Голубые дирижабли

Моя работа здесь – читать знаки и следовать интуиции. Когда у меня внутри начинает биться ощущение «мне туда», мне нужно всё бросить и бежать туда.

Я знаю, что если я правильно прочту все знаки и буду следовать им, то в конце пути меня ждёт сокровище. Я не помню, какое. Моя задача – доверять своей интуиции настолько, чтобы она вывела меня к сокровищу. Я узнаю его. Непременно.

Я веду дневник. Мой дневник – это сборник слов, фраз, обрывков никогда не слышанных разговоров, от которых замирает и пускается вскачь моё сердце.

«Забвение», «новый день», «я наконец нашёл тебя», «Просто скажи мне эту фразу, и я вспомню! – Но какому тебе, в каком из миров мне нужно это сказать? – Назови меня именем моим, которое только ты знаешь. Может быть, я посмотрю в твои глаза и вспомню, что это моё имя…»

Я не знаю, что значат эти слова.

Моя работа здесь – читать знаки, доверять интуиции и вспоминать. Вспоминай, вспоминай, вспоминай…

Я хотел бы в этой фразе обратиться к себе истинным именем, но я не помню его.

Я так устал от этого, что я давно бы уже умер от этой усталости, если бы надежда на сокровище не была бы мне дороже смерти.

Выхожу на балкон приветствовать новый день.

День великолепный. Чистое белёсо-оранжевое небо. К крыше небоскрёба напротив, центра спального района, швартуется голубой дирижабль.

Больше всего в этом городе я люблю дирижабли и воздушные шары. Их много над городом, это популярный вид транспорта для тех, кто никуда не торопится и любит небо. Дирижабли связывают центры деловых, научных, политических районов города с центрами спальных районов и работают как общественный транспорт. Воздушных шаров меньше, но они есть, и их используют в качестве маршрутных или частных такси. Весь воздушный транспорт разноцветный, однако с каждым годом становится всё больше голубых дирижаблей и шаров. Голубые дирижабли на светло-оранжевом небе. Какая-то городская служба присвоила себе голубой цвет? Или это новая, набирающая популярность транспортная компания? Тени голубых дирижаблей тёплые в прохладные дни и прохладные в жару. Я люблю, когда они касаются меня.

Дирижабль отходит от посадочной площадки, и мне тоже пора собираться и идти. У меня есть работа. Только в небе мало знаков – мне придётся спуститься на землю, где плотнее пространство и гуще жизнь.

Смотрю на себя в зеркало перед выходом – я никогда не могу запомнить своего лица. В витринах магазинов я опознаю своё отражение по одежде, и каждый день мне нужно запоминать, что я надел, чтобы найти своё отражение среди прочих. Сегодня я надел длинную белую юбку, лёгкую серую кофту с длинным рукавом и вокруг шеи замотал серый шарф. Внизу, в городе, скорее всего будет жарко к полудню, но широкий мягкий шарф убережёт от ветра, если я опять поднимусь на высоту. Ноги сунул в остроносые тапочки без пяток. Кроме дирижаблей в этом городе я люблю, что как женщины свободно носят брюки, так и мужчины с удовольствием носят юбки и платья.

Сую в карман юбки бумажник и ключи, захлопываю дверь квартиры, дожидаюсь лифта и спускаюсь. Лифт со стеклянной кабиной плывёт по внешней стороне здания и открывается в улицу, в шум и яркость городской жизни внизу.

Первый и ежедневный выбор, которым меня встречает утренний город, – на какой свет пойти: на бирюзовый или на алый. Для кого-то горит алый, для кого-то – бирюзовый. Прислушиваюсь к себе. Мне кажется, что, если я пойду на бирюзовый, там нет ничего интересного. А если я пойду на алый, это приблизит меня к сокровищу.

