Осакские рассказы. Избранная проза

I

Недавно Масаэ, жена Дзико, сделала перманентную завивку. Ту самую, что сейчас в моде – с завитыми спереди прядями. Родившаяся в 30-м году эпохи Мэйдзи (1897 год) и потому ныне сорокатрехлетняя Масаэ от этого стала ещё безобразнее. Иначе говоря, это был откровенный перебор.

Когда-то она даже делала операцию по увеличению носа. Нос стал настолько высоким, что казался почти европейским, но глаза при этом стали раскосыми, и ни капли привлекательности это ей не добавило. Более того, глядя в зеркало, она и сама находила своё лицо отталкивающим. Только через три месяца она начала понемногу привыкать к своей новой внешности, как вдруг воск на носу начал плавиться. Всё то лето ей пришлось провести в мрачном настроении. Говорят, операция обошлась ей в пятьсот иен.

Её утешала лишь собственная теория о том, что для добровольного участия в таких передовых медицинских процедурах, как резекция яичников или ринопластика, требуется немало медицинских знаний, смелости и решительности. В окружении Масаэ собрались жалкие люди, которые даже прививок боятся. Именно этот факт всегда придавал ей неоправданно много храбрости. Презрительно глядя на невежд, она, можно сказать, шла в авангарде прогресса. Всё это было связано с тем, что в молодости – если точнее, с восемнадцати до двадцати одного года, в общей сложности четыре года – Масаэ работала акушеркой-практиканткой и медсестрой в университетской больнице при Киотском медицинском институте.

В те времена с ней приключился скандал. Не то чтобы романы – скорее, интрижки с молодыми ассистентами, только что окончившими вуз. Будучи образованными юношами, они вызывали у неё уважение, и когда они к ней приставали, она не сопротивлялась. Так было всегда – из-за её богатого любопытства. Молодые люди, должно быть, здорово экономили на посещениях кварталов вроде Миягава-тё. Более того, они даже получали от неё кое-что сверх того. Поскольку их было не один и не два, будь она красавицей, в больнице наверняка бы случались кровавые разборки. Но шумиха вокруг этого оставила в её памяти сладкие воспоминания, которые до сих пор грели сердце этой уже не слишком молодой дамы. Можно сказать, её опыт стал одной из причин тяги ко всему медицинскому.

Несколько лет назад, родив четырёх дочерей и наконец-то наследника – пятого ребёнка, сына, – Масаэ специально легла в Киотский медицинский институт, чтобы сделать резекцию яичников для контрацепции. Однако ни одного знакомого врача там не оказалось – только один охранник, лысый, которого она смутно припоминала. Тот удивился, получив от неё пятиеновую купюру без лишних слов, и сказал: «Ну ты даёшь, мадам! Видать, здорово выбилась в люди!». Лишь это слабо оправдало её ожидания. Но сильнее, чем чувство ностальгии по прошедшим двадцати годам, было осознание того, что за это время бывшая акушерка-практикантка превратилась в жену миллионера. Если бы не знакомые, кто бы ещё удивился этому факту?

Резекция яичников лишила её и без того слабых признаков женственности, но в целом её положение жены миллионера и так уже кое в чем пошатнулось. Однако на этот раз перманентная завивка окончательно закрепила её уродство, как громко обсуждали окружающие.

«У моей дочери уже подходящий возраст для поиска жениха, да и мои знакомые теперь уже, наверное, другие. Если я и дальше буду делать старомодные причёски, это только повредит замужеству дочери. В наше время, если не сделать хотя бы перманент, с людьми из хороших семей и не пообщаешься. Да и вообще, говорят, если один раз сделать хорошо, хватит на полгода, а выходит дешевле, чем постоянно ходить к парикмахеру. Вот я и подумала…».

Так оправдывалась Масаэ. До этого она говорила «я», но теперь вдруг резко перешла на более изысканное «мы», что привлекло внимание окружающих, особенно её золовок. Пытаясь понять причину такой перемены, они кое-что заподозрили.

