Египтянин. Исторический роман

Глава первая

Школа

Бог солнца Амон – Ра щедро одаривал своих подданных теплом. Но люди не спешили радоваться: искали укрытие в тени от его жарких объятий. Жизнь в деревне замерла. Раскалённый воздух дрожал над землёй, создавая иллюзорность действительности, при каждом дуновении ветерка казалось – вот-вот вместе с пылью на воздух поднимется и деревня. Со строениями, людьми. Подобно облаку унесётся в неведомые края. Но стоило вдохнуть прогорклый запах пива, доносящийся из каждого двора, пройти по узким извилистым улочкам, местами упирающихся в захламлённые тупики, пропитанные смрадом нечистот и протухших овощей – сказка превращалась в быль.

В центре деревни среди однообразных глиняных жилищ зелёным островком высился навес. Его крыша из пальмовых ветвей примыкала к глинобитному зданию – храму Сетха, бога войны. То была – школа.

…Египетские чиновники, в чьи обязанности входило: ставить на учёт новорожденных, снимать с учёта умерших от старости или болезни людей, учитывать поголовье скота, посещали поселения для бедноты с большой неохотой. Они делали свою работу спустя рукава – их отчеты обычно имели мало общего с действительностью. Тогда фараон распорядился открыть в поселениях при храмах начальные школы для детей простолюдинов, дабы в дальнейшем они выполняли работу, не требующую больших знаний. В случае недобросовестного отношения к своим обязанностям писца ждало суровое наказание. Таким образом, канцелярия храмового хозяйства стала получать достоверные данные о количестве работоспособного населения, облагаемого налогами. Чиновники теперь знали: на что они могут рассчитывать при наборе рабочего люда для строительных работ, для сбора урожая, рытья канала.

…Под навесом жужжала запутавшаяся в паутине муха. Учитель, старый семит, заложив руки с тростью за спину, прохаживался между рядами учеников разных возрастов, скрестивших ноги на циновках. Нос крючком, длинная морщинистая шея, торчащая из широкого ворота балахона. Черепаха. Ни дать, ни взять – черепаха.

Моше, худой лопоухий мальчик лет десяти с гладко выбритой головой сидел в окружении таких же стриженных наголо мальчишек. Остро заточенной палочкой он старательно выцарапывал иероглифы на остраконе1. За время учёбы мальчик уяснил: на уроках сидеть надо тихо, открывать рот тогда, когда об этом просит наставник. Если это было не так, Шамма – писарь нещадно лупил нарушителя по спине тростью, приговаривая: «Дитя несёт ухо на спине. Чем чаще его бьёшь, тем больше он „слышит“». Иногда доставалось и непоседливому Моше. Всякий раз, не выдержав экзекуции, размазывая по лицу слезы, мальчик убегал домой с твёрдым убеждением никогда не возвращаться в школу. Но каждый раз мать приводила его обратно. Кара была разумной женщиной, понимала – от учителя зависит дальнейшая судьба её мальчика. Просила прощения за своего непутёвого сына. Шамма благосклонно впускал беглеца в класс…

Мальчик выводил иероглифы на известковой пластине. Но его мысли – облака витали далеко за пределами деревни – над Дельтой Священного Нила. С превеликим удовольствием он сейчас присоединился бы к старшему брату Аарону, помогавшему отцу пасти скот городской знати на заливных лугах. Ему хотелось вдыхать полной грудью свежий ветер Великого моря, а не корпеть над ненавистными закорючками в душном классе. Единственный раз отец брал его с собой на дальнее пастбище. Это случилось, когда Моше было семь лет. Он тогда жестоко простыл, мать с отцом с превеликим трудом вырвали его из когтей смерти. Мальчик только начал выздоравливать, был ещё совсем слаб, когда родители решили, что ему будет полезно подышать свежим морским воздухом. И на самом деле – там он быстро пошёл на поправку. Моше впоследствии не раз погружался в счастливые воспоминания о проведённых в Дельте днях. Вот и сейчас перед его глазами стоял не бритый затылок одноклассника, а череда картинок с того памятного события. Вот они с братом, смастерив нехитрые снасти, рыбачат на протоке. Или, раскинув силки и затаив дыхание в камышах, охотятся на уток. Как наяву Моше видит: на закате дня возле небольшого озерца тлеет костёр, отец запекает на углях рыбу. Братья, перебивая друг друга и заливаясь весёлым смехом, изображают: то утку, то рыбу, то самих себя в смешных ситуациях. Покончив с вечерней трапезой, они идут на ночлег в шалаш из тростника. Но ещё долго раздаётся их смех над сочными лугами, прежде чем утихнуть в ночи…