Дожидаюсь алого света, шагаю с тротуара на дорогу и иду. Как сквозь сон, слышу гудки, сердитое шипение колёс, крики и ругательства. Только оказавшись на другой стороне улицы, понимаю, что это был не выбор, на какой свет идти, – это был светофор. Я перешёл дорогу на красный свет.

Мне кажется, я делаю это каждый день. Эти листовки, которые я, закрывая дверь, мельком увидел торчащими из почтового ящика, – это же, наверное, штрафы за то, что я каждый день выбираю идти на алый свет. То есть, перехожу дорогу на запретный сигнал светофора.

Нет. Я выбираю идти в сторону алого света. Это важно. Это – знак.

На этой стороне улицы стоит девушка, одетая в короткое ярко-красное платье. Нос и рот у неё прикрыты белой маской, на которой нарисована белозубая улыбка. Глаза уставшие, хотя ещё только утро. Девушка раздаёт листовки.

Мне кажется, что вчера её не было.

Взять листовку или не взять?

Взять.

«Центральный парк развлечений приглашает на открытие нового аттракциона!

ЛАБИРИНТ КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

Потеряйте себя среди кривых отражений и обретите вновь.

Увидьте тысячу своих лиц – таких, которых вы никогда не видели.

Вы думали, что вы знаете, как вы выглядите?

По этому приглашению вход свободный»

Когда человеку, который не может запомнить отражение своего лица, попадается такое приглашение – это знак.

Центральный парк развлечений. На набережной, примыкает к торговому кварталу. Это мне нужно… либо на дирижабле добраться до торгового квартала, либо на автобусе.

На автобусе. Я люблю дирижабли, но сегодня я хочу быть ближе к земле. На земле повсюду рассыпаны знаки.

В парке появилась новая детская площадка. В центре – голубой дирижабль, размером в треть настоящего. Двери кабины открыты, внутри виднеются заманчиво и таинственно выглядящие штуки, бегают и играют дети. Купол дирижабля не содержит воздуха. Зато дети могут залезть в него по верёвочным и обычным лестницам и канатам с одной стороны и скатиться с горки – с другой. Рядом с дирижаблем – несколько моделей парусных кораблей, с лестницами, горками, тоннелями – и голубыми парусами. Вижу, как двое мальчиков слаженно крутят ворот – спускают паруса. Успеваю заметить кусочек текста на полотне, «Незабываемых приключений вам», прежде чем полотно сворачивается. Незабываемых, ага. Грустно усмехаюсь.

Вокруг морских и воздушных кораблей – качели разных размеров, горки попроще, турники, песочницы и другие развлечения для детей, а также скамейки для родителей, фонтаны с питьевой водой, несколько шезлонгов, опрятные кабинки туалетов. Многое из этого – освежающего и бодрящего, ярко-голубого цвета.

Конечно же, эта площадка – это реклама компании, которая управляет голубыми дирижаблями. Но как же от души сделано! С любовью к кораблям – и не для рекламы, а для людей. И дети и взрослые совершенно взаимно любят голубые дирижабли.

Зеркальный лабиринт располагается напротив детской площадки. Закрытое со всех сторон одноэтажное квадратное здание, с кафе на крыше. Перед входом нет никого из посетителей, только девушка-билетёр. Отдаю листовку. Она открывает для меня дверь и закрывает за моей спиной.

Оказываюсь в абсолютно тёмном помещении. Не вижу даже своей светлой одежды. Выставив руки вперёд, делаю пару осторожных шагов. Ладонями упираюсь в стену. Влево или вправо? Опять выбор. Вправо. Двигаюсь вдоль гладкой стены. Они обещали лабиринт отражений, а не лабиринт в темноте! Стена упирается в угол. Касаюсь примыкающей стены руками – и она распахивается в стороны. Вот это – вход в лабиринт.

Границы зеркальных панелей подсвечены фиолетовыми огоньками. На полу подсвечен белым геометрический орнамент. Больше источников света нет. Смотрю на себя – белая юбка светится при таком освещении.

