- -
- 100%
- +
Глава 1. Константин
Паркую машину в двух переулках от офиса. Стараюсь, как можно быстрее преодолеть это расстояние и оказаться в спасительной тишине. Я ненавижу большое скопление людей и шум, но именно здесь находится мой офис: на главном Бродвее страны – Арбате. В 40 квадратных метрах здания памятника архитектуры.
Если вы считаете, что это недешевые понты, то абсолютно правы. Потому что я могу себе позволить. Большие деньги любят красивую обложку. Было бы глупо и смешно принимать «большие бабки» в скромной адвокатской конторе где-нибудь на улице Кирпичные выемки.
Согласитесь, адвокат на Арбате, как бы пафосно это не звучало, впечатляет?!
Поэтому всю эту арбатскую клоаку я потерплю.
Ради моих бабок.
В моем мире существует три устойчивые константы, которые я искренне люблю: работа-деньги-комфорт. И определённо в такой последовательности, потому что от количества и качества первой зависит количество вторых и качество последнего.
Да, я циник, меркантильный подонок и перфекционист до мозоля на пятке. А еще патологический интроверт. Я ненавижу людей, проблемы и пустой треп. Как раз из-за первых возникают последующие. Но именно эти три компонента меня кормят.
Я – адвокат.
Вот такой парадокс.
Я ненавижу людей, но работаю с ними, ненавижу трепать языком, но чем умелее я это делаю, тем больше зарабатываю, ненавижу проблемы, но отлично решаю их, не выношу шум, но работаю на Арбате.
Арбат…
Арбат никогда не спит. В этом мы с ним похожи.
Арбат живет: днями, ночами, в любое время года, в любую погоду, вне политики и социальной обстановки. Он живет в музыке уличных музыкантов, в шаржах никому неизвестных художников, в пестрящих сувенирах и калейдоскопе запахов и звуков.
Здесь смешались гении и аферисты, таланты и мошенники, качество и брак.
Арбат хранит и помнит: каждый переулок, каждый дом с мемориальной табличкой «В этом доме жил…».
– Константин Николаевич, – Тимур мчится ко мне на всех парах, ловко маневрируя между снующими туда-сюда бездельниками, разгуливающими по Старому Арбату в пятницу днем, – добрый день!
– Приветствую, – останавливаюсь и дожидаюсь своего помощника-ассистента.
Тимур сует подмышку огромный кейс с документами и протягивает руку для приветственного рукопожатия.
Пожимаю.
Тимур Кайманов – полная моя противоположность. Он постоянно улыбается, и у меня порой складывается такое ощущение, что он будто под чем-то. Дело в том, что крайне сложно оставаться таким приветливым, когда ты работаешь со мной.
Потому что я тот еще говнюк. Но каким-то невероятным образом мы неплохо сработались. Моему помощнику 23 года, он сын моих хороших знакомых, и года два назад проходил у меня практику. Я тогда еще его приметил, но в то время у меня уже была ассистентка.
Несмотря на то, что Тимур у меня, как говорится, «по блату», он перспективный и неглупый парень. У него есть целеустремлённость, адвокатская хватка, высокая работоспособность и, главное, терпение.
Вытерпеть и не придушить меня – те еще качества, которыми не каждый может похвастаться.
А зря, имеющий терпение – имеет всех.
Закон выживания.
Вот бывшая помощница не справилась.
И ушла в декрет.
От моего хорошего знакомого – судьи.
Я принципиально не говорю «друга», потому что у меня друзей нет, да и в дружбу я, априори, не верю. Есть взаимное сотрудничество, когда кому-то или обоим выгодно общение друг с другом. Рано или поздно один из названных друзей все равно предаст. Дружить надо с тем, от кого точно не светит подставы. Поэтому я дружу с капиталом. Я люблю бабки, а они любят меня.
– А я думал, что вы уже в аэропорту, – мы протискиваемся сквозь толпу зевак, обступивших очередных выходцев из самодеятельности, возомнивших себя рок-группами.
Вообще-то, Тимур прав. Я уже должен быть в аэропорту как минимум полчаса назад.
За то недолгое время работы со мной Тимур неплохо меня узнал. Ему известно, что я никогда не опаздываю и не переношу, когда опаздывают другие. Я всегда и везде появляюсь заранее, у меня всегда все под тотальным контролем, поэтому я нисколько не удивлен вопросу моего ассистента.
– Заберу кое-какие документы и поеду.
