Гадалка для холостяка

Глава 1. Богиня автовокзальной столовки и расточительница ломбардов

Из полудремы меня выдергивает отбивающий на столе чечётку вибрирующий телефон. Приоткрываю один глаз и обреченно закатываю его обратно.

Перерыв между парами я хотел потратить на пятнадцатиминутный отдых, а придется выслушивать очередной бред.

Протерев ладонью лицо и взъерошив волосы, принимаю звонок:

– Да. Слушаю.

– Илюша, это ты, сынок? – умирающим голосом спрашивает Аглая Рудольфовна, моя бабушка по материнской линии.

– Я, бабуль, я… – Прикрываю рот и зеваю.

– Ох, что-то не признала тебя, милый! – ропщет бабуля. – Я тебя не отвлекаю?

– У меня перерыв. Слушаю внимательно.

Бросив взгляд на наручные часы, замечаю, что до семинара у бакалавров-третьекурсников остаётся менее семи минут. А значит, с минуты на минуту аудитория наполнится галдящими студентами.

– Хорошо, милый, – кряхтит Аглая Рудольфовна.

– Бабуль, что случилось? – Устало смотрю в окно. Мелкий снег ненавязчиво кружит в воздухе, убаюкивая. Конец марта, но в Москве не пахнет весной. Пахнет очередной депрессией и авитаминозом у москвичей, а мне, по большому счету, ровно. Я не поддаюсь погодным провокациям и не жду обещанных прогнозов. Я дышу по типу «живем один раз», так стоит ли растрачивать свое время на лиричное уныние?

Мои глаза слипаются, хоть спички вставляй. До полуночи я снимал напряжение в теплом молочном теле очередной моей новой подружки на разок, а после, проводив Веронику-Марину-на-вечер, просидел до трех часов ночи, проверяя контрольное тестирование у энергетиков.

– Всё. Это конец, Илюш, – вздыхает ба.

Закатываю глаза и, смачно зевнув, откидываюсь на спинку стула.

– Бабуль, это уже третий конец. И, заметь, только за эту неделю, – равнодушно вещаю и вновь смотрю на часы.

Если мы собираемся обсуждать подошедший срок ее кончины, то это может растянуться на годы. Собственно, Аглая Рудольфовна уже как года три беспрерывно собирается на тот свет. На этот случай у нее заготовлена сумка, ожидающая в прихожей у двери.

– Нет, Ванюш, я чувствую. В этот раз – точно. Мой час пробил.

– Илья, ба. Я Илья.

Она прекрасно знает кто я. Когда хитроумная Аглая Рудольфовна называет меня именем моего почившего деда, она лишь предусмотрительно сгущает краски. Для каких-то своих целей. И я с интересом жду, какова цель в этот раз.

– Ах, точно. Илюша, внучок! – Мне снова хочется закатить глаза, но вовремя вспоминаю слова всё той же бабули, когда в детстве она пугала меня байками, что если часто так делать, то глаза могут не вернуться обратно. Не знаю как, но это работает. – Вот видишь, память совсем стала подводить старую, никому не нужную бабку. – Хлопает дверью и громко шаркает тапками.

Ну, конечно.

Я все-таки закатываю глаза.

С памятью у Аглаи Рудольфовны полный порядок. Она помнит, по какой цене продавалась селедка в прошлом месяце, может запросто назвать курс доллара шестилетней давности и перечислить все дни рождения звезд нашей эстрады, начиная с Шаляпина. Того, который постарше.

Так что эти сказки про старческий склероз пусть рассказывает своим подружкам по сплетням. А у нее их, к сведению, целый автопарк, вагон и приличная тележка. И это тоже к тому, что она – старая, никому не нужная бабка.

Бабуля большую часть своей жизни проработала в столовой при автовокзале поваром. Ее знали и уважали все – от шофера до вокзального бомжа. Ей поклонялись местные собаки, которых она подкармливала объедками, отдавали приветствие сотрудники правоохранительных органов, патрулирующие вокзал, за вечерние подгоны остатков колбасных обрезок и мясных вырезок, целомудренно сэкономленных на гуляшах и киевских котлетах для пассажиров. Она одна, без посторонней помощи, готовила блюда для празднования свадьбы дочери заместителя мэра лет тридцать назад, а потом этот заместитель благодарно целовал ей руки.