Делаю шаг вперёд и оказываюсь в пространстве лабиринта. В панелях вокруг появляется светящаяся белым фигура. Я, значит. Подхожу к ближайшей панели вплотную, касаюсь своего отражения и вглядываюсь. Как выглядит моё лицо? Какого цвета мои глаза?

Закрываю глаза – перед глазами отсветы от подсветки, но я не могу вспомнить, как я выгляжу.

Может быть, моя идея прийти сюда не была такой уж удачной. Вряд ли среди этих панелей я вспомню то, что я должен вспомнить.

Тогда мне нужно просто выбраться отсюда.

Вправо или влево? Влево. Светящаяся фигура в отражениях приходит в движение, и я иду то к ней, то от неё, то мимо неё. Через несколько шагов я оглядываюсь и понимаю, что дверь с этой стороны тоже была зеркальной. Я уже не знаю, где она, и могу идти только на выход.

Останавливаюсь у другого отражения – оно выглядит ровным – и принимаюсь вслух описывать то, что я вижу. Закрываю глаза – я не помню ни отражения, ни того, что сказал.

Я смотрю на несколько отражений – в одном фигура искажена по диагонали, в другом – расплылась, в третьем – карлик. Моей лучшей гипотезой на пути сюда было, что я увижу разные свои отражения и смогу составить портрет из общих черт. Я же могу вычленять общее и запоминать его! Иначе мне было бы очень трудно жить в мире. Однако я ошибся. Я не могу составить умозрительный портрет.

Это мучительно. Я хочу выйти отсюда.

Влево. Ещё раз влево. Тупик. Развернуться. Там было влево, значит, сейчас нужно повернуть сюда.

Чем дальше иду, тем больше рябит в глазах от ярких фиолетовых огоньков и белых полос в тёмном помещении. У меня кружится голова, всё сильнее и сильнее. Возможно, это от отражений. Возможно, мои мышление и память переутомляются в этом месте. Как будто моя память – это замок, который осаждают толпы отражений, и замок упорно держится, но его ресурсы на исходе.

Хватаюсь за раму зеркала, закрываю глаза. Перед глазами мелкая рябь из световых пятен. Прикрываю глаза ладонью – становится чуть темнее.

Мне нужно выбраться отсюда. Мне плохо.

Открываю глаза – становится хуже. Меня начинает мутить, и я вынужден опереться на зеркало спиной и двумя руками прикрыть глаза. Закладывает уши. Как будто я нырнул на большую глубину. Почему мне так плохо?

Прошибает холодный пот, и я не могу держаться на ногах. Медленно опускаюсь. Надо позвать… на помощь…

– Молодой человек!

Кто-то трогает меня за плечо.

Женщина средних лет, в форме и фартуке. Широкое лицо обеспокоено.

Где я? Щурюсь от света, моргаю и смотрю по сторонам.

Зеркала.

А, зеркальный лабиринт. Только почему светло? А, включили свет.

– Вам плохо?

А, точно, мне стало плохо. Похоже, я отключился.

– Молодой человек, вам нужна помощь?

Вообще да.

– Я буду очень благодарен, если вы выведете меня отсюда, – хрипло говорю я и поднимаюсь. Она щурится и оглядывает меня.

– Пойдёмте, – и она указывает путь.

– А что, лабиринт уже закрывается? – смотрю в её спину и стараюсь не смотреть в отражения.

– Да, уже закрылся. Вы давно пришли?

– Да, около полудня. И мне почему-то стало плохо. Я потерял сознание. Извините, – зачем-то добавляю я.

Она останавливается и окидывает меня оценивающим взглядом. Ещё бы, я отключился на несколько часов.

– Давайте я вас чаем напою. А то выглядите вы не очень.

– Извините, – опять говорю я. Она хмыкает и уверенно идёт по зеркальным проходам.

Доходим до зеркальной двери, над которой написано, что это служебное помещение, заходим внутрь. Она наливает кружку чая и вручает её мне.