– Я так понял в выходные вас не ожидать? – не унимается парень. – Вы, наверное, хотите с дочкой провести это время?
Единственный и раздражающий меня минус в моем молодом помощнике – его чрезвычайная болтливость. Но он называет ее общительностью.
Я бы поспорил.
– Пока не знаю, – как всегда односложно отвечаю я.
Душевные разговоры и беседы вне территории юрисдикции суда – не про меня.
Я предпочитаю думать, а не болтать.
– Дядь, не хотите поддержать молодых талантливых музыкантов? – передо мной возникает какое-то фиолетовое чудо со шляпой в руках.
Кто?
Дядь?
Слышу приглушённый смешок со стороны своего помощника, а меня передергивает от этого самого «дядь».
Перемещаю свое дорогостоящее внимание на предмет, только что пошатнувший мою мужскую стабильность.
Это девчонка в коротком джинсовом комбинезоне, поверх которого на бедрах завязана клетчатая фланелевая рубашка. У нее длинные темные волосы, кончики которых выкрашены в яркий фиолетовый оттенок, а на макушке накручена гулька. Одной рукой она удерживает шляпу для вымогательств, а во второй зажат вейп.
Девчонка вызывающе смотрит в глаза и улыбается, а потом дерзко, прямо в лицо выдыхает сладковатый дым.
Морщусь, пренебрежительно скосив физиономию.
Не переношу курящих женщин, а эта еще девчонка совсем.
– Нет, – брезгливо бросаю и обхожу малолетку слева.
– Старый жлоб, – долетает до меня вдогонку как топором.
Старый жлоб?
Я не заметил сегодня утром в зеркале, что как-то в одночасье постарел.
Так какого хрена?
И я не жлоб.
Просто я на дух не переношу вот этих уличных попрошаек, которые так навязчиво вымогают из тебя твои же бабки.
Я не всегда к ним так относился. Но однажды я вот так же встал послушать уличную группу. Минуты не прошло, как ко мне подлетела озабоченная фанатка с коробкой для пожертвования.
Я дал.
А потом она еще раз 5 подошла, собирая повторно.
С тех пор я не даю.
Медленно оборачиваюсь и встречаюсь с тем же самым наглым выражением лица этой малолетней выскочки. По-хорошему, мне сейчас нужно плюнуть, развернуться и уйти. Потому что я не ведусь на провокации, потому что умею владеть эмоциями и практически каждой ситуацией, потому что начинаю опаздывать в аэропорт и потому, что я взрослый мужик, а она сопливая девчонка.
Но меня задело.
Тридцатисемилетнего мужика, у которого за плечами полный рюкзак из дерьма, угроз, проклятий и выигранных даже самых сомнительных и неперспективных дел задела какая-то несовершеннолетняя соплячка.
– Тимур, набери Протасова. Кажется, у ребят проблемы с разрешением на выступление, – говорю громко и предельно четко.
Это блеф.
Я не знаю, есть ли у них qr-код Департамента культуры, дающий право выступать на Арбате, или нет, но судя по сползающей наглой ухмылке девчонки, понимаю, что точно второе.
Но мне этого мало, и я решаю наказывать дальше:
– Вся эта богадельня смахивает на несанкционированный митинг с вовлечением несовершеннолетних, – выгибаю бровь и расстреливаю нахалку глазами.
–Я совершеннолетняя, – задирает подбородок мелкая бунтарка и скалится.
Серьезно?
Ты смотри, какая говорливая.
– Тогда пойдешь «по-хулиганке». Персонально. Так что сворачивайте свой «Олимпийский», либо вызываем сотрудников. Тимур, – оборачиваюсь к своему ассистенту, который застыл с таким восхищением на лице, будто я назвал все статьи Уголовного кодекса со всеми пунктами и подпунктами, – ты свидетель.
Кивает.
У мелкой отвисает челюсть, а я настолько доволен собой, словно выиграл крупное дело в суде.
Девчонка стремительно уносится в сторону бременских музыкантов и что-то нашептывает высветленному пацану с гитарой.
«Олимпийский» затихает, толпа недовольно расходится, а я спешу поскорее убраться отсюда.
– Козел, – шипит мне в спину мелкая гадюка.
Глава 2. Константин
– Па-ап, почему нельзя было просто оставить меня в Питере? – канючит Марго, обиженно складывая губы трубочкой.
