Дуккха

Часть I

Глава I

Кровью вскормленные

– Пощади!

– Не могу. Кисас1.

– Знаю. Я не за себя… Он ни при чем, – мужчина кивнул в сторону мальчика лет десяти, испуганно озиравшегося вокруг. – Это касается только нас.

– Нет, не только. И ты это знаешь!

– Он совсем мальчишка.

– И я им был когда–то, пока ты не убил отца. Сегодня твой сын станет мужчиной. Придется.

– У него, кроме меня никого нет.

– И у меня не было. Ты!.. Ты отнял все. Тысячи улыбок, что были моим губам суждены. Ты утопил детство в чане с кислотой. Украл радужные цвета из моей жизни, покрасил в черный небо над головой. Ты посадил зерно мести внутри, которое двадцать лет, разрастаясь, кровило.

– Я знаю, о чем ты говоришь. Твой отец убил моего. И мое нутро полыхало. Мне тоже пришлось страдать. Как тебе, мне знакомы боль и злоба…

– Тогда ты знаешь, что ждет твоего сына. Пощадить, чтобы он жил?.. А у него получится? Жить то? Ты знаешь, что с ним будет после того, как я тебя убью. Тьма поглотит его разум, а сердце уже не сможет любить. Он продаст душу любому, кто поможет отомстить за тебя. Скажи, ты хочешь, чтобы сын жил в муках? Как мы?

– Нет. Не хочу. И…

– Я избавлю от бесконечных страданий, ядовитых мыслей, разрушающих чувств. Отправлю его туда, где нет отравы, взрастившей нас. Туда, где не властны законы людей. Где земля – всего лишь песчинка в пустыне. Там ему будет лучше.

– Прошу… – он осекся и опустил голову, пытаясь сохранить самообладание.

– Дитя отомстит, чтобы отец покоился с миром. Должен. Того требует честь. Велят воспитание, традиции. А иначе – позор! Даже если не захочет, не сможет сегодня, он никогда не забудет. Не простит. Не оставит попыток найти путь, который приведет ко мне. И завтра он явится, чтобы убить!.. Ты воздал за отца. Я мщу за своего. А он придет мстить за тебя… Кровь за кровь. Родственник всегда отомстит за семью. Так было, есть и будет. Но не со мной. Смерть всех сыновей из вашего рода остановит кровопролитие. Я положу этому конец.

– Убив твоего… – он запнулся, силясь прогнать поселившуюся в сердце скорбь от предстоящей утраты. Поборов чувства, продолжил. – Уже тогда я знал, что ты придешь. Я понимаю и принимаю твое возмездие. Но мое – не было омрачено твоей гибелью. И, если месть для тебя такая священная, какой должна быть, прошу, не тронь пацана.

Кандуу замолчал в раздумьях. Его старенький потертый ТТ, умеющий отправлять людей в упомянутые им места, был направлен на собеседника. Обремененный мыслями, он тяжело вздохнул. Всмотрелся в дрожавшего мальчишку, который еле сдерживал слезы, пытаясь сохранить хладнокровие и отсутствием духа не опозорить отца. Поразмыслив, посмотрел на просившего и кивнул в знак согласия с просьбой. Тот благодарно наклонил голову в ответ, схватил мальчика за руку и сказал: «Сын, никогда не забывай кто ты. Ты – сын Будана из могучего рода Будур! Будь храбр, живи честно, ничего не бойся!». После встал лицом к дулу пистолета, приподнял подбородок и выпятил грудь. Глубоко вдохнул и хотел что–то произнести, когда сын не удержался и всхлипнул: «Папа!». «Не смей! Не показывай им своих слез. Слышишь?!» – сурово бросил мужчина. Тот мотнул головой и, стараясь унять чувства, отер глаза рукавом. Отец, едва заметно улыбнулся и, приобняв, одобрительно потрепал сына по спине. Затем, шагнув в сторону, оставил потомка и выговорил: «لا اله الا الله محمد رسول الله»2.

