужбам, но и хорошо финансируемым боевикам.

В Чечне у боевиков не было своих лабораторий по взлому скремблеров. Но у них были спонсоры. Были связи с зарубежными эмиссарами. И была информация — от перебежчиков, от пленных, от купленных осведомителей.

Поэтому к 2000 году «Гранит» уже не обеспечивал реальной защиты. Его можно было взломать. Вопрос был только во времени и ресурсах.

Но «Гранит» продолжали использовать. Потому что альтернативы не было.

«Гранит» в моей практике

Я работал с аппаратурой, которую называли «ЗАС». Но была ли это конкретно «Гранит» или что-то другое — не знаю. В уставе это называлось «аппаратура засекречивания». Конкретных моделей нам не объявляли. Сказали: «Вот кнопки. Нажимайте так. Не нажимайте эдак. Запомнили? Всё».

Я помню, что аппарат был металлическим, тяжёлым, с тумблерами и лампочками. Зелёный. В старом советском стиле. В нём не было экранов, не было клавиатуры — только кнопки включения, выключения, индикаторы готовности.

Когда он работал, из него доносилось еле слышное гудение. Трансформатор, наверное.

И он периодически ломался. Тогда приходил техник — прапорщик с чемоданчиком. Открывал аппарат, копался внутри, вытаскивал какие-то блоки, вставлял новые. Иногда помогал простой способ: выключить, подождать минуту, включить снова.

Это — классика аналоговой техники. Она не «зависает», как компьютер. Она или работает, или нет. Или гремит, или молчит.

Что было до «Гранита»

До «Гранита» в Советской армии использовались ещё более старые системы.

Например, «Лавина» — одна из первых советских ЗАС для правительственной связи. Громоздкая, капризная, требовала специально обученного персонала. Использовалась в основном в Москве и крупных штабах.

Была «Сосна» — полевая версия, для подвижных узлов. Но к концу 1970-х годов она устарела.

Были и другие, совсем экзотические. Например, системы, основанные не на частотном преобразовании, а на временном — когда голос резался на микроскопические кусочки и эти кусочки передавались в разной последовательности. На приёме — собирались обратно. Это было сложнее в реализации, но и надёжнее.

Однако к 1980-м годам стало ясно: аналоговые методы защиты — тупик. Нужна цифра. Нужно настоящее шифрование. Нужны ключи, которые можно менять, алгоритмы, которые можно усложнять.

Но переход на цифру занял десятилетия. Денег не было. Промышленность не успевала. Квалифицированных кадров не хватало.

Поэтому в 2000 году в Чечне, на многих узлах связи, ещё стоял «Гранит». Или его аналоги. И боевики, возможно, могли их взломать.

Нам об этом не говорили. Мы верили, что ЗАС — надёжна. Что враг не слышит. Что мы защищены.

Верить — это важно на войне. Даже если вера не всегда соответствует реальности.

Почему аналоговые системы дожили до 2000-х

Может возникнуть вопрос: если «Гранит» был так уязвим, почему его не заменили раньше?

Ответ — как всегда в России: денег не было.

В 1990-е годы армия разваливалась. Военные заводы стояли. Зарплаты не платили. Новые разработки замораживались. То, что удавалось произвести, шло в первую очередь в ФСО и Генштаб. В полевые части — только остатки.

Когда в 1999 году началась Вторая чеченская, руководство бросило ресурсы на оснащение войск. Но за год-два невозможно переоснастить всю армию. Поэтому в Чечню поехали с тем, что было.

«Гранит» был. Он был старым, но работал. Он давал хоть какую-то защиту. И его можно было чинить в полевых условиях — паяльником, отвёрткой, прямыми руками.

Цифровые ЗАС («Акведук», «Арбалет») были лучше. Но их было мало. Они доставались приоритетным направлениям — штабу группировки в Ханкале, крупным узлам в Моздоке, возможно — отдельным бригадам.

В нашей 46-й ОБРОН, кажется, были и те, и другие. Я точно не помню. Но я помню, что аппаратура была старой — зелёной, тяжёлой, советской. Значит, «Гранит» или его родственники.

Одна история о «Граните»

Однажды мне рассказал сослуживец. Он не был техником. Он не ремонтировал ЗАС. Но он видел, как это делают.

«Однажды наш «Гранит» (или что там было) перестал работать. В середине смены. Погасли лампочки. Каналы связи пропали.

Я позвал дежурного прапорщика. Он посмотрел, пощёлкал тумблерами — ноль эмоций.

— Сгорел блок питания, — сказал он.

Полез в аппарат, вытащил какой-то тяжёлый блок. Металлический, с рёбрами охлаждения. Унёс его в соседнюю палатку — там был склад запчастей.

Через час вернулся с другим блоком. Вставил. Включил. Загорелись лампочки. Каналы связи появились.

— Всё, — сказал прапорщик. — Работайте.

Я спросил: «А часто они горят?»

— Бывает, — ответил он. — Трансформаторы старые. Изоляция сохнет. Конденсаторы текут. Надо бы новые закупить, да где ж их взять…»

Вот так. Война в Чечне, боевое дежурство, секретная связь — а аппаратура на ладан дышит. Трансформаторы сохнут, конденсаторы текут, прапорщик колдует с блоком питания, как сельский электрик с лампочкой в сарае.

Это — не позор. Это — реальность 2000 года. Страна выходила из кризиса. Армия училась воевать по-новому. И техника, с которой мы воевали, была старой, но верной. Она нас не подводила. В самый ответственный момент — не подводила.

Что осталось от аналоговой эпохи

Сегодня, через двадцать с лишним лет, аналоговые скремблеры ушли в прошлое. Даже в самых отсталых армиях их заменили цифровые системы. В России тоже.

Но память о «Граните» и его предках жива. Жива в старых солдатских байках. В учебниках для связистов. В музеях военной связи.

И — в этой книге.

Потому что без «Гранита» не было бы «Акведука». Без аналогового прошлого — цифрового настоящего.