– Вы пейте, а потом просто поставьте кружку на стол. Выход – из дверей налево и первый поворот налево. Я пойду работать. Берегите себя.

Рассеянно благодарю её. Она пожимает плечами, выкатывает из подсобки пылесос и уходит.

Пью чай и постепенно прихожу в себя настолько, что готов ещё раз высунуться в лабиринт и пройти до выхода. Главное – не смотреть на отражения.

Выхожу к набережной. Уже совсем стемнело. Небо налилось фиолетово-коричневым. Ещё часов пять оно будет тёмным, а после полуночи начнёт светлеть и к утру будет белёсым. В тёмном небе огромными светящимися рыбами плывут подсвеченные голубые дирижабли. Дышу прохладным воздухом, смотрю на освежающие очертания дирижаблей, и в голове проясняется.

На сегодня подвигов достаточно.

Я хочу… Я хочу поужинать и выбираться отсюда домой. Пока помню, где находится дом. Поужинать…

Я на набережной в торговом квартале. Если пройти немного по набережной, то там можно будет свернуть на ресторанную улицу торгового квартала. Да.

У поворота останавливаюсь, ещё минутку любуюсь плывущими в небе дирижаблями и дышу влажным воздухом, а потом захожу под свет вывесок, тени навесов и мерцание гирлянд ресторанной улицы.

Полно народу. Смеются, стучат приборами о тарелки, звенят бокалами, аплодируют, ругаются. Иду быстро, бросая взгляды по сторонам. Мне нужно какое-нибудь тихое место. Там, где будет всего пара человек, где я смогу расслабиться.

Вот сюда!

Поддавшись порыву, сворачиваю с улицы в переулок и сразу вижу нужное заведение. Не сетевое. Уютное на вид. Круглый светлый шар с фонарём внутри у входа, тяжёлая дверь. Через окна видно, что часть столиков заняты, и меня почему-то тянет внутрь, и я зайду. Устал я или нет, но моя работа здесь – слушать интуицию.

Захожу – колокольчик оповещает о моём приходе – и осматриваюсь. Справа – зал, слева – стойка. В зале все сидят как-то поодиночке. Еды на столах мало. Больше напитки. Посетители – кто пишет, кто рисует, кто откинулся на спинку стула или дивана и задумался. Я хочу к стойке.

У стойки сидит сногсшибательной красоты мужчина. Похоже, он разговаривал о чём-то с барменом, а сейчас отвлёкся на звон колокольчика и разглядывает нового гостя – меня. А я не могу не разглядывать его. Он одет в черные брюки и яркую белую рубашку. На груди висит медальон в форме солнца из жёлто-красного металла. Густые черные волосы якобы небрежно – очевидно, что к причёске приложил руку опытный мастер, – уложены на одну сторону. Из левого уха до плеча спускается длинная серьга в виде скелета рыбы, выполненная из белого металла. Чёрные глаза спокойно и изучающе смотрят на меня.

Я не могу отвести от него взгляд. Он притягивает меня – то ли своей завораживающей яркой красотой, то ли ещё чем-то. Или я его где-то видел? Бездумно забираюсь на высокий стул рядом с ним. На его губах появляется лёгкая улыбка.

– Добрый вечер, – говорит он.

– Добрый вечер, – машинально отвечаю я, всё так же не сводя с него глаз. Наверное, мне нужно объясниться. – Простите, что я так вас разглядываю… Сам не знаю, почему. Ваше лицо кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, откуда…

– Может быть, вам приглядеться поближе? – предлагает он. Похоже, его это веселит. Может быть, он какая-нибудь звезда, а я не узнаю его, и это его веселит?

Я подаюсь к нему, чтоб приглядеться, – и высокий стул подо мной качается. Боясь потерять равновесие и упасть, я машинально хватаюсь… за моего соседа. Моя рука скользит по его туловищу – не за что ухватиться – и я удерживаюсь, опершись на его левое бедро.