Я не хотел, чтобы сын видел, как убивают отца. Поэтому встал позади мальчика, готовый увести подальше, когда будут высказаны последние слова и момент расправы настанет. Но разговор прервался внезапно. Кандуу кивнул в знак уважения и, поджав губы, выстрелил в сердце, едва из уст Будана прозвучала Шахада.

«Папа!» – вскрикнул мальчик и бросился к телу, безжизненно рухнувшему на пол. Опустился на колени, ладонями схватился за щеки, повернул голову и, вглядываясь в застывшие глаза, взывал: «Пап! Пап!.. Папа!», пытаясь воскресить отца. После тщетных попыток уткнулся лбом в окровавленную грудь и не совладал с чувствами. Рыдая, содрогался всем телом и, прерывисто дыша, похрипывал. С трудом успокоился и, не выпуская отца из объятий, долго не поднимал головы. А когда все же оторвался от груди усопшего, я устрашился. Мальчишка, что стоял, цепенея от страха, исчез. Лицо вспыхнуло злостью. Нос морщился, губы подергивались, оголяя зубы. А детские глаза источали ярость. Уставившись, он глядел исподлобья и не моргал, будто боялся потерять из виду убийцу. Казалось, у него помутился рассудок. Непривычно видеть ребенка, готового убивать. Я разрядил пистолет, а он все не сводил глаз с Кандуу, словно старался взглядом снять заживо скальп.

Кандуу подвинул стул, сел рядом с поверженным телом врага и прочитал молитву за упокой души. Закончив, встал и молча глядел на сына убитого. Тот сидел неподвижно. На окровавленном лице от слез успели нарисоваться две тоненькие линии, напоминая боевой окрас индейцев команчи. Ничто не вызывало его внутреннего напряжения. Лишь взгляд, взирающий сквозь кровь, говорил о клятве, которую мальчишка уже принес. Он смотрел на убийцу отца. Смотрел, чтобы запомнить.

Кандуу долго глядел, пытаясь найти подходящие слова и ими утешить мальчика, разбитого горем, прежде чем его взгляд потупился. Ничего не сказав, он решительно повернулся и пошел к воротам. Сделав три–четыре шага, он остановился, склонил голову. Затем поднял руки, вгляделся в них и плечи его задрожали. Он согнулся, будто от боли в груди и прикрыл правой ладонью глаза. Левой – держал заряженный пистолет. Обернулся и посмотрел на мальчика, который все также не сводил с него глаз. Несколько раз тяжело вздохнув, он подошел вплотную и приставил пистолет к его голове. Тот не шелохнулся и, будто не видел оружия, с ненавистью взирал исподлобья.

Лицо Кандуу исказилось от злости. Он сказал:

– Скажи, لا اله الا الله محمد رسول الله и я избавлю тебя…

– Стой! Ты не можешь, – вскричал я.

– Он – Будан! – крикнул Кандуу в ответ.

– Ты дал слово!

– Смотри! – он наклонился и, указывая на лицо мальчика, потряс пальцем. – Посмотри на него. Он уже отравлен.

Я взглянул на сына убитого. Он сидел и смотрел так, будто все в мире исчезло. Все, кроме убийцы отца.

– Все равно ты не можешь убить его. Нас привел закон чести, из которого родилось право на месть. Он не проливал кровь. И ты не тронешь его. Или, клянусь, у тебя нет чести!

Глаза Кандуу почти округлились, не вмещая нахлынувшую ярость. Оскорбленное нутро распирало грудь. Все тело напряглось и клонилось вперед, готовое ринуться в бой, чтобы в смертельной схватке отстоять свою честь и воздать за обиду. Он смотрел на меня и учащено дышал. Спустя минуту махнул рукой в мою сторону, отвернулся, схватился за темя и повалился на стул, стоявший рядом. Он понимал, что я прав. Зная, что не может лишить мальчика жизни, тер лоб пистолетом, мотал головой и что–то бормотал, пока не замер и через мгновение не воскликнул:

– Ты!.. Ты убей!

– А?! – оторопел я.

– Я требую по праву крови, в которой мои руки из–за тебя.