На пенсию Миронова Аглая Рудольфовна вышла сразу, как пробил пенсионный возраст. Она всю жизнь протаскала кипящие котлы весом с тонну, отчего нахватала кучу всякой хвори: и остеохондроз, и артроз, и сколиоз, и межпозвоночную грыжу. Но сидеть без работы для бабули сродни плену. Поэтому она устроилась в ломбард неподалеку от нашего дома ночным сторожем.

Ох, и зажили мы тогда с бабулей! Как вспомню, чего только не было в ломбарде – от банки с ржавыми шпротами до черной икры. Весь конфискованный на таможне товар сплавляли в ломбард, там он залеживался, уценялся и растаскивался между своими по дешевке. А уж сколько золотых украшений бабуля наклепала из сданных зубных коронок – не счесть!

Короче говоря, Аглая Рудольфовна – мировая бабуля! Но со своими приветами.

Она вырастила меня практически в одиночку. Моя мать родила меня, когда ей только исполнилось восемнадцать. Поздний ребенок Мироновых Аглаи и Ивана был долгожданным, но, как говорит сама ба, бесполезным и, как оказалось, ненужным. Мать попила кровушки у деда с ба в детстве и, только закончив школу, родила меня – Илью Миронова. Кто мой папаша, известно лишь моим ДНК, но они упорно молчат, так же, как и моя мать.

Сбагрив меня своим родителям, молодая мамаша улетела в Сочи устраиваться горничной на Красной Поляне. Там она познакомилась то ли с Вазгеном, то ли Гургеном и там же обитает по сей день.

Ба с дедом до его смерти воспитывали меня как могли. Я ни в чем не нуждался, даже в материнской любви. У меня было всё, что нужно мальчишке: любовь близких, уютный дом, горячая еда, велосипед и дедовский армейский бушлат, который я периодически примерял. А когда набегами к нам заявлялась мать, я испытывал панический страх. Мне казалось, что каждый раз она приезжает, чтобы забрать меня с собой, но, как оказывалось, мать приезжала рассказать, как они с очередным мужем хорошо живут, похвастаться нарядами и занять у бабушки денег.

– Бабуль, ты опять начинаешь?! Ближе к делу, у меня пара начнется через несколько минут! – раздраженно бросаю.

Я уважаю, люблю и ценю Рудольфовну. Для меня она была, есть и остается самым близким и родным человеком на свете, ради которого я готов свернуть горы. Но когда она заигрывается, я не поощряю.

– Да-да, сынок. Я хочу, чтобы ты сегодня ко мне заехал, – просит Рудольфовна и демонстративно начинает кашлять в телефон, отчего мне приходится отвести трубку подальше от уха.

Так происходит всегда, когда возникает экстренный случай. Мы с ба условились, что я навещаю ее два раза в неделю по будним дням и один в выходной. Но если возникает критическая ситуация, я, безусловно, всегда на старте.

На этой неделе тариф посещений израсходован, поэтому у бабули в загашнике остался лишь чрезвычайный случай. И она им решила воспользоваться.

– Что случилось?

– Это нетелефонный разговор, Илюш. Приезжай и поговорим, – кряхтит Рудольфовна.

Размышлять и спорить мне уже некогда, потому что я уже слышу, как к двери начинают стекаться студенты.

– Ладно, ба. Заеду после семи. Годится?

– Годится, сынок, годится, милый. И не забудь товар, – очень даже живенько бросает вдогонку ба и отключается, будто только что не умирала.

Усмехнувшись, ставлю на телефоне напоминалку «Товар» и поворачиваюсь на звук вваливания в аудиторию первых студентов.

Глава 2. Несговорчивый доцент

– Брось меня, Решетникова, я больше не могу! – задыхается Авдей и упирается ладонями в колени, сгибаясь в три погибели. Парень запыхался и дышит тяжело, обливаясь потом, пока мы бежим из одного крыла учебного корпуса в другой.

Нас задержали на практикуме по технологическим наладкам и испытаниям, будь они прокляты! Вернее, это мой одногруппник Авдей задержался, дописывая за меня эксплуатационный расчет и сводя его в таблицу. Поэтому я останавливаюсь и дружелюбно жду тучного парня с мелкими бисеринками пота на лбу.

Смотрю на время в телефоне, показывающее, что до начала семинара остается ровно одна минута, и я готова принять предложение своего одногруппника и бросить боевого товарища. Но моя совесть стучит мне по темечку, напоминая, что учиться мне с отличником Авдеем Мавдейкиным еще полтора года.