Мальчик очнулся от воспоминаний, почувствовав на себе чей – то взгляд. Не поднимая головы, скосил глаза направо. Так и есть – за ним наблюдает Элишева, единственная девочка в их школе. Белоснежная накидка, перехваченная узким пояском на талии, резко контрастировала с её смуглой кожей, перламутровый ободок удерживал зачесанные назад густые волосы до плеч. Паренек и раньше не раз ловил на себе её взор, приводящий его в замешательство. Во время совместных игр старался больней ударить Элишеву – мстил за свой стыд. Но она никогда не плакала. Лишь в её глазах, наполненных слезами, стоял немой вопрос: – «За что?». В такие моменты Моше готов был провалиться сквозь землю. Не мог понять: почему его охватывает волнение, удушливая волна подкатывает к горлу и не даёт дышать ему полной грудью. В свои десять лет он ещё не знал, что эти чувства взрослые называют – «любовью»…

– На сегодня хватит, – нарушил тишину скрипучий голос учителя. – Не поленитесь дома повторить пройденный материал.

– Приди ко мне, Тот – священный ибис. Приди ко мне, направь меня, сделай меня умелым в твоём искусстве, ибо твоё искусство – самое прекрасное. Ведомо каждому: кто владеет им в совершенстве, становится вельможей…, – хором затянули ученики молитву, которой они начинали и заканчивали учебный день.

– С завтрашнего дня мы начнём изучать иератику2, – завершил урок учитель. – Все свободны.

Шамма – писарь скрылся за дверью в храм. Воспитанники сложили менхеды3 в сумки и, тихо переговариваясь между собой, отправились по домам. Моше вышел из-под навеса в числе последних. Датан и Авнан, два закадычных друга, шли перед ним, о чём – то перешептывались, хитро озираясь. «Наверняка, что – то замышляют» – успел подумать Моше, прежде чем одноклассники подбежали к Элишеве, сорвали с её головы дужку. Они забавлялись, перекидывая ободок друг другу и громко смеясь над девочкой, мечущейся между ними в тщетных попытках вернуть свою вещь. Моше, не раздумывая, подскочил к Датану и, что есть силы, ударил его кулаком в подбородок. Тот опрокинулся на спину, мгновение соображал – что случилось, недоумённо оглядываясь, опомнившись, набросился на обидчика. Вокруг мгновенно образовалась толпа. Мальчишки подзадоривали драчунов. Те изо всех сил колошматили друг друга, не замечая никого и ничего вокруг. Датану удалось свалить обидчика с ног. Сцепившись, клубком покатились по песку. Авнан бегал вокруг них, норовя ударить ногой Моше. Неожиданно кто-то схватил его за ухо и отшвырнул в сторону. Драчун кубарем покатился по земле. То был – учитель. С помощью трости наставник разнял мальчишек. Тяжело дыша, те встали подле него, исподлобья глядя друг на друга. В пылу драки у Датана слетела набедренная повязка.

– Силу девать некуда? – строго возвышался над мальчишками Шамма. – Тоже мне, герои, вдвоём на одного. Ну-ка, миритесь!

Драчуны нехотя заключили друг друга в объятия. Учитель удовлетворённо хмыкнул под нос. Заложив руки за спину, удалился в сторону храма. Авнан, держась за пострадавшее ухо, с виноватым видом протянул другу его набедренную повязку.

Девочка подала своему заступнику сумку, вместе направились к его дому. Мальчик, наблюдая завистливые взгляды одноклассников, со страдальческим выражением лица старательно хромал, обняв свободной рукой Элишеву за плечи. Внутри же него всё клокотало от счастья. Это он – Моше, завоевал в честном бою единственную девочку в их школе! Смотрите и завидуйте, вы – сопляки!