– Я здесь! Мой долг оплачен.

– Врешь!..

– Никто не станет больше никого убивать. С тобой я воздал за отца. С моей помощью ты отомстил за своего. Я рассчитался. В полной мере.

– Нет, не в полной. У Лиссана были телохранители. Я убил пятерых.

– Да, но Лиссана убил я.

– На моих руках кровь невинных людей, непричастных к твоей мести. Я знал, чем это может обернуться. Меня могли обвинить в братоубийствах и казнить с позором. Могли предать огню. Облить бензином и сжечь, понимаешь?! И уж точно я не хотел видеть сны с лицами убитых. Ты знаешь! Никто не хочет. Но с тяжелым сердцем я сделал это ради тебя, чтобы твой кисас состоялся. А когда помог отомстить, ты поклялся, что в долгу до тех пор, пока не буду удовлетворен кровью, что ты прольешь ради меня. Бог свидетель! Сколько крови ты пролил? Я спрашиваю, сколько? Нисколько! И в уплату я требую: убей его!

– Нет!!! Не буду!.. Не могу! Прошу, не проси. Только не об этом… Не поступай так со мной.

Я отвернулся.

Он молчал.

Сокрушаясь о том, что мне предстояло, я вспомнил день, когда мстил за отца. Тогда Кандуу не пришлось упрашивать. Он помог и поддержал меня. А после искренне скорбел, сожалея о моей утрате. До момента, пока месть не свершилась, я был сосредоточен. Мне было некогда проявлять эмоции. Мы перебили всех, кто стоял на пути. Я высказал все слова, что травили меня изнутри. Убийца испустил последний вздох, а я упал на колени и дал волю чувствам. До сих пор помню тяжесть руки Кандуу, которую он не убирал с моего плеча, пока я не совладал с душевной болью. Поистине, он помог достойно отомстить. Тогда–то в порыве нахлынувшей благодарности, я и дал клятву.

– Я знал твоего отца. Он отмщен и давно покоится с миром. Ему повезло не видеть, как ты позоришь свой род. Не держишь слова. Знай, нарушив законы чести, ты осквернишь память и его дух снова обретет смятение. Убей! Сделай это ради отца. Ради себя. Или, клянусь, у тебя нет чести!

Услышав последнее, я резко развернулся и направил на него пистолет. Он вздрогнул. Но через несколько секунд усмирил страх и громко произнес:

– Довольно! Ты не можешь отказать! И ты это знаешь. Убей его! И я, Бог свидетель, буду считать твой долг оплаченным, а клятву исполненной.

Меня злила уверенность Кандуу. Он не допускал возможности иного развития событий, будто заглянул в будущее и узнал наверняка, что по–другому быть не может, и я непременно поступлю, как он хочет. Держал себя так, словно властен волею заставить исполнить любые прихоти, даже те, на которые я не способен. Он не оставлял выбора, и я хотел убить его, думая, что будет легче выстрелить в него, чем в мальчишку. Но убить Кандуу означало предать отца. Воспитывая, он твердил: «Честь важна! Мужчины без нее нет и быть не может. Если не в силах за клятву ответить, за оскорбление воздать обидчику, правду отстоять, достоинство защитить – лучше умри!». Взращенный этой верой, согбенный под ношей священных стереотипов, возведенных в степень фанатизма, я не смог убить его, как и разглядеть истину и постоять за правду.

Думая об отце, я кивнул в знак согласия.

– Ну вот и отлично. Мужчина! – он подошел ко мне и хлопнул по плечу. – Я и не сомневался… Ну, давай! – сказав, подтолкнул меня в сторону смиренно ожидающего смерти, и добавил, – будь уверен, отец бы тобой гордился.