– Нет, командир. – Подхватываю парня и закидываю его огромную лапу себе на плечо. Ноги подкашиваются, а в нос ударяет запах невыносимого пота. Буэ-э-э! – Своих не бросаем, – вру я и морщусь.

«Терпеть, Решетникова! Кто за тебя будет величину для водотрубных котлов, допускающих шарошипение, искать?» Поэтому молча напряглась, собралась и задержала воздух как минимум минуты на две, потому что мокрая подмышка Авдея пялится на мое ухо.

– Ты такая сильная, Янка! – лыбится одногруппник. – И пахнешь вкусно. —Парень наклоняется и шумно втягивает запах моей макушки.

Пф-ф! С первым утверждением согласна на все сто. Если бы Мавдейкин побегал столько, сколько ношусь я с подносами между столиками, тоже бы подкачался и, возможно, схуднул! И я бы сейчас не корячилась, волоча это бренное рыхлое тело. А насчет второго – спорный вопрос, потому что теперь я, вероятно, пахну Мавдейкиным Авдеем и его пОтом.

– Давай-давай, шевелись, – передернув плечом, скорчиваю мину, отвернувшись в сторону, чтобы Авдей не заметил.

Сумка падает на локоть, а прядь светлых волос сползает на глаза. Сдуваю ее и вздрагиваю от трезвонящего, раздирающего перепонки звонка.

Вот же!

Нужно ускориться, потому что сейчас у нас начнется пара у самого несговорчивого преподавателя курса.

За неполных три года обучения ни с одним преподавателем у меня не было проблем. И только с Мироновым Ильей Ивановичем у нас не случилось взаимной симпатии.

Как только последний входящий в аудиторию одногруппник тянет за собой дверь, входим мы с Мавдейкиным.

Занимаем первую пустую парту. Я бы с огромным удовольствием забилась повыше, можно даже в космос, но у Мавдейкина туго со зрением, поэтому мне тоже приходится сидеть за партой для ботанов. Потерять пригретое место рядом с отличником для меня роскошь непозволительная. Мне и так еле удается выдерживать на себе его масляные взгляды. Я думаю, что мой одногруппник считает, что у нас с ним, типа, отношения. И пусть считает, мне это выгодно – три года Мавдейкин решает за меня все контрольные и расчетные домашние работы.

– Здравствуйте, Илья Иванович.

– Доброе утро.

– Здрасте.

Аудитория приветствует Миронова, которому, к слову, равнодушно. Даже если бы с ним никто не поздоровался, он бы не заметил, впрочем, как и всех нас вместе взятых. Он кивает в ответ, не отрываясь от своего телефона.

Вообще, он ведет себя так, будто каждый раз его заставляют идти на пары под дулом гранатомёта.

Для него каждый из нас – такая же мебель, как эти деревянные парты.

Он не выделяет абсолютно никого. И даже меня.

Когда после зимних каникул я увидела Миронова впервые, у меня защипало глаза. В тот момент мне подумалось, что красавец с обложки глянцевого журнала, звезда рилсов, случайно заблудился в нашей аудитории, выискивая фотоагентство.

На моей специальности преподают исключительно профессора-старички, инженеры-заумники и кандидаты наук. И какова была моя радость, что среди всего этого пенсионного фонда затерялся молодой привлекательный препод!

Я ошибалась.

С нашими старичками найти общий язык оказалось легче, чем с этим красавчиком-снобом.

К слову, наверное, стоит рассказать о себе, о вузе, в котором я обучаюсь, и направлении подготовки, выбранном мной не случайно.

Вообще, в моей без полутора месяцев двадцатидвухлетней жизни всё не случайно, а четко продумано и выверено. На волю случая рассчитывать нерационально в моем случае, когда в кармане моей худой куртки ни копейки, а в холодильнике гуляет запах сырокопчёной колбасы, оставшийся после предыдущих квартиросъёмщиков. Это, конечно, я утрирую, но смысл понятен.

Итак, меня зовут Решетникова Яна, и каждый свой шаг я стараюсь обдумывать и просчитывать. Если бы не мое умение выкручиваться и приспосабливаться, уверена, Москва уже давно бы меня пережевала и выплюнула вместе с моими кроссовками, которые я ношу третий год и подклеиваю супер-моментом. А пока я стою у нее поперек горла костью и не собираюсь её покидать.