В последнее время некий джентльмен по имени Сакияма из Токио часто ездил между Токио и Осакой, захаживая в дом Дзико. Сначала его ошибочно приняли за депутата, но, похоже, это было не так. Скорее всего, он даже никогда не баллотировался. Однако данный субъект с лёгкостью, будто насвистывая между делом, рассуждал о парламентской политике, затрагивая тонкости государственной стратегии, и в целом вёл себя как влиятельный политик. Странно, но он никогда не давал свою визитку. Больше всего это не нравилось Дэмсабуро, шурину Масаэ. Он считал, что получение визиток от известных и не очень людей – секрет успеха в бизнесе. Однажды, сидя с Сакиямой за одним столом, Дэмсабуро, как обычно, попросил визитку.

«Не дадите ли мне визитку?».

Сакияма громко рассмеялся: «Ха-ха-ха! Визиток я с собой не ношу…» – и написал своё имя и адрес на обороте пустой пачки от сигарет. Увидев, что там указан район Акасака, квартал Аояма, Дэмсабуро сказал: «Вы, я смотрю, живёте в очень модном месте. А это что, не дом, где собираются такие?» – и показал мизинец (намёк на кварталы красных фонарей).

Сакияма спокойно посмотрел на этот жест и затянулся сигарой. Заметив, как тот слегка поморщился от дыма, Масаэ тоже нахмурилась. В душе она осуждала болтливость шурина. Впрочем, и сама как-то сказала Сакияме: «Вам, наверное, хорошо путешествовать – ведь у вас, говорят, зелёные билеты бесплатные».

Если Сакияма не был депутатом, то и бесплатных железнодорожных билетов у него быть не могло, так что слова Масаэ были весьма опрометчивы. В ответ Сакияма лишь смущённо усмехнулся: «Ох, это вы меня смущаете…».

Статус Сакиямы так и остался неясным. Впрочем, это было неважно. Всё сводилось к впечатлению: «Токийцы, хоть и без гроша, ведут себя так, будто они важные персоны». Главным были только темы, которые он поднимал. Люди догадывались, что речь шла о сватовстве старшей дочери Масаэ, Тимако. Так и оказалось. Хотя Масаэ держала это в строжайшем секрете, окружающие уже выяснили, что жених – второй сын некоего графа, выпускник Токийского императорского университета, сдавший высшие госэкзамены, а ныне чиновник планового отдела Министерства внутренних дел. Если бы сватовство состоялось, Масаэ стала бы кем-то вроде родственницы графской семьи. Неудивительно, что «я» сменилось на «мы», а заколки для волос – на перманент, как и догадывались окружающие.

И всё же было странно, что Масаэ никому об этом не рассказывала, даже намёком не обмолвившись о графе. Год назад был не столь выгодный вариант, но и он вполне удовлетворял её тщеславие. Тогда речь шла о старшем сыне члена Торгово-промышленной палаты Осаки – по меньшей мере, человеке первого сорта в городе, – и то Масаэ совершенно потеряла голову. Именно поэтому её нынешняя осторожность заслуживала внимания. Возможно, мать семейства боялась, что из-за слишком хорошей партии всё может сорваться. В прошлый раз, когда сватовство расстроилось, она всем об этом трубила, и ей, должно быть, было очень стыдно. Горький опыт сделал её осмотрительной.

Так оно и было. Однако даже ей нужен был хотя бы один слушатель. Горничная Охару как раз подошла на эту роль. Так что все подробности стали известны из её уст. Услышав рассказ Охару, люди сразу решили, что графская семья – это так называемые «бедные аристократы», а приданое Тимако составит от пятидесяти до ста тысяч иен. Также они легко предсказали, что сватовство, скорее всего, не состоится. Всё из-за причин, по которым расстроилась предыдущая помолвка. В тот момент ходило много разных предположений, но особенно золовки Масаэ сплетничали, что причиной было её прошлое акушерки. Их жёны, то есть свояченицы Масаэ, очень обрадовались, услышав это. Супруги жили душа в душу. Однако у своячениц был ещё один аргумент: мол, для старшего сына члена Торговой палаты внешности Тимако было бы недостаточно. Но если не считать слегка низковатых носа и роста, Тимако скорее была красивой, так что их слова были несправедливы. Их мужья, в свою очередь, горячо защищали внешность племянницы.