Я посмотрел на мальчика. Как под гипнозом, он все еще не отводил взгляда с Кандуу. Будто не понимал, что происходит. Не слышал крадущейся смерти, что с каждым словом врагов приближалась. Отказаться я не мог, но потакать кровожадности Кандуу, который жаждал увидеть, как последний представитель вражеского рода истечет кровью, оказалось выше моих сил. Подумал, если смогу умертвить, то только без посторонних. Подальше от самодовольного лица, облизывающегося предстоящим убиением. Решил избавиться от бремени клятвы на заднем дворе. И когда взял за шиворот и потащил, чтобы убить, мальчик зарычал, стал биться и царапаться. После неудачных попыток вырваться, он протянул руки в сторону, где лежало тело отца и жалобно простонал:

– Дайте схоронить!

Я остановился. Присел и, пожав ему предплечье, сказал:

– Не волнуйся, его предадут земле. Даю слово!

– Это должен сделать я, – возразил он.

– Родственники об этом позаботятся. Обязаны. Это их долг.

– У него, кроме меня никого… никого нет.

Голос его задрожал. Он старался сдержать чувства, но одна слезинка набралась размером с ягоду облепихи и предательски скатилась. Я смотрел и не видел мальчика. Поистине, это был мужчина. Я подумал: «Что же мы творим? Что за жизнь такая? И за что она делает нас сильными так рано?».

– Скорее! – крикнул Кандуу.

Глядя на мальчика, я промедлил с ответом минуту.

– Не здесь. Не сейчас.

– Почему?

– Он мне нужен. Поможет схоронить Будана. За одно и себе могилу выроет. Когда все сделает, убью его и закопаю рядом с отцом.

Я соврал, чтобы усыпить бдительность. Сам же планировал убить в дороге, до того, как доедем до кладбища. Мальчик прослезился. На моей памяти это был первый случай, когда слезы радости пролились в ответ на угрозы убить.

– Схоронить?! Что еще сделаем? Поминки на себя возьмем? Надгробную плиту за свой счет установим?

– Я дал слово.

– Кому?!

Я показал на мальчика.

– Его отец моего не хоронил. И я не стану. Я ему ничего не должен. А вот ты мне обещал. Так убей, исполни клятву и сохрани честь!

– Я убью! – злобно вскрикнул я. – Так, как считаю нужным!

Кандуу, покачав головой, отмахнулся.

– Ладно, делай как хочешь, а я не стану хоронить убийцу отца. Лучше бы скормил волкам или оставил тут гнить… Я не поеду, но помни, Бог свидетель! Сделай, как надо… Жалко не увижу, как прервется «могучий» род Будур. Ха–ха–ха!.. Ну, до встречи.

Он ушел. Но не прошло и минуты, как вернулся и, встав в дверях, прокричал:

– Уши! Хочу его уши! Принеси их, и я сочту клятву исполненной. Без них не поверю, что он мертв.

Глава II Возродись

Мальчик ехал молча. На вопросы не отвечал и не удостаивал взглядом. Губы безмолвно заклинали проклятья. Он неистово сжимал дверную ручку, и на нежном, еще детском лице, не знавшем невзгод, от напряжения выступили жевательные мышцы челюсти. Рыжие ресницы, усеянные маленькими каплями слез и серые глаза, обращенные к Богу с мольбой… С мольбой о том, чтобы он приютил семью.

Я ехал и думал, как бы половчее его убить. Так, чтобы не увидеть лица, искаженного муками… чтобы ночами не снился. А ведь он все слышал и знает, что едем его убивать. Почему не ревет? Не молит о пощаде? Не уговаривает отпустить? Не клянется забыть? Ковыряясь в памяти, вспоминая последние минуты людей, убитых мною, я не находил ответов.

Я остановил машину. Открыл капот. Велел ему принести камень и подпереть колесо. Он повиновался не сразу. Стоял и смотрел на меня, будто знал, что я задумал. Две крупные слезинки, словно чужие, скатились по его безучастному лицу. Я скомандовал еще раз. Он, не проронив ни слова, повернулся и побрел вдоль дороги. Шел твердой поступью, гордо, с поднятой головой. Я выждал момент и, когда он достиг расстояния, чтобы я не мучился, достал пистолет и прицелился. А он все не останавливался. «Кто же так ищет? Ни вниз, ни по сторонам не смотрит» – не успел спросить себя, он повернулся и, глядя на меня, застыл в ожидании. На детском лице увидел твердость духа, которой не встречал даже у мужчин перед смертью. Он взирал с дерзостью, приподняв подбородок, выпятив грудь, сжав кулаки и всем видом призывая: «Стреляй! Покончим с этим». Губы его шевелились, и я будто слышал: «Клянусь! Я отомщу».