Я не видел дочь с зимних каникул, и за 5 месяцев она заметно повзрослела. Маргарите пятнадцать, но я уже практически не нахожу в ней той щекастой девчонки с неровной челкой и эльфийскими ушками. Рядом со мной на пассажирском сиденье сидит девушка, умело маскирующая свои милые ушки стрижкой-каре, а челку она не носит уже как лет десять. Пухлые щечки впали, заостряя скулы и подбородок, а в носу появилось миниатюрное колечко.
Я был против него, но Ольга, моя бывшая жена, считает, что не стоит мешать нашей дочери проявлять свою индивидуальность. Я не одобряю позицию Ольги, но она мать и я, надеюсь, что знает, как лучше и правильнее для Риты.
Хочется верить, что моя дочь позаимствовала от меня не только скверный характер, но и мозги, потому что всем остальным она пошла в свою мать.
– Ты знаешь, почему мы с твоей матерью приняли такое решение. Мы снова возвращаемся к этому вопросу, когда ты уже в Москве? – выгибаю вопросительно бровь.
Мы целый месяц с бывшей супругой потратили на то, чтобы прийти к компромиссу и найти решение, минимально болезненное для всех.
Легче судебный процесс выиграть, чем договориться с Ольгой Беккер, честное слово!
– Но вы не спросили меня, – дует губы Марго и отворачивается к окну.
– У тебя был выбор: либо поехать с Ольгой и Мартином в Штутгарт, либо провести это лето со мной, – подмигиваю дочери и плавно съезжаю на дублер, – ты выбрала второе.
Замечаю, как Маргарита мерзко кривится, и усмехаюсь.
С супругом Ольги, чистокровным немцем Мартином Беккером, у Марго напряженные отношения, и перспектива провести все лето с ним в Германии под одной крышей вызывает у дочери приступ бешенства.
Они не ладят.
Вернее, это моя дочь недолюбливает Мартина, а он относится к ней достойно, чтобы называться отчимом. Он старается для нее и делает гораздо больше, чем я – ее родной отец.
– Да, но можно было оставить меня с бабушкой.
Скептически смотрю на Риту.
Марго и грядки с колорадскими жуками в деревне?
Серьезно?
– Ну окей, согласна, с деревней я погорячилась. Но можно было слетать куда-нибудь вдвоем, а потом вернуть меня в Питер. Зачем нужно было тащить в Москву? —складывает руки на груди и хмурит брови.
Бросаю на дочь внимательный взгляд, изучаю. Мне кажется, Марго слишком худая. И если это тоже проявление индивидуальности и намеренный отказ от еды, а не физиологическая особенность, то мне придется вмешаться, а значит, вступить в конфликт с Ольгой.
Ольга – хорошая мать, но слишком демократичная.
Я – хреновый отец, но чрезмерно консервативный.
Мы с Ольгой два противоположных полюса и, это единственный момент в моей жизни, который я не могу понять.
До сих пор я ломаю голову, как мы смогли когда-то сойтись, а потом и пожениться. Хотя второе как постфактум, когда у твоей девушки две полоски на тесте.
С Ольгой мы учились в одной группе на Юриспруденции. Четыре года мы знали только фамилии друг друга, а в октябре пятого курса вдруг ни с того ни с сяго как-то закрутилось.
А раскрутилось летом, когда моя бывшая жена на защите диплома начала рожать.
Как стремительно у нас всё началось, так же стремительно и закончилось. Мы прожили в законном браке пять лет, а фактически наши отношения закончились сразу после рождения Риты.
Любил ли я Ольгу? Скорее был влюблен… До того, как она забеременела. А дальше появилась просто ответственность.
Я уважаю Ольгу. Она любящая мать, достойный профессионал своего дела, прекрасная женщина.
Но не рядом со мной. И не для меня.
Мартин – именно тот, кто ей нужен. Они счастливы в браке, как считает сама Ольга, и воспитывают общего ребенка – шестилетнюю сестру Маргариты.
– У меня два незаконченных дела, Марго, – моргаю впереди плетущемуся чуваку на сраном красном Матисе. Мы мчимся по шоссе, а эта бешенная табуретка, видимо, никуда не торопится, занимая левую полосу для обгона. – А куда-нибудь слетать —мы обязательно устроим, у нас все лето впереди, – ободряюще улыбаюсь, но дочь не впечатляется моим показным энтузиазмом.
– Прекрасно. У тебя работа, а мне что делать? В Питере у меня дноклы* и друзья, а здесь я буду одна.