Масаэ же была убеждена, что причиной срыва сватовства стало поведение одного из её шуринов, Тиэдзо, и ни капли в этом не сомневалась.

II

Из щели в раздвижной двери мелькнуло кимоно с длинными рукавами, и в комнату одна за другой вошли Тимако, Харуко, Нобуко и Хисако – все в праздничных нарядах.

– О! Все в сборе! – весело воскликнул Гонъэмон, чуть не плача от умиления. – Вот так кафе! Одни бабы кругом. Эй, вы, официантки! Поднесите-ка отцу сакэ!

Он был в прекрасном настроении. С этого года в первый день праздника гостям подавали спиртное, и с утра он уже успел изрядно выпить, угощая посетителей фразами вроде: «Ну-ка, выпейте хоть одну!».

– Па-ап, ну что ты! – дочери засмеялись, пряча лица в длинных рукавах.

Масаэ хотела сделать мужу замечание за вульгарные слова – всё-таки дело касалось замужества дочерей. Но, к счастью, вокруг были только свои. Если бы кто-то посторонний… Впрочем, она промолчала. Однажды, когда она осмелилась перечить пьяному Гонъэмону, это кончилось для неё плохо.

– Эй, организуйтека нам нагауту! «Одноглазого самурая Исимацу» в исполнении Торадзо! Торадзо – мастер! У него голос, что надо!

В его речи смешались осакский и кисюский диалекты. Ни слова, ни содержание не могли понравиться девушкам. «Нагаута – это же так пошло», – подумали они про себя. Огласила это мнение, как всегда, Нобуко. Семнадцатилетняя, в очках. За ней давно закрепилась репутация «высокомерной». И сейчас она не могла не продемонстрировать это своё качество.

– Мы хотели поставить «Венгерскую рапсодию» Листа. Нагаута – это пошло.

Её речь была смесью токийского и осакского говоров.

– Ладно, сейчас поставлю! – Нобуко встала, и сёстры тут же последовали за ней.

Масаэ поправила пояс на кимоно Тимако.

– Что за высокомерие! – проворчал Гонъэмон. – Разве может быть что-то лучше пианино? «Пин-пон, пин-пон»… Масаэ, зачем ты их заставляешь учить эту ерунду?

Все, кроме Масаэ, согласились с ним. Она слегка надулась. Остальным же сакэ показался ещё вкуснее. За столом сидели Итидзиро с женой, Дэмсабуро с женой, Санкио и бывший слуга Харумацу. Последний наслаждался напитком больше всех. Его женили на горничной из дома Дзико по настоянию Масаэ, и теперь жена, выполняя её указания, помыкала им, лишая всякого авторитета в доме. Поэтому тот ненавидел Масаэ. Хотя были и другие причины. Но сейчас главной была именно эта женщина. То, что его жена на сносях и сегодня не пришла, тоже добавляло удовольствия от выпивки.

Жена Санкио лишь ненадолго заглянула, сославшись на грудного ребёнка, и сразу же ушла. Это слегка испортило Масаэ настроение. Она давно злилась на неё за высокомерие, которое та, якобы, проявляла из-за своего благородного происхождения. Но когда Масаэ услышала слух, что та на самом деле приёмная дочь и вообще неизвестно чья незаконнорожденная, то чуть не прыгала от радости.

– Не скажи, брат, – вдруг вступился Санкио, – сейчас без пианино никуда…

Он чутко улавливал настроение Масаэ. Его голос, обычно и так неприятный, в такие моменты становился особенно слащавым – жёлтым, как гной. После гайморита он навсегда сохранил гнусавость. Хотя в целом его голос трудно было назвать приятным, сейчас Масаэ он показался сладчайшей музыкой. Ранний уход его жены был забыт.