Всю дорогу они шли, не проронив ни слова. Приблизившись к жилищу, девочка чмокнула его в щёку, и, видимо, испугавшись этого, быстро произнесла:

– Спасибо тебе, Моше.

Резко повернулась и побежала прочь.

– За что она тебя благодарит? – раздался голос со двора.

Только теперь Моше обнаружил старшую сестру.

– Почему моего братика целует красивая девочка? – спросила Мариам, вертя в руках бусы.

Когда Моше зашёл во двор, её игривое настроение как ветром сдуло. Набедренная повязка мальчика была порвана в нескольких местах. Под правым глазом проступил синяк. Содранная кожа коленей сочилась кровью.

– Мама, мама! Иди, посмотри! – закричала сестра. – Моше избили!

Из дома выскочила Кара, запричитала:

– Вай, вай! Кто изувечил моего сыночка? Кто посмел обидеть моего соколика? Вай, вай!

– Мама, не кричи, соседи услышат, – засмущался мальчик. – Подумаешь, подрался…

– А моего братика только что поцеловала девочка, – хитро усмехнулась сестра.

От такого вероломства Моше лишился дара речи. Краска стыда залила его лицо и шею.

Мать мгновенно успокоилась.

– Это кто же моей невесткой должна стать? – повернулась она к дочери. – Почему я не знаю?

– Элишева. Они учатся вместе. Наверное, Моше из-за неё пострадал, – продолжала смущать брата Мариам.

Мальчишка, незаметно для матери, показал кулак сестре. В ответ она показала ему язык. Кара строго посмотрела на дочь:

– Ябедничать нехорошо. Набери воды в тазик, надо промыть ссадины.

Глава вторая

Семья Моше

Дождавшись сменщиков, в посёлок вернулись Шуну с Аароном.

Глава семьи, покряхтывая, освободил осла от поклажи. Аарон, долговязый подросток с длинными волосами, подвязанными куском ткани, отвёл животное в сарай.

Шуну остался стоять посреди двора, почесывая чёрный подбородок, заросший многодневной щетиной. Голову его покрывал платок грязно – серого цвета, какой обретает вещь из-за долгой носки. От халата, прожженного в нескольких местах до дыр, исходил крепкий дух кострища. Такой же, как от холщовых мешков у его ног. Поверх мешков лежали несколько утиных тушек.

– Повезло. Тут неподалёку на канале наткнулись на выводок. Хорошо, с собой сеть была, – сверкнул Шуну зубами в улыбке на немой вопрос домочадцев. – Грейте воду, будет сегодня вам праздничный ужин! Да и ополоснуться с дороги не мешает.

Кара с Мариам загремели посудой…

Когда с улицы прибежал Моше, несколько тушек уже жарились на сковороде, источая манящий запах. Кое – как увернувшись от объятий отца, он уселся у его ног, принялся перебирать утиные перья, кучей наваленные на полу. «Подарю Элишеве – вот обрадуется!» – мечтал Моше, отбирая самые красивые.

Кара хотела скрыть от мужа случившееся с их сыном, но синяк под глазом Моше ещё не сошёл, и ей пришлось рассказать правду. Шуну не стал ругать сына.

– За что бился? – улыбнулся он, сидя на краю топчана, уперев руки в колени.

– Заступился за девочку, – как можно небрежней махнул рукой подросток, опасаясь дальнейших расспросов.

– Ну и молодец! Я за твою мать, до свадьбы, не одному нос разбил. Правда и мне доставалось. Но, ничего, как видишь – живой перед тобой сижу, – погладил по бритой голове сына Шуну, заговорщицки подмигнул жене.

Она, словно не расслышав, продолжала греметь посудой.

Шуну не соврал Моше. Узкая в кости, стройная и гибкая как антилопа, Кара разбила не одно юношеское сердце. Порой Шуну приходилось силой доказывать соперникам право провожать её до родительского дома.

– Ну и кто та красавица, ради которой мой сын пострадал?

– Дочка Аминадава, Элишева, – «обрела» слух жена.