Всё потому, что у меня есть цель.

Эту цель я поставила себе еще в двенадцать лет, когда осознанно решила, что донашивать за двумя старшими сестрами куртки и обувь мне не нравится. Я выросла в городе за двести двадцать километров от столицы. Бывший железнодорожный узел теперь называется городом, в котором подростки до сих пор колбасятся под Децла, а автобусы ритуальных услуг «Зодиак» вояжируют по улицам чаще, чем маршрутки. Все, кто поумнее и помоложе, перебрались в Москву. Здесь – жизнь, деньги и всё то, о чем я могла мечтать в детстве и о чем мечтаю сейчас. Я с двенадцати лет знала, что после получения аттестата и сертификатов ЕГЭ сразу покину родные пенаты. Так и произошло. Меня никто не отговаривал, не удерживал и не запрещал. Я всегда выбивалась из уклада нашей семьи. К слову, она у меня большая: родители, я и три сестры. Я – третья по старшинству. Две мои старшие сестры давно обзавелись семьями, нарожали детей и живут в соседних деревнях. Их, как и моих родителей, устраивает всё: работа в местном продовольственном магазине, дети в садах и школах, муж на диване и сладкая вата по праздникам. На мои рассказы о Москве сестры крутили пальцем у виска, а маман даже как-то сказала: «Янка, ну какая Москва?! Кому ты там нужна?! Разве что жирных толстосумов ублажать, а полы мыть и здесь можно».

Так себе перспектива, ага.

Нет, я была не согласна. Пусть высоким интеллектом я и не обладаю, но мозги у меня есть. Мне пришлось в себе их прокачать, чтобы выжить в условиях, в которых я существовала до восемнадцатилетия. У меня нет обеспеченных родителей, нет денег и наследства, но у меня есть молодость, красота и хитрость.

Я приехала в Москву в восемнадцать лет с одним рюкзаком за спиной, двадцатью тысячами на карте и огромными надеждами, которые разбились в первый день моего приезда, когда ночевать мне пришлось на вокзале.

Целый год я потратила на выживание. Рассказывать, как мне было тяжело и трудно, можно долго. А жалеть себя не имею времени и возможности.

Ни о какой учебе речи не могло быть, так же, как и о возвращении домой. Я поклялась себе, что в свою деревню не вернусь. Поэтому пошла работать.

За первый год пребывания в столице кем я только не работала, чтобы себя прокормить! Я успела побыть аниматором, пока меня не поперли за то, что закусилась с пятилетним пацаном на тему существования Деда Мороза. Причем мелкий говнюк с пеной у рта гнул за то, что он лично его видел, а я доказывала, что всего подарки под елкой – дело рук его родителей. Короче, меня пнули пинком под зад, даже не оплатив рабочие часы.

Потом я устроилась в доставку еды. Ну знаете чувака с огромным баулом за спиной на электровелосипеде? Ага, вот типа таким я и работала, только велосипеда у меня не было, и я была злая, как почтальон Печкин, когда неподъёмный чемодан пару раз перевесил и чуть не одарил меня сотрясением мозга. Но конец моей карьере доставщика закончился окончательно тогда, когда парни из ближнего зарубежья чуть не отметелили меня в подворотне за то, что я отбирала, якобы, у них заработок. Я помню их слова после того, как они толпой отобрали у меня сумку: «ПАНАЕХАЛИ! Это наш Масква, поняль? Чтобы моя тебя тут не видель».

«Еще как поняль!» – кивала я и бежала, как трусливый заяц.

А потом я увидела объявление о наборе официанток с привлекательной внешностью в ночную смену в бар, в котором по сей день и работаю. Я пахала ночами, обслуживая столики с пьяными компаниями, разодетыми охотницами за толстыми кошельками и наглыми мажорами-красавчиками. Наблюдала, присматривалась и поняла две простые истины: чтобы хорошо жить в Москве, нужно либо иметь хорошее образование, а дальше, соответственно, перспективную работу, либо удачно выскочить замуж.

Второй вариант мне показался наиболее выполнимым. Но рисковать я не могла, поэтому решила пойти обоими путями одновременно.

Так у меня появилась еще одна цель: учеба – богатый жених.

Свои возможности я оценила объективно и поняла, что поступить на бюджет с моими баллами мне светит только в другой жизни. В этой же мне нужны были деньги, чтобы оплачивать учебу. Мне пришлось затянуть потуже пояс, который на мне и так висел, и откладывать всю зарплату, перебиваясь заработанными чаевыми.