– Тише, тише! – воскликнула жена Дэмсабуро.

Началось исполнение нагауты.

Жена Дэмсабуро была худощавой, с невыразительными чертами лица, но любила веселье. Кроме напевания старых песенок, у неё было лишь одно увлечение – коллекционирование фотографий безликих красавцев-актёров. Хотя в кино она никогда не ходила – Дэмсабуро не разрешал. Недавно они наняли служанку, но та быстро уволилась. Под началом такой трудолюбивой хозяйки ей было невыносимо. Уходя, девушка плакала: «Ради чего живёт наша госпожа?».

Дэмсабуро был отъявленным гулякой, и жена страдала от этого пятнадцать лет. Гонъэмон знал об этом, но никогда не утешал её лично. Хотя переживал. Он часто говорил Дэмсабуро: «Я даю деньги не тебе, а Охацу». Её звали Хацуно. Гонъэмон явно благоволил к ней. «Без Охацу в доме Дэмсабуро был бы полный бардак», – часто говорил он, и это было правдой.

Сейчас, увидев, как она, склонив правое плечо, внимательно слушает, Гонъэмон подумал: «Эх, Дэмсабуро…».

– Как вам? – обратилась жена Дэмсабуро к жене Итидзиро.

Та, замечтавшись, вздрогнула и залепетала на своём деревенском диалекте:

– О-о, да, прекрасно…

Она была невероятно церемонной. Жена Дэмсабуро всегда раздражалась, когда та в ответ на приветствие разражалась долгими, чересчур вежливыми речами. Но сейчас и ей пришлось поклониться в ответ. Пока жена Итидзиро поправляла руки на коленях, жена Дэмсабуро оправила воротник и подол, приняв важный вид. Эти женщины были так увлечены взаимными церемониями, что почти не слушали нагауту. Но когда песня закончилась, то захлопали первыми.

Гонъэмон смутился.

– Ох, ну и позорище… – Он почесал макушку, и в этом жесте было столько обаяния!

Усы, которые он отрастил в тридцать шесть лет, скопив первые десять тысяч иен, обычно придавали ему солидности, но сейчас делали его похожим на сластолюбца.

– Жаль, нет сямисэна… – Затем он вдруг оживился: – А не махнуть ли нам всем в район развлечений? Охацу, и ты с нами!

– Конечно, с удовольствием! – ответила она, хотя понимала, что Гонъэмон слишком пьян для таких планов.

Гости переглянулись.

– Хозяин, вы серьёзно? – спросил Харумацу.

Он как раз собирался сходить к проституткам и вспомнил одну историю про Гонъэмона.

Давно, во время командировки в Токио, Гонъэмон, Дэмсабуро, Санкио и Харумацу, презирая токийских торговцев, даже не пошли на Гиндзу. По мнению Гонъэмона, токийские купцы были ничтожествами: даже если товар производился в столице, они не могли купить его напрямую – только через осакских посредников, которые накручивали цены. «Эдокко заказывают ровно столько, сколько нужно, а осакцы – втрое больше!» – объяснял он. К тому же, большинство магазинов на Гиндзе работали на деньги осакских кредиторов.

Но вечером Дэмсабуро, Санкио и Харумацу предложили: «Давай возьмём токийских гейш!».

– Я лучше посплю, – ответил Гонъэмон.

На следующее утро, вернувшись из Сэндзоку, они не нашли его в гостинице. По словам служанки, тот вышел вскоре после них. Все решили, что он отправился в Ёсивару или Таманои.

Действительно, он вернулся сонный и смущённый.

«Наверное, не хотел платить за всех и пошёл к дешёвым шлюхам», – решили товарищи.

Особенно на этом настаивал Дэмсабуро. Тогда он задолжал Гонъэмону девятьсот иен и не возвращал, а вместо этого купил за семьсот иен бойцовую собаку тоса-ину, тратясь на её подготовку. Гонъэмон, разозлившись, прислал ему официальное уведомление о долге. Дэмсабуро даже сменил имя в телефонной книге, чтобы избежать ареста имущества.