– А что, хорошая девочка, и родители её – уважаемые люди. С её отцом мне не раз приходилось сталкиваться на Совете старейшин, – оценил выбор сына Шуну.

Моше застыдился. Яркий румянец залил щёки. Уши горели, словно их ошпарили кипятком.

– Хватит смущать сыночка, – пришла на выручку мать. —

Садитесь есть…

Солнце наполовину скрылось за горизонтом. Мужская часть семьи расположилась у стены жилища под навесом. Полулёжа на соломе и подсунув под бок валик, Шуну пил пиво через соломинку. Вполуха слушал разговор сыновей. Моше делился последними школьными новостями, чертил на песке иероглифы, показывая свои знания. Похвастался: на этой неделе они начали изучать жреческое письмо, которым пользуются египетские писцы. Скоро, если повезёт, его могут взять на работу учётчиком.

– Сынок, успеешь наработаться, – прервал его мечтания отец. – Шамма многому тебя научил, но хоть и всякий мастер на выучку берёт, да не всякий доучивает. Не для того я тебя отдал в школу, чтобы ты стал младшим помощником младшего учётчика.

Немного помолчав, продолжил:

– Не торопись: придёт срок – будет прок. На днях пойду в город, поговорю с братом. Пусть подыщет для тебя египетского учителя. Они много больше знают.

Моше загрустил. Ему не терпелось стать взрослым, а тут…

– Папа, какой египтянин возьмётся обучать Моше? Мы для них – евреи, – удивился Аарон, лицом похожий на отца – нос с горбинкой, взгляд исподлобья.

– Ну и что? Махайлаш учился у египетского судьи. Тот обучил его так, что сами египтяне считают за честь дружить с вашим дядей, – с гордостью за брата посмотрел Шуну. – Теперь он как настоящий египтянин – меняла в храме Маат.

– Папа, почему ты редко рассказываешь нам про дядю Сартакпая? – вспомнил Моше о другом брате отца. – Где он?

Прежде чем ответить, Шуну помолчал, что – то обдумывая.

– Он ушёл далеко – на восток. Как только фараон Неферхепрур покинул этот мир и отдался на милость Осириса, ваш дядя и ушёл. Сейчас я не смогу всё сказать. Подрастёте – узнаете.

Он закрыл глаза, погрузился в думы. Сыновья сидели тихо, не осмеливаясь беспокоить отца. Когда мать позвала их спать, на цыпочках пробрались мимо него.

…Когда фараон Аменхетеп IV, тронное имя – Неферхепрур, сменил имя на – Эхнатон (угодный Атону) и объявил о единобожии, Сартакпай всей душой прикипел к новой вере. Он не догадывался: фараон затеял реформы с одной целью – оттеснить потомственную знать, в том числе и жречество, от власти и источников богатства. Столицу из Уасет4 – гнездо старой знати, Эхнатон перенёс в только что построенный город Ахетатон на восточном берегу Священного Нила. Воздвиг грандиозный храм богу Атону – животворящей силе вселенной, создателю всего мира, животных и людей. Сартакпай не единожды посещал новую столицу, чтобы послушать проповедь из уст самого фараона. Лишившись государственной поддержки, храмы прежних богов начали приходить в упадок, или вовсе закрылись.

Их поселения ветер перемен не достиг. Сартакпай тщетно уговаривал соплеменников принять единобожие, как единственно правильную религию. Как поклонялись односельчане Маат5, Сетху или Бастет6, так и продолжили просить у них благословения.

После кончины Эхнатона его зять Сменхкара, наследовавший царский трон, восстановил почитание Амона и других богов с их духами.

Так Сартакпай поневоле прослыл «болтуном». Не выдержав насмешек, он погрузил нехитрый скарб в арбу, запряжённую ослом, с караваном отправился на восток.

Спустя несколько лет Сартакпай проведал братьев. Поведал, как после долгих скитаний по пескам Аравии он нашёл пристанище за Чёрмным7 морем у одного из мадиамских8 вождей, живущего со своим кланом у вади9. Глава семейства Иофор выдал свою младшую дочь за него. Сепфора, так звали его жену, родила Сартакпаю двоих сыновей.