Следующим моментом стал вопрос выбора учебного заведения. И сделать это с моим рабочим графиком не составило труда. Ночью я пахала, днем паслась по вузам. Самые крутые я отсекла сразу. Коммерция там стоит столько, что даже если бы я продала почку, мне бы все равно не хватило. Поэтому я составила список из тех учебных заведений, где сумма оплаты за год меня не убивала, а всего лишь заставляла подергиваться левый глаз. Я провела расследование по выяснению, в каком вузе из моего списка учится больше всего студентов мужского пола, и остановилась на политехе. Изучила на сайте предлагаемые направления подготовки и специальности и осталась крайне довольна: и вышку получу, и женишка себе присмотрю.

В общем, моих накоплений хватило только на оплату самого дешевого курса во всем политехе. Таким образом, я стала студенткой направления «Теплоэнергетика и теплотехника». И на этой специальности девочка только я, которую до доцента Миронова все холили и лелеяли.

Стоит сказать, что жениха я себе не нашла, потому что на этой специальности, как оказалось позднее, учатся либо такие ботаники, как Мавдейкин, либо неудачники, которым не хватило баллов поступить на специальность покруче, либо полунищие, как большинство, либо нищие, как я. Весь мажорский состав околачивается в других корпусах, и эти специальности, как правило, в сфере IT-технологий и экономики.

На свою специальность я не жалуюсь, хоть ничего в ней и не понимаю. Наши старички ко мне снисходительны и дружелюбны, а уж мне не сложно одаривать их милыми улыбками и строить им печальные глазки.

Всем, кроме Миронова.

У нас уже было две контрольные точки, которые я благополучно провалила. Мои жалкие потуги по соблазнению пролетели над доцентом Мироновым, как истребители над головами.

Он не дает мне никакого послабления и дрючит со всеми наравне.

Повторюсь: я для Ильи Ивановича такая же пыль от мела, как и любой другой. И даже моя внешность, короткие юбки и томные взгляды его не сломили. Я считала, раз он такой мажор, то обязательно должен быть падким на смазливых девочек, но каждый раз Миронов смотрит на меня, как на стюардессу, показывающую технику безопасности, то есть вообще не смотрит. Поэтому стратегию флирта пришлось сменить на «не отсвечивать». Но делать это чертовки сложно, когда у Мавдейкина минус два с половиной и первая парта забронирована им.

– Разбирайте. – Миронов кивает на стопку бумаг на краю стола, не выпуская телефона из рук. Вероятно, это наши тесты, которые мы писали на прошлом семинаре.

Аудитория наполняется галдящими звуками и скрежетом выдвигаемых стульев. Я тоже встаю и подхожу к преподавательскому столу, чтобы найти наши с Авдеем работы.

Одногруппник Максим находит наши фамилии и передает мне два листа.

Иду к своему месту и не смотрю в листок.

– Что у тебя? – сажусь и заглядываю в работу Мавдейкина, у которого выведена аккуратная витиеватая тройка, а рядом – количество баллов.

– Фу-у-ух! – облегченно стирает со лба пот одногруппник.

Если у Мавдейкина три, то не сложно догадаться, что у меня. Нашу с Авдеем компанию по взаимному подспорью Миронов злорадно раскусил, и мне пришлось писать свой тест самостоятельно.

Ну как писать… Я просто наобум ставила галочки, надеясь, что хотя бы несколько раз попаду.

Мне неудобно признаваться, но за три года обучения в вузе учебники я открывала только в первом семестре первого курса, когда у нас был цикл общеобразовательных дисциплин. Тогда я еще пыталась учиться. А после зимних каникул в нашу программу стали добавляться профильные предметы, которые для меня стали темным лесом с непроходимыми тропами. Клянусь, за это время я прочитала только два вида литературы: первая – это меню в баре, в котором я работаю, и вторая – оккультная мутотень, которую изучаю сейчас.

Ревностно отдаю Мавдейкину его работу. Получить трояк у Миронова сродни высшему баллу.

С оттяжкой переворачиваю свой лист, и мои глаза ползут на макушку, потому что рядом с баллами, которыми можно подтереть себе задницу, зияет вычурная единица с плюсом.

С плюсом!

А ниже – приписка, вероятно, для меня: – Плюс – за правильность написания своего ФИО.

Он что, считает меня настолько тупой?