Видит Бог, я прилагал усилия, чтобы выстрелить, но палец онемел и отказывался слушаться. Я опустил пистолет. Сделал два глубоких вдоха. И прицелился снова, готовый нажать на курок. Но рука задрожала, словно кто–то невидимый стал мешать. «Отец?» – пронеслось в голове. «Его или мой?» – подумалось мне.

Я вспомнил день, когда впервые сел верхом. Отец гордо тряс кулаком в воздухе, соседи нарекали молодцом, хлопали в ладоши. А ослик отдалял меня от них, унося по дороге. Повернул неожиданно и уронил наземь. Упав на спину, заплакал не от боли, а скорее от досады. Поднявшись, перепуганный, побежал в слезах к отцу, а он на встречу. Обняв, смеялся и успокаивал. Взял на руки и сказал: «Через это надо пройти. Чтобы вырасти сильным, ты должен научиться падать, а затем вставать». Когда он научил меня падать, его убили.

Мальчик не двигался в ожидании конца.

Я удалился за машину и присел на каменистую землю, прижавшись спиной к двери. Он не мог меня видеть. Учащенно дыша, слышал, как наяву: «Без чести мужчины быть не может!», «Не в силах за клятву ответить – лучше умри!», «Осквернишь память отца», «Опозоришь род», «Убей!», «Исполни…», «Сделай как надо», «Убей его!», «Нет чести», «Позор!», «Позор!!», «Позор!!!». Каждое слово, как оса, запертая в черепе, жалило в мозг.

Я положил перед собой пистолет. Обхватил голову и стал давить, пока руки не свело судорогами. Но мысли не оставили в покое. Всматриваясь в небо, изрек: «Зачем?! Зачем ты позволил мне дать эту клятву? Я не могу убить ребенка! Зачем ты выковал меня в чести? Теперь я должен… Я должен!..». Изведясь в безуспешных поисках ответа, не знал, как поступить, и не нашел ничего лучше, чем со всей силы стукнуть ладонью землю до боли в предплечье. Ударил так, будто она во всем виновата. В местах, на которые пришлись торчавшие камни, проступила кровь. Растёр ладонь, чтобы унять боль, а потом прикрыл ею лицо, прячась от света и обращаясь ко тьме. Надеялся, что она знает, подскажет. «Ты не должен. Никому. Ничего».

Я открыл глаза и увидел пистолет. Схватил и так быстро приставил ствол к виску, что ни одна мысль не успела проскользнуть. Когда почувствовал холодное дуло, я подумал об отце: «Если смотришь сейчас, прошу, отвернись».

Пошел дождь. Он разбавил собою и спрятал слезы отчаяния. Мне не было страшно, но подбородок и губы невольно дрожали. Я закрыл глаза и принажал на курок. Слышал, как натянулась и заскрипела пружина внутри ствола, когда в голове прозвучали слова Будана: «У него никого нет». Открыв глаза, я увидел мальчишку. Он стоял рядом и на протянутой ладони держал овальный, почти правильной формы камешек размером с урюк.

Глава III Буду́

Дождь усилился и причинял неудобства, осложняя погребение. Каменистая почва будто знала, при каких обстоятельствах погиб человек, и, считая их преступными, отказывалась принимать покойника.

Спустя два часа мы все же предали умершего земле.

Чтобы отсрочить предстоящий неизбежный разговор, натаскали камней больше, чем было нужно, и сложили их для обозначения могилы.

Я присел передохнуть. Он опустился рядом, касаясь локтем моей руки.

– Спасибо! – еле слышно сказал он.

Я посмотрел на него и, чувствуя вину, склонил голову, а про себя подумал: «Ты не должен… не можешь благодарить врага».

Мы молчали. Дождь перестал.