– Ой, изви…ните, – начинаю я извиняться, но тут понимаю, что от моего резкого движения он даже не дёрнулся. Как будто ничего необычного. Поднимаю глаза. Наши лица близко-близко.

Он лишь высоко поднял одну бровь и улыбается кончиками отчётливо очерченных губ. Наклоняется к моему уху, так что я носом касаюсь его волос и вдыхаю запах его тела и одеколона.

– Ну как? Узнаёте? – тихо говорит он.

Я отстраняюсь, в смущении слезаю со стула и принимаюсь покачивать и двигать его, пытаясь понять, как поставить, чтобы он не шатался.

Слышу полный досады вздох моего черноволосого соседа.

– Налей мне выпить, Мартин, – обращается он к бармену.

– Чего налить тебе, – и тут бармен обращается к нему по имени. Это имя звучит, как… льющееся в бокал из белого и жёлтого золота звёздное, алое вино. Мои ладони соскальзывают по гладкой поверхности стула, я опять теряю равновесие и обхватываю стул, чтобы не упасть. Стул гремит ножками по полу. Я смущаюсь ещё больше. Кожей чувствую пронзительный взгляд черноволосого. Выравниваюсь и держусь за стул как за преграду между нами. Взгляд уходит. Робко поднимаю глаза и наблюдаю за ними.

– Мартин, сто раз говорил тебе: не называй меня настоящим именем. Видишь – окружающие на ногах не могут устоять, – он улыбается, как будто это – одному ему понятная шутка. – Можешь гордиться тем, что ты знаешь моё имя, но не нужно называть его. У меня есть прекрасное публичное имя: Амрис. Используй его. Кан-Гиор может быть не против, чтобы его называли настоящим именем, но я – против.

– Хорошо, – и бармен, широко улыбаясь и протирая стеклянный бокал маленьким полотенцем, повторяет то же самое дивно звучащее имя. Черноволосый рычит и показывает бармену кулак. Бармен улыбается ещё шире. Ставит бокал перед ним и берёт протирать другой, такой же. Спрашивает. – А Кан-Гиор когда придёт?

Мужчина сводит брови и пристально смотрит на бармена.

– Мартин, – говорит он ласково, но в его голосе мне слышится угроза. – Скажи, только честно: ты издеваешься или спятил?

Мартин улыбается, как ребёнок, который показал фокус и сумел по-настоящему удивить зрителей.

– Мартин шутит! – восклицает он и вопросительно смотрит на черноволосого. Тот щурится.

– А это интересно… – протягивает он. – Ты научился шутить? Если так, то за это точно стоит выпить. Открывай сидр.

Бармен широко улыбается, достаёт из холодильника большую бутылку без этикетки. Домашнего приготовления? Открывает крепление пробки, раздаются хлопок и шипение танцующих пузырьков… и по комнате разливается нежно-оранжевое небо. Восторг. Фонтаны. Смех самых любимых людей. Благословение моментов жизни, разделённых с ними.

Бармен наливает сидр в бокал черноволосого. Тот, прикрыв глаза, вдыхает аромат и улыбается, а потом с удовольствием делает глоток. И поворачивается ко мне. Я замираю в смущении и испуге. Мне кажется, что я невольно подслушиваю чужой разговор. Я услышал настоящее имя этого человека. Я очень хочу продолжать быть здесь, с ними – особенно с ним, – я мучительно ищу и не нахожу для этого повод. Я бы хотел поддержать этот разговор, но я не знаю, какой может быть моя в нём партия, разве что…

– Кто такой Кан-Гиор? – мой голос звучит робко, но почему-то чувствую, что этот вопрос я задать вправе. Мужчина улыбается довольно.

– Бинго. Вы задали самый важный вопрос. Вам полагается глоток этого восхитительного сидра.