… – Я слышала, ты хочешь отдать Моше на учёбу египтянину? Не навредит ли это нашему мальчику? – прервала

Кара воспоминания Шуну, присаживаясь напротив.

– Думай женщина, что говоришь, – угрюмо пробурчал Шуну.

Сел, долго смотрел в порожнюю кружку, прежде чем отставить её в сторону.

– Выучится на писца, станет уважаемым человеком, что ты в этом видишь плохого? – уже миролюбиво добавил он.

– Ты же знаешь, как египтяне к нам относятся, мало ли что может с ним случиться, – подперев кулаком щеку, скорбно покачала Кара головой.

Шуну снова надолго замолчал. Сквозь стены жилища слышались глухие голоса сыновей, изредка прерываемые смехом Мариам.

– Завтра же схожу в город к брату, посоветуюсь, – хлопнул себя по коленям Шуну. – Пойдём спать. Утро вечера – мудрей.

Глава третья

Шуну в Питоме

Питом – город запаса, словно мираж, возвышался над песками. Его высокие стены, облицованные обожженными на солнце глиняными сырцовыми блоками, украшала роспись. Местами в блоках проглядывали осколки морской раковины – это рабы недобросовестно отнеслись к своим обязанностям, плохо растолкли её в крошку для придания сырцу крепости. Фараон распорядился возвести город в стороне от Нила для защиты северо-восточных рубежей Египта от набегов азиатов. Основным же толчком для возникновения города послужило обнаружение на Синае богатых залежей меди. Рабы прорыли канал, соединивший Питом с одной из проток Нила. Были построены склады для провианта, мастерские и кузни, казарма для воинов. Следуя народной примете: «Где камыш – там и утки», Питом заселили чиновники, вельможи и жрецы с разных концов Египта. Они воздвигли особняки, некоторые в несколько этажей. За высокими оградами зажурчали фонтаны – дань моде. Стены жилищ украсили фрески со сценами из различных легенд.

Был полдень, когда Шуну вошёл в город через массивные ворота из ливанского кедра, обитые медными полосами. Два стражника – меджаи10, вооружённые копьями и мечами, пристально взглянули на него. Не обнаружив ничего

подозрительного (какая угроза могла исходить от «черноголового» в набедренной повязке с котомкой в руках), отвернулись, продолжили прерванный разговор.

Пройдя вдоль высокой стены, Шуну вышел на площадь, забитую многоголосой толпой. Знатные сановники в сопровождении жён и детей, одетые в тончайшие платья, чинно, насколько это позволяли суета и толчея базарной жизни, ступали вдоль торговых рядов. За хозяевами смиренно следовали рабы в набедренных повязках с опахалами в руках. Купцы в цветных халатах и головных уборах необычайных форм, непривычных для глаз местных жителей, завидев чиновников, склоняли головы. Крестьяне с корзинами в руках несмело предлагали овощи, зелень. Торговцы украшениями и амулетами наперебой расхваливали свой товар. На запястьях у них густо висели нити ожерелий из бус и драгоценных камней с застёжками в виде соколиных голов или жуков-скарабеев. Браслеты из золота, серебра были искусно инкрустированы полудрагоценными камнями и цветным стеклом. Детвора, словно птичья стая, носилась с одного конца базара на другой, вынуждая торговцев арбузами и дынями волноваться за свой товар, пирамидами сложенный на земле.

Внимание Шуну привлёк подросток в набедренной повязке. Он сидел на корточках в тени акации. Посматривая на толпу очерченными сурьмой нагловатыми глазками, катал по земле шарик из воска, поочерёдно прикрывая глиняными кружками: то правой рукой, то – левой, приговаривал:

– Кручу, верчу – обмануть судьбу хочу.

Вот к нему подошёл, судя по дорогим украшениям на шее и запястьях, зажиточный крестьянин в светлой накидке, в сандалиях из кожи. За ним раб вёл на привязи двух ослов, навьюченных корзинами из тростника. Было видно: господин бродит по базару в поисках нужного ему товара. На свою беду крестьянин услыхал голос проходимца и ради любопытства решил посмотреть: кто это хочет обмануть свою судьбу, и что он там крутит – вертит. В предвкушении зрелища вокруг них начала собираться толпа.