– Познакомишься. Не вижу проблем, – Матис петляет вправо, и у меня открывается коридор для обгона. Ровняясь, поворачиваю голову и охреневаю, потому что в меня летит средний палец от рулящей девчонки с розовыми волосами.
Это что еще такое?
Сегодня, случаем, не День молодежи?
Дочь смеется, а я невольно вспоминаю девчонку с фиолетовыми кончиками волос.
Усмехаюсь.
Дерзкая бунтарка.
Интересно, как быстро они свернули свою богадельню?
– Да? – неверующе прищуривает глаза Рита. – То есть ты будешь отпускать меня гулять? – испытывающе всматривается, поворачиваясь ко мне всем корпусом.
– Конечно будешь гулять, – говорю в слух, а про себя добавляю «под присмотром».
– Подожди, подожди, – роется в рюкзаке и достает телефон, – так, камеру включила. Ага, давай! Повтори это еще раз, – наставляет на меня свой айфон.
Да, прошлый раз Марго уехала от меня, обижаясь. Я категорично считаю, что пока рано ей самостоятельно бродить по Москве. Поэтому сопровождал ее либо сам, либо перепоручал помощнице.
Молчу.
– Вот, – убирает обратно телефон и надувает губы, – об этом я и говорю. Мой максимум – детская песочница во дворе до ужина под надзирательством твоей помощницы и отбой.
– Не утрируй. И кстати, у меня теперь другой помощник.
– Правда? – оживляется моя приунывшая дочь. – А куда делась… как ее там, – наигранно задумывается, – Га-аля?
Эта маленькая засранка начинает заливисто хохотать, а я не могу не поддержать ее в этом.
Улыбаюсь.
– Габриэла, – подсказываю Марго и снова растягиваюсь в широкой лыбе.
– Ах точно, Габриеела, – кривляется дочь, пытаясь спародировать мою бывшую ассистентку. – «Но ты можешь называть меня Габи», – Рита начинает изображать рвотные позывы и морщится.
Наконец-то узнаю свою малышку.
Маргарита изначально не подружилась с Габриэлой. Я видел, что у них взаимная антипатия, но каким бы неприятным обществом была для помощницы моя дочь, она выполняла все мои указания и просьбы профессионально и ответственно.
Я доверял Габриэле.
Марго частенько выбешивала Габриэлу, называя ее Галей, отчего у последней нередко случался нервный тик.
Да, что греха таить, пару раз я тоже назвал ее так. Габриэла смолчала, но я слышал, как хрустнули ее зубы, а в меня прилетели все ее мысленные проклятия.
–Габриэла ушла в декрет, – сообщаю, нажимая на брелок открытия шлагбаума.
– Серьезно? А я думала она робот, – усмехается моя повзрослевшая дочь.
Еще раз бросаю на Риту взгляд и не могу поверить, что это моя щекастая кроха.
Вот так каким-то невероятным образом я незаметно подгребаю до «дядь».
*дноклы – на молодежном сленге -одноклассники
Глава 3. Юля
– Какого хрена ты с ним закусилась? – впивается в меня своим поехавшим взглядом Сева-клавишник. – На что, блть, мне теперь целую неделю жить?
– На дурь не хватает? – огрызаюсь я.
– Че? Ты совсем берега попутала, идиотка? – вскакивает с диванчика этот абориген, возвышаясь надо мной.
– А вы не додумались получить этот долбанный qr-код, да? – тоже вскакиваю и ору в лицо придурку, надеясь, что вместе со словами до него долетят мои слюни.
– Э, харе, – Матвей встает и толкает друга в грудь. – Ветер, следи за языком. А ты тоже утихни, – это уже мне.
– Девку свою приструни, Мот, – Ветер обиженно плюхается на свое место, а я показываю ему средний палец.
«Сука», – шепчет одними губами.
«Пошел ты», – отвечаю ему.
Наркоман тупой!
Из всей группы Матвея я ненавижу только его – Ветра, а именно Севу Ветрова, мерзкого, скользкого наркушника, снабжающего ребят с младших курсов дешевой шмалью.
Ненавижу его.
Он постоянно меня цепляет.
И мне не нравится, как он на меня смотрит.
Удивительно, как Матвей с его гипертрофированной ревностью не заметил этого.