Он протягивает мне свой бокал. Я отрываю от стула руку – оказывается, я всё это время судорожно сжимал пальцами сиденье – и машинально беру. Как будто это самое естественное в мире действие – пить из его бокала.

Вдыхаю светлый танцующий аромат, делаю глоток – сладкий, полный восторга и смеха, – и вспоминаю.

– Привет, – тихо говорит Амрис.

Тяжело опершись на стул локтями, разворачиваю бокал так, чтобы в стекле можно было рассмотреть моё отражение, и разглядываю его. Ещё одно моё кривое отражение. Какого цвета у меня глаза? Слишком темно, и я не вижу…

– Кан? – в голосе Амриса растерянность, беспокойство, недоумение. В этом мире у нас нет поля, но его чувства из долгой привычки я читаю легко. Мне нечего ему сказать. Я устал. Очень, очень устал. Делаю ещё глоток. Мне не верится, что когда-то я был настолько счастлив, чтобы сделать такой сидр. Амрис вздыхает. Я сжимаю в руках бокал. – Что случилось? На тебе лица нет…

Бокал рассыпается у меня в руках. Звенят осколки, сидр льётся по сиденью стула и начинает капать на пол.

Амрис, как всегда. Не в бровь, а в глаз. Совершенно не имел в виду.

Мартин охает, выбегает из-за стойки, оценивает масштаб бедствия, отодвигает меня от стула, исчезает за стойкой и появляется с тряпкой, щёткой и совком. Убирает осколки и лужу.

Я смотрю на свои руки. В местах порезов набухают капельки крови. Слышу движение.

Между моих ладоней оказывается маленькое белое полотенце, ладони Амриса сжимают мои вокруг него. Я опять чувствую его взгляд, совсем близко теперь, и по-прежнему не могу на него смотреть.

– Кан-Гиор, – начинает он отчётливо и спокойно. – Пожалуйста, дай мне информацию о том, что с тобой происходит. Ты – выдающийся эмпат и телепат, я – нет. Поговори со мной?

Его ладони горячие вокруг моих. Он начал носить на большом пальце правой руки тонкое чёрное кольцо. Не видел раньше. Интересно, что оно делает. Или это просто кольцо?

Молчу.

– Смотри, – тихо и мягко продолжает он. – Чем скорее ты скажешь, что с тобой и что не так – здесь не надо быть телепатом, чтобы понять, что что-то очень сильно не так, – тем скорее мы сможем с этим что-то сделать. И пока я не начал неистово творить неведомую херню…

– Не надо трогать полотенца! – подскакивает к нам Мартин.

Он размыкает ладони Амриса, отодвигает его, забирает полотенце и сильно дует на мои ладони.

Порезы мгновенно затягиваются.

– Не надо трогать полотенца! – Мартин машет запачканным кровью полотенцем перед лицом Амриса и сердито уходит за стойку. Бросает полотенце куда-то вниз, достаёт свежее и, насупившись, принимается яростно протирать высокую белую чашку. Амрис усмехается и с интересом наблюдает за ним.

– Больше не буду, – обещает он. – Извини, Мартин, что взял твоё полотенце.

Мартин кивает и сопит, старательно работая полотенцем.

– Я очень устал, – вдруг выдыхаю я. Амрис поворачивается ко мне. Мы встречаемся взглядами – первый раз с того момента, как я вспомнил. Его глаза полны беспокойства и тепла.

– Принято, – отвечает он. Отступает к стойке, облокачивается на неё и задумывается, глядя на меня.

– Для особо уставших, – чуть менее сердито говорит Мартин. – Есть комната наверху.

Амрис смотрит на него, вновь переводит взгляд на меня, склоняет голову на бок и не глядя протягивает Мартину руку ладонью кверху. Мартин немедленно ставит на неё чашку. Амрис вздрагивает и смотрит на чашку.

– Дурень, – почти нежно говорит он Мартину. – Чашка мне зачем? Ключ давай.

Мартин сердито забирает у него чашку.