Я пытался собраться с мыслями, вспомнить уместные фразы, что помогут, если не прогнать, то ослабить боль и скорбь от потери близкого человека. Я должен был высказать то, что определит его дальнейшую судьбу. Склеит сломанное нутро, чтобы мальчик смог жить дальше. Теребил в руках камешек с горошину, будто он мог помочь. Когда ничего не получилось, запустил с такой силой и злостью, словно это он отнял слова.

Дул холодный ветер. Я продрог и хотел скорее покончить с сентиментальностью.

– Послушай, – начал я. – Я не умею красиво говорить. За все сказанное нужно платить. Мне нечем. Да и слова вряд ли помогут… Твое несчастье, что я не могу убить тебя… Ты свободен. Иди и не бойся…

– Я не боюсь! – перебил он.

– Да… Не боишься… Если есть куда, ты можешь идти. Я не стану удерживать.

Он посмотрел по сторонам, опустил голову и стал ковырять пальцем землю, прежде чем ответил:

– Некуда.

После недолгого затишья я продолжил:

– Знай, пока ты дышишь, Кандуу не успокоится. Станет искать из страха за свою жизнь. А когда найдет…

– Что будет с тобой?

– То же самое.

– Помоги мне. Помоги убить его. Отомстить за отца. И я клянусь…

– Стой! Не клянись, не надо. Не обрекай себя на то, чего сделать не сможешь.

– Я смогу!

– Забудь! Не губи себя. Оставь Богу. Иногда он вершит справедливость… Послушай, в жизни есть много вещей, ради которых стоит отказаться от мести. Даже священной. И ты с лихвой насладишься ими, если отпустишь прошлое.

– Я не могу. И…

– Тогда иди! – вскочив, крикнул я. – Иди! Иди и умри! А я не хочу на это смотреть. Я отказываюсь! Отказываюсь, слышишь?! Больше не хочу видеть кровь. Больше не хочу думать об этом. Не могу больше. Не могу.

Со всей силы швырнул пистолет ввысь и ринулся к машине. Но, сделав несколько шагов, остановился. Простоял с минуту, а затем, не оборачиваясь, сказал:

– Я могу спрятать тебя.

Услышав шаги, повернулся. В двух метрах, с моим пистолетом в руках он целился мне в живот. Я медленно подошел, уткнувшись в ствол. Опустился перед ним на колени. Схватил и осторожно приподнял его руку, наводя пистолет себе в лоб. Затем сказал:

– Не хочу мучиться.

Он задержал дыхание, сжал губы и, вытянув руку, закрыл глаза. А когда выдохнул, рука его повисла, будто сломанная, и не в силах удержать, он выронил пистолет. Заплакав, сказал: «Прости». А я подумал: «Ты не должен… не можешь просить прощения у врага».

– Спрячь меня, прошу, – выдавил он, отирая глаза.

– Это правильное решение, – произнес я, положив руку ему на плечо.

Он совладал с чувствами не сразу. Когда успокоился, я сказал:

– Теперь сделаем так, чтобы тебя забыли. Навсегда.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Тащи камни. Похороним тебя.

Мы соорудили рядом с могилой отца еще одну – маленькую. Прочитали молитвы, и я оставил мальчика наедине. Прощаясь, он долго стоял, склонив голову. А потом задрожал и, припав телом, обхватил камни руками, словно пытался обнять отца напоследок. Поцеловав большой камень у изголовья могилы, поднялся и, не оборачиваясь, покинул кладбище.

Уже в пути я спросил его:

– Как тебя зовут?

– Буду́… Буду́, сын Будана из могучего рода Будур!

– Я Йэрю, сын Йюру из великого рода Йэру.

Глава IV Плоть

Я точно знал, куда мы поедем после – на север. Но прежде нужно было убедить Кандуу, что мальчик мертв и ему не о чем волноваться. Усыпить бдительность, чтобы не оглядываться самим.