Я знаю, что Мот тоже балуется травкой или чем-то покрепче. Но он клянется, что перед выступлением легкие экстази не помешают, придавая энергии и уверенности, а после выступления помогают расслабиться. Он уверяет меня, что совершенно независим. Я хочу ему верить, но всё чаще вижу его таким: агрессивным, непредсказуемым, гиперактивным и фонтанирующим утопическими идеями, которые вряд ли возникнут у трезвого человека.
Не слышу, о чем бубнит Ветер, потому что музыка в клубе разрывает мои перепонки, но всем телом ощущаю от него токсичные вибрации, и, я уверена, обсуждает он меня с очередной фанаткой-подружкой-на-вечер.
Если говорить честно и отпустить всю мою ненависть к аборигену Севе, то он прав. Но только он один умеет выплеснуть мне в лицо все то говно, о котором думают, возможно, все в группе.
Ну кроме Бори-барабанщика. Потому что Боря-барабанщик – одуванчик!
Он такой мииилый!
Я до сих пор в шоке от того, как в этом парне сочетается поющий по выходным в церковном хоре боговерующий святоша и супер-барабанщик, матерящийся, как сапожник, и вытворяющий на установке такое, что любая самая богобоязненная монашка пустится во все тяжкие с задранным подолом под ритмичные удары Бори.
Бориску я обожаю!
А он меня!
Но я реально сегодня подвела ребят. Они практически ничего не заработали из-за меня. Точнее из-за того старого жадного козла.
Ну окей, он не старый…но ведь козел! И жадный!
Ну что, ему сложно было пару сотен подкинуть?
Так у него ни убыло бы.
Я его приметила сразу. От него прямо за километр ароматило деньгами!
Весь такой напыщенный породистый Петух – с – иголочки!
Терпеть таких не могу!
Мой Мот тоже из этих самых «московских рублевских», но не кичится своим достатком, вернее положением его родителей, и ведет себя просто и без напускного пафоса, стараясь быть материально независимым от мамы с папой.
Именно поэтому Матвей собрал команду талантливых ребят, студентов Института современного искусства, где учатся все парни из группы, в том числе и я.
Только я заканчиваю третий курс хореографического отделения, а ребята с эстрады.
Я верно сказала, что участники группы талантливы, даже тот же наркушник Сева, черт бы его побрал, и тот считается лучшим клавишником потока.
Groove-мейкер группы басист Саня Бергенен, он же Берг, – настоящий фундамент группы, является лауреатом многочисленных международных конкурсов и фестивалей. Соло-гитарист Илья, офигенный аранжировщик и композитор группы. Это его музыку играют ребята под слова, которые пишут все вместе.
Ну и, собственно, отец группы – мой Матвей Свирский: хороший вокалист, но поступивший почему–то на инструментальщика, хотя как гитарист, если честно, он такой себе.
И я ему об этом говорила.
– Моя доля, сдачи не надо, – абориген бросает на стол купюры и прищурено смотрит на меня. – Мы отдыхать.
Сева встает одновременно со своей мерзко хихикающей подружкой и протискивается между сидящими.
От радости, что эта наркушная сволочь сваливает, – расползаюсь в довольной улыбке, и пусть он это видит.
– Погоди, Ветер, провожу, – Матвей убирает руку с моей коленки и прислоняется очень близко к уху, – не скучай, детка, я быстро.
Ненавижу эти его «малышки», «детки», «киски».
Обвожу взглядом каждого сидящего за нашим столиком: Илья откровенно обменивается слюнявыми бактериями со своей девушкой, Берг тискает какую-то девчонку, извивающуюся на его коленках, а Боря, как обычно, что-то чекает в своем телефоне.
А мне скучно.
Я не могу сидеть на месте и вечно ищу проблем на свою задницу.
Так говорит Матвей.
Подвигаюсь ближе к Боре и заглядываю в его телефон.
– Что делаешь? – кладу голову ему на плечо и пытаюсь рассмотреть мерцающий экран.
Стробоскопы ослепляют и проходятся по мне лазерными лучами. Неприятно.
– Ммм? – не отрываясь от телефона, спрашивает друг.
– Дай мне, – пытаюсь вырвать из рук Бори телефон, но он ловко увиливает от меня.
– Отвали, у меня важная катка*, – отворачивается и прячет руки с телефоном под столом.
– Ну Бооорь, – ною я, – мне скучно. Пойдем танцевать?! – толкаю кулаком друга в плечо.
– Блть! – ругается Боря и поворачивается ко мне. – Просрал из-за тебя.
Победно улыбаюсь!