Однажды Гонъэмон явился к нему с портфелем, как ростовщик. Дэмсабуро как раз мыл собаку перед домом.

– Дурак! – Гонъэмон пнул ведро.

Пёс бросился на него, и Гонъэмон ретировался под лай пса. Позже Дэмсабуро всё же пришлось вернуть долг.

Но сейчас Дэмсабуро изменил мнение. Он решил, что Гонъэмон хотел преподать ему урок бережливости. В последнее время тот старался во всём подражать брату. Накопив наконец двадцать тысяч, перестал транжирить и теперь получал удовольствие, подсчитывая банковские проценты.

– Хозяин, вы серьёзно? – переспросил Харумацу.

Он не верил, но ему было любопытно увидеть, как Гонъэмон пустится в разгул. С детства служа ему, он прошёл через многое ради «хозяина». Никто не был предан ему больше. И потому жаждал увидеть его «нагим».

Но его надежды рухнули от одного слова Гонъэмона:

– В праздники гейши берут вдвое больше. Да ещё и чаевые…

Дэмсабуро, перебрав, пожаловался на тяжесть в груди. Охацу пошла за солёной водой. Она хорошо знала кухню – часто помогала там. Заметив морские огурцы, она вспомнила, что гости ели только икру, и решила приготовить их в уксусе. Про солёную воду для Дэмсабуро она на мгновение забыла.

– Вот отличная закуска! – вернулась она с тарелкой.

– Где ты пропадала? – проворчал Дэмсабуро. – Как проститутка, сбежала на перекур?

Она хотела объясниться, но передумала. Чтобы он её услышал, пришлось бы кричать. А орать после выговора не хотелось.

– Не суетись, как старая вдова! Вообще-то, ты…

Но тут его скрутило, и он пошёл в туалет. Охацу покорно последовала.

Из другой комнаты доносились звуки пианино. Масаэ, по манере игры, поняла, что это Тимако. Она прикрыла глаза. Дело с графом постепенно налаживалось. «Как всё-таки хороши праздники», – подумала мать семейства.

Но вдруг вспомнила о Тиэдзо. Когда вернулись Дэмсабуро с женой, она завела разговор:

– Правда, как хорошо, что в праздник вся семья собирается…

– Да-да, – подхватила жена Итидзиро. – Самое важное – чтобы родные вместе пили и веселились!

Охацу поддержала её. Мужчины тоже выразили согласие, подняв стаканы.

– Вот только Тиэдзо нет… – Масаэ налила сакэ Гонъэмону и, вытирая пролитое, как бы невзначай добавила: – Если бы он был здесь, собрались бы все…

Этого было достаточно.

– Нет, вы только послушайте! – начала она. – Я не хочу говорить плохого о свояке, но…

Дальше было предсказуемо: Тиэдзо мешает браку племянницы. Справедливо. Но Гонъэмону это резало слух. Не время и не место. Да и графская семья – не их уровень. Не из-за разницы в статусе, а потому что их дочь – из купеческой семьи, и пусть выходит за подобного себе. «Скажи ей, чтобы выдала дочь за какого-нибудь купца в хаори», – думал он.

Но Масаэ не понимала этого. Она продолжала долго и нудно убеждать всех в необходимости развода Тиэдзо. Никто не поддержал её. «Какие же они бессердечные», – думала она. Только она переживала за дочь! Разве может быть что-то дороже?

– Я не хочу говорить плохого о свояке… – повторила она в конце.

Гонъэмон обратил на это внимание. Всё-таки Тиэдзо – его родная кровь. Эта мысль, особенно в присутствии других братьев, тронула его. Поддавшись парам сакэ, он грубо повысил голос:

– Никто не смеет плохо говорить о моих братьях! Если Тиэдзо не нравится – не выдавайте дочь замуж! Пусть идёт к купцу в хаори!

Дальше шли те же аргументы, что он обдумывал ранее. Масаэ уже не слушала. Она плакала о дочери. Какой же он отец! Плакала о муже. Он никогда не был таким жестоким. Но больше всего она плакала о себе. Слово «сметь» ранило её.