Взять Буду́ с собой я не мог, как и приютить у себя. Дома было опасно – соседи. Даже зная, что ему грозит смерть, если кто прослышит, все равно бы разболтали. Думая, куда бы спрятать Буду́, вспомнил о саманном домике деда у подножья горы Мондур.

Дед работал чабаном. Большую часть времени года проводил в горах и спускался в село, только чтобы перезимовать. Тяготы своей профессии переносил с трудом. Часто болел из–за сильных ветров на пастбищах. И, желая сберечь здоровье, решил построить дом. Два года возводил. Один. А когда управился, его уволили. Новый работник, молодой чабан, счел пастбища негодными и нашел другие места, на которых и по сей день пасется скот. Дед же до последнего так и не смог привыкнуть к жизни в селе и каждый год с нетерпением ждал окончания зимы, чтобы вернуться в дом у подножья горы.

Верхом путь из села занимал сутки. Раз в месяц мы с отцом навещали деда. А в один из дней нашли мертвым. Тело, порванное дробью, и записка: «Таджибай». Мы похоронили его в пятнадцати метрах от дома. Я остался охранять пожитки, а отец, одержимый местью, отправился искать убийцу. Через два дня вернулся. Мы заперли дверь, прибили окна гвоздями и больше не приезжали в эти места.

Близился полдень, когда я прочитал молитву над могилой деда и вошел в дом. Там, по середине комнаты стоял Буду́ и смотрел на высохшее, побледневшее пятно от крови на серой простыне.

– Это было давно.

Он обернулся. И спросил:

– Отца?

– Деда.

Нахмурив брови, едва заметно покачал головой. Снова уставился на постель и задумался.

– Не волнуйся, мы здесь не останемся.

– Уедем?

– Когда вернусь.

– Куда?

– Далеко отсюда… Увидишь, там лучше.

Буду́ недоверчиво взглянул на меня и, отвернувшись, уставился в окно.

– Мне надо ехать. Никуда не выходи. Сиди тихо.

Он кивнул.

Я вышел из дома. Сел в машину и отправился к Кандуу. По дороге мысленно проговаривал предстоящий диалог и обдумывал слова, стараясь выбрать наиболее подходящие, чтобы убедить его. Проехав четверть пути, вспомнил про ухо, которое Кандуу потребовал в качестве доказательства смерти мальчика. Остановившись у обочины, уткнулся лбом в рулевое колесо и думал, что делать с его прихотью. Слишком хорошо зная Кандуу, я понимал: без уха он не поверит в смерть Буду́. Не придумав ничего толкового, развернулся и поехал обратно. Лишь приблизившись к дому, кровь подступила, заставляя сердце учащенно биться, и я понял, что у меня нет слов, умеющих уговорить десятилетнего мальчика отдать свое ухо.

Переминаясь, я долго топтал траву, вглядывался в голубое небо, синее море, тер лоб, глаза, хватался за голову в надежде, что нужное решение осенит. Но свет не пролился. Сокрушаясь в измышлениях, задался вопросом: «Даже если согласится, смогу ли я отрезать?». В голове стали, ежеминутно меняясь, возникать картины предстоящего, мерещиться жестокие сцены насилия над мальчиком. Мысли путались, пока все не перемешалось и не усложнилось окончательно.

Не пришлось бы мучиться беспорядочными думами, бесполезно тратить время и силы на поиск ответов, если бы я знал о его мужестве, которое, подобно айсбергу, большей частью было сокрыто от глаз. Но я не знал. И ждал, что он обернется тасманским дьяволом, будет драться до последнего издыхания с целью сохранить ухо. Полагал услышать едкие речи, преисполненные проклятиями в адрес всех, кто причастен. Готовился к жгучим монологам, в которых станет декламировать: «Ни один из сыновей могучего рода Будур никогда не позволял никому ничего отрезать. И я не дам!». А излив слова, заплачет, упадет на колени, взмолится и попросит не разделывать его, не забирать уха. Начнет уговаривать и уповать на важность, необходимость органа. В красках опишет и клятвенно заверит, что не сможет без него жить. А когда увидит нож, будет вопить, убегать и отчаянно сопротивляться, не давая отнять ухо.