–Танцевать, Боря! – вскакиваю с диванчика и тяну друга в самую кофейную гущу.
На танцполе не протолкнуться.
Мы здесь все, как селедки в банке с душком: потные, вонючие, мокрые и слизкие.
Но это совершенно не мешает нам с Борей зажечь!
Наши танцы – гибрид из моих профессиональных классических па и Бориного мужского стриптиза из какого-нибудь малоизвестного пригорода.
Но выглядим мы всегда шикарно!
Сельский Бурлеск на гастролях!
Тремся с Борей попами, а руки друга незатейливо проходятся по моей груди. Такое я могу себе позволить только с ним. Потому что мой парень – ревнивый собственник и мне ни раз от него прилетало за такие откровенные танцы. Мне кажется, Матвей ревнует меня даже к балетному станку.
А вот Боря имеет статус «неприкосновенности», потому что все в группе считают, что Бориска – гей.
Если честно, я бы хотела, чтобы так оно и было, уж больно нравятся мне наши с ним жаркие танцы!
Потому что танец – моя жизнь. Я не представляю себя настолько наполненной и цельной в чем-то другом, только в танце. Танец добавляет в мою жизнь новые ощущения, спрятанные глубоко внутри, дает возможность стать кем-то иным, свободным.
Танец – это моя душевная музыка, а каждое движение – его нота. Любой танец звучит по-разному, с присущей только ему громкостью, ритмичностью, тональностью и ладом. Танец – мой наркотик, и подсела я на него давно, еще в детстве.
– Нравится жопой крутить, да, киска? – дергаюсь, когда мою талию обхватывают руки Матвея. – Свободен, – нахально кивает Борису и прижимает меня к себе теснее.
– Ты чего, Мот? – отшатывается Боря и непонимающе смотрит на парня.
– Мне просто не нравится, как танцует моя женщина.
– Если тебе не нравится, как танцует твоя женщина, возможно, эта женщина не твоя? – продолжает Боря, а у меня опускается челюсть, как у скелета из кабинета биологии.
– Боря, нах** пошел, умник недоделанный, – зло цедит Свирский.
Ошарашенно смотрю на Матвея. Здесь, в полумраке задымленного клуба, я отчетливо различаю расширенные зрачки, расфокусированный взгляд и то самое выражение лица, которого боюсь: агрессивное, животное, необузданное.
–Заканчивал бы ты, друг, с этим. Совсем на голову отбитым становишься. Юль?
– Че ты сказал? Боря, свалил бы ты, нахрен, скорее, а то некому будет завтра бабушек Аллилуей в церкви развлекать, – Матвей дергается в сторону друга, точно озлобленный бык на корриде.
Бросаюсь вперед и встаю между парнями. Я не хочу, чтобы мой друг пострадал из-за меня, сегодня я и так лишила их заработка.
– Боря, всё нормально. Мы разберемся, – умоляюще смотрю на друга.
Иди же, ну.
У Бори раздуваются крылья носа, сжаты кулаки, и весь он предельно собран, чтобы дать отпор. Но силы-то не равны.
Свирский – здоровый бычара, а Боренька – худой циркуль с меня ростом.
– Лучше беги, Боря, – провоцирует его Мот, нахально складывая руки на груди, – защитник хренов.
Прикрываю на секунду глаза. Вот же придурок!
– Борь, – прошу друга.
Переводит взгляд с меня на Матвея и обратно.
Жду.
«Уходи, уходи, уходи», – мысленно посылаю ему сигналы.
Сомневаясь, Боря еле заметно кивает, разворачивается и уходит в сторону нашего столика.
Выдыхаю.
Поворачиваюсь к своему неадекватному парню и собираюсь уже разнести его к чертям, но не успеваю, потому что Мот грубо хватает меня за подбородок, больно вдавливаясь в него большим пальцем.
– Всем так открыто себя предлагаешь, да, Юляшка? – по моей спине пробегают мурашки, только не от удовольствия, а от страха. – А мне не даешь, – впивается в кожу шеи, жестко втягивая ту в рот.
Сволочь, опять оставит засос.
А у меня экзерсис в понедельник у Смелковского, который и так меня не жалует.
– Отвали, – хочу оттолкнуть Свирского, но Матвей мертвой хваткой удерживает запястье, отчего то начинает саднить.
– Куда собралась? Опять динамишь?
– Отпусти. Ты делаешь мне больно, – пытаюсь выдернуть руку, но тщетно.