– Почему я не имею права?! – закричала она в истерике.

Гости украдкой радовались: теперь они могли называть её истеричкой.

– Успокойтесь! – Братья засуетились со счастливыми лицами.

Что подумали бы дочери, узнав, как ненавидят их мать? Они не поняли бы причин. А причина была проста: она слишком вознеслась, забыв, что её заслуга – лишь в помощи мужу разбогатеть. Он хотел заработать, а она – пользоваться этим. Разница мужских и женских амбиций.

Гонъэмон ударил её. Впервые за десять с лишним лет. Харумацу не смог сдержать улыбки.

– Если у тебя есть права, если Тиэдзо тебе не нравится, если мои братья тебе не нравятся – убирайся вон!

Масаэ задрожала. Её волосы, казалось, ещё сильнее всколыхнулись от перманента. Жена Дэмсабуро, знакомая с такими сценами, затаила дыхание, ожидая её реакции. Жена Итидзиро решила потратить весь день на утешение. Мужчины смотрели на Гонъэмона с уважением. Для Итидзиро, Дэмсабуро и Санкио это был вопрос братской любви.

Харумацу же подумал: «Вот это хозяин!». Он всегда негодовал, видя, как тот подчиняется жене.

Масаэ выбежала из комнаты с криками. Вскоре донеслись её слова, обращённые к дочерям:

– Слушайте! Ваш отец только что сказал мне… Вы все – девушки. После замужества вы будете бесправны. Я – ваш пример. Мне сказали уйти. Пойдёте со мной или останетесь?

Жена Дэмсабуро поразилась её хитрости. Она снова пожалела, что у неё нет детей.

Дочери, не зная, что ответить, вернулись с матерью в комнату.

Гонъэмона уже не было. Видимо, ему стало стыдно перед детьми, и он ушёл на прогулку.

Остальным пришлось разряжать обстановку. Слово взял старший, Итидзиро. Но он был молчалив. Жена тыкала его в бок, но тот погрузился в раздумья, подбирая слова.

Пять лет назад его арестовали за взятку при закупке металлолома. Гонъэмон и Санкио тоже были замешаны. Больше всех заработал именно Гонъэмон, поэтому они перепугались. Собирались у Дэмсабуро, обсуждая ситуацию всю ночь.

Говорили, что Итидзиро подвергают жестоким допросам. У него был выход – назвать их имена. Но он стиснул зубы: «У меня только одна дочь. У Гонъэмона – четыре. У Санкио – жена из хорошей семьи».

Он оправдал доверие. Выйдя из тюрьмы, сказал:

– Если уж делать плохое – делай один.

После этого они были у него в долгу. Когда Итидзиро наконец начал выражать сочувствие Масаэ, Дэмсабуро, не выдержав, перебил его.

Нужно ли передавать все его речи? В его доме раз в месяц случались скандалы с криками «Убирайся!». Жена научилась игнорировать это.

Первый раз он крикнул так уже через месяц после свадьбы. Но с тех пор прошло тринадцать лет.

Они поженились, когда ему было двадцать семь, а ей – восемнадцать. Тогда девушки выходили рано. Говорили, что девятнадцать – несчастливое число, поэтому женились в восемнадцать. А многие и в семнадцать.

Он и сам в шестнадцать лет уже не раз спал с женщиной.

Разговор затянулся. Напряжение потихоньку спадало. Но Масаэ не успокоилась. Гонъэмон – это не Дэмсабуро. Он никогда не говорил «Убирайся!» просто так.

Она долго говорила о его непоколебимой воле. Все почтительно слушали. Но в душе она тревожилась. Как он вернётся? Что скажет? Повторит ли?

К вечеру глава семьи вернулся. Масаэ демонстративно отвернулась, но, заметив морщинки у его глаз, не смогла скрыть облегчения.

– Я был в «Синсэкае», в «Десятисенном зале»! – весело сказал он.