– Поговори со мной, Ам-рис, – нараспев говорит он, открывая какой-то ящик и шаря в нём.

Я невольно хмыкаю.

– Ишь ты, нахватался! – усмехается Амрис.

Мартин выдаёт Амрису ключ и ставит перед ним заодно и чашку. Амрис смеётся.

– Мартин, ещё раз, чашка-то мне зачем? Хотя… постой. Сделай мне, пожалуйста, кофе с шоколадным сиропом. Сможешь?

Мартин опять забирает высокую чашку, бурчит что-то и возится с кофе-машиной. Делаю два шага к Амрису и встаю рядом. Мне лучше с каждой минутой – просто оттого, что я с ним. «Сейчас», – одними губами произносит он. Берёт меня за руку.

Жужжит кофе-машина, бормочет что-то Мартин, кто-то из посетителей за моей спиной шумно вздыхает, а Амрис держит мою руку, и я чувствую, как бьётся его пульс. Перед ним появляется чашка.

– Пойдём, – он подхватывает чашку и увлекает меня за собой, в сторону виднеющейся сбоку от стойки лестницы.

Наверху, на площадке с несколькими дверьми, он отпускает мою руку, вытаскивает из кармана ключ, смотрит на него, соображает, к какой двери он подходит, и открывает нужную. Заходит и включает свет.

Я захожу следом и закрываю за нами дверь. Комната уютная, выполнена в тёмных тонах. Тёмная мебель, тёмные стены, светлое покрывало на широкой кровати, светлые, сейчас задёрнутые шторы. Амрис проходит к стулу напротив туалетного столика и садится на него, я – сажусь на краешек кресла, стоящего рядом с шкафом, у выхода.

Смотрю в пол. Слышу, как Амрис вдыхает идущий от чашки аромат, одобрительно хмыкает и делает глоток. Вздыхает с удовольствием и меняет позу на более расслабленную. Чувствую на себе его внимательный взгляд.

– Я готов слушать тебя, Кан, – объявляет он. – Поговори со мной, пожалуйста?

Действительно, Кан-Гиор. Просто начни говорить.

– Я устал, Амрис, – не поднимая глаз, говорю я. Он ждёт. Я продолжаю. – Я очень, очень устал. Я устал каждый день не помнить, кто я и как меня зовут, как я выгляжу, что я здесь делаю и когда это кончится. Я устал оттого, что у меня каждый раз после того, как всё-таки я вспоминаю, стирается память, и мне приходится начинать всё сначала. Я очень сильно от этого устал.

Делаю паузу. Смотрю краем глаза на него. Он опёрся подбородком на край чашки, медленно вдыхает ароматный пар и ждёт.

– Я завидую тебе, что, пока я вспоминаю – и не вспоминаю – и так мучаюсь от этого, ты ходишь с медальоном, который сохраняет твою память, наслаждаешься жизнью и зарабатываешь миллионы на голубых дирижаблях.

– Мне странно иначе, – тихо усмехается он. Я горько вздыхаю. Он тут же поправляется. – Прости… Я опять неудачно выразился. «Мне странно иначе» – это про миллионы. Мне нравится делать что-то полезное и красивое. Но это неважно сейчас. Совсем не важно. Пожалуйста, продолжай.

Я закусываю губу и жду, когда изнутри поднимется новый поток слов. Я не помню, когда я последний раз выговаривался ему.

– Мне плохо оттого, что у меня не получается. Что у меня раз за разом не получается восстановить память. Что самое большое, на что я способен, – это нащупать дорогу к тебе и к этому месту, где вы с Мартином угостите меня когда-то сделанным мной напитком силы, и я вспомню, на вечер вспомню, кто я, а потом опять забуду. И я буду видеть твоё лицо на рекламных щитах, на бутылках с газировкой, на воздушных шарах и в газетах – и я буду думать: «Вау, как он сногсшибательно красив и какая у него серьга!» – но я не буду помнить, что это ты!