Поднимаю глаза и встречаюсь с его. Это невероятно обескураживает, и я краснею. За полтора месяца он смотрел на меня, как в прозрачное стекло, то есть сквозь. А сейчас в его глазах я вижу скачущие смешинки. Уголки его губ дергаются, но это настолько мимолетно, что, возможно, мне и показалось.

Боже! У меня проблемы!

У меня черт возьми, надвигаются конкретные проблемы, потому что из-за этого холеного говнюка допуск к сессии встает под жирный вопрос. А если он не допустит меня до своего экзамена? Если загоняет по пересдачам, а в итоге я не сдам и меня отчислят?

Начинаю панически метаться. В голове рваными хлопьями сыплются картинки, как я еду на электричке со всем своим немногочисленным барахлом домой. Туда, куда обещала себе и всем не возвращаться.

Нужно брать себя в руки! Прямо сейчас!

Я умею это делать и отлично справляюсь с паникой. Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, смотрю на спину Миронова, который молча вырисовывает какие-то космические формулы на доске.

Я скольжу по его потрясной фигуре. И хоть я его не перевариваю, стоит признать, что Илья Иванович будто слеплен профессиональной рукой скульптора. Он идеален.

Внешне.

Святой теплонасос, я видела его фотографии в профиле соцсети! Их немного, но один снимок, где наш доцент отдыхает на фешенебельном курорте в компании друзей, до сих пор периодически снится мне ночами, заставляя утром сплюнуть три раза и постучать по деревяшке. На фото Иван Иванович в плавательных коротких шортах и с голым торсом, о который хочется потереться, как о доску для ручной стирки. Его кубики вызывают головокружение. И пока он молчит, он выглядит как бог. Бог мужской красоты в свои лучшие годы.

И я не понимаю, какого черта это божество делает у нас на курсе, а не сидит, скажем, на вилле в Италии с мулатками в обнимку?

Белый свитер натягивается на лопатках. Тонкие джинсы выгодно облепляют зад. Не нужно быть математически подкованной, чтобы высчитать, сколько бабок стоит весь его шмот.

Как-то я видела его тачку. В машине, на которой приезжает доцент политеха, можно жить. Я бы точно в ней поместилась, потому что сейчас мое спальное место в несколько раз меньше его салона.

Что он здесь забыл?!

Специально, чтобы подвинуть мою мечту? Ведь всё так было хорошо три курса, пока не появился этот, постоянно улыбающийся своему телефону!

Он задает нам задачи, а сам всю пару пялится в айфон и улыбается. Кому он улыбается? На его пальце нет кольца, но это ни о чем не говорит. Я знаю московских мужчин, успела познакомиться, работая официанткой. Знаю, как женатый может молниеносно переквалифицироваться в холостяка или вдовца, которого нужно сиюминутно приласкать и пожалеть. Знаю, плавали!

Набросав нам задач, Миронов садится за свой стол и утыкается в телефон.

– Будут вопросы – спрашивайте, – безэмоционально делает нам одолжение.

Но спрашивать никто никогда не решится, потому что каждый из нас и так чувствует себя в этой аудитории инвалидом. Умственным.

Илья Иванович только с виду кажется недалеким мажором, но стоит ему открыть рот, как мозг взрывается.

Он умный. Он очень умный.

Умный красавчик с говнистым характером. Природа нашла, чем его обделить.

Эх…

Тупо смотрю на доску, а потом – в свою пустую тетрадь. Я не знаю, как решать.

Очевидно, на лекции он рассказывал принципы решения, но на лекциях я сплю, в том числе и на его. Когда-то же мне надо отдыхать?!

– Подобные задачи будут на экзамене, – оповещает Миронов, не смотря на нас. Его внимание поглощено телефоном, по которому он стучит пальцами, вероятно, набирая сообщение.

Мне от этой новости не легче. Но я придумаю. Я обязательно придумаю, как мне выкрутиться. Я бы не была Решетниковой Яной, если бы сдулась так просто.

– Авдош, – прибегаю к эффективному оружию. Знаю, как Мавдейкин млеет, когда в очень редких случаях я позволяю себе нежности. Сейчас тот самый случай. – Авдоша-а-а! – толкаю одногруппника, корпящего над задачей, локтем в плечо.

– У вас вопрос? – подскакиваю, когда слышу голос преподавателя. – Спросите у меня и не отвлекайте одногруппника.