– Положишь шат11 – получишь два! Лишь надо угадать, где пусто – а где густо!

Крестьянин, молча, следил заплывшими глазками за ловкими движениями подростка, интуитивно чувствуя подвох. Но после того как очередной молодой человек удвоил свой капитал, крестьянин, отталкивая зевак, бросился делать ставки. Он не догадывался: парни, только что сорвавшие перед ним куш, помощники прохиндея.

Цафнат, так звали шулера, несколько раз дал выиграть крестьянину. Тот, от удовольствия сыпал остротами направо и налево. Его раскрасневшееся лицо сияло как начищенный таз. Цафнат понял – «добыча» созрела. Предложил увеличить ставку. Крестьянин, вытирая пот со лба, трясущимися от волнения руками выудил из кожаного мешочка горсть серебряных пластин, шлёпая пухлыми губами, отсчитал пять штук: половину дебена12, бережно положил у ног.

Узкие глаза Цафната хищно блеснули. Ловко катая шарик и приговаривая: «У меня как в храме – всё честно, без обмана», он словно убаюкивал внимание окружавших его зевак.

Шуну стоял рядом и увидел, как подросток незаметно для всех спрятал восковой шар в кулак. Крестьянин же, уверенный в своей зоркости и довольный собой, важно указал на одну из кружек. Шарика под ней не оказалось. Круглое и самодовольное лицо простака от изумления вытянулось, стало похожим на морду осла, стоящего за спиной хозяина. Подельники Цафната ловко оттеснили проигравшегося деревенщину в сторону, бросились делать ставки.

Шуну с улыбкой отвернулся и зашагал дальше. Путь его пролегал мимо палаток и навесов из широких полос ткани, натянутых на жерди. Под ними прятались от полуденного солнца мастеровой люд и торговцы различной мелочью. Брадобреи ловко орудовали остро заточенными бритвами, до блеска сбривая у клиентов вновь прорезавшуюся поросль на лице и голове. Подле на столиках стояли баночки с душистыми мазями для умащения. Рядом расположились продавцы набедренными повязками, накидками и платьями. Обувных дел мастера вовсю расхваливали свою продукцию. Хватали за руки проходящих мимо них зевак, показывали сандалии из тростника, кожи, коры пробкового дерева. В тени пальм и акаций сидели мастера по дереву, медники, горшечники. Разложили на циновках свой товар.

Пройдя торговые ряды, Шуну вышел к храму Маат. Возле входа стояли несколько менял. Они занимались обменом храмового добра на медь и серебро. В ход шли вино, хлеб, остатки жертвенных животных: головы, ноги, хребты и куски мяса. К ним время от времени подходили базарные торговцы. Отсчитав звонкий металл, терпеливо ожидали посыльных. Возле менял на ступеньках перед низкими столиками сидели писцы. За несколько шатов меди безграмотным горожанам и крестьянам они на кусках папируса записывали тексты прошений. Сквозь каменный свод во внутренний двор храма заходили паломники, где передавали жертвенные подношения культовым служащим. Перед статуей богини Маат вставали на колени, в почтении склоняли голову, держа ладони поднятых рук раскрытыми, молились…

Не обнаружив брата, Шуну пересёк базарную площадь, свернул на узкую улочку, решительным шагом двинулся вглубь города. Он остановился перед дверью в глинобитной стене. Удостоверившись, что не заперто, вошёл…

За низким столиком со снедью напротив друг друга, скрестив ноги на выделанных овечьих шкурах, сидели Шуну и Махайлаш. Сбритые брови и лысая голова, прямой нос, подведённые сурьмой глаза делали старшего брата похожим на египтянина. Шуну же чёрными волнистыми волосами до плеч, подвязанными через лоб бечёвкой, походил на шардана13, только что сошедшего с барка на берег. Со стороны никто не догадался бы, что разговаривают родные братья. Возле Махайлаша на утрамбованном глиняном полу стоял кувшин с вином. По раскрасневшимся лицам мужчин было видно: сидят они давно и высокие кружки на столе осушались не единожды.