Фара. Путь вожака
- -
- 100%
- +
Ирина, наблюдавшая за всей сценой, тихо выдохнула, словно выпуская воздух, который держала в лёгких всё это время.
— Он… словно пешкует свою прошлую жизнь, чтобы играть в более крупную игру здесь. Отдаёт одно, чтобы получить всё.
Майор взял записку, ещё раз взглянул на плотно сложенную бумагу, таившую в себе ключ к лояльности его нового самого ценного сотрудника.
— Нет, — поправил он её, его голос был глухим и задумчивым. — Он не пешкует. Он страхует. И это делает его ещё более ценным и опасным. У человека, которому есть что терять, всегда есть уязвимое место. Но и мотивация у него куда выше, чем у простого наёмника, воющего на луну за пайку.
Он аккуратно положил записку в ящик стола, будто прятал не бумагу, а живую, бьющуюся улику.
— Готовь контракт. И подбери людей для первого каравана. Самых дисциплинированных. Тех, у кого язык пришит к гортани, а глаза видят только то, что им показывают.
Так и прошли несколько дней. Пока караван, гружённый щедрыми дарами Бухты — а Майор явно не скупился, желая показать свою серьёзность и размах, — уходил в неизвестность, Салем приступил к формированию своей команды. Майор предоставил ему на выбор несколько кандидатов, и Салем, после коротких, но ёмких испытаний, остановился на троих. Он искал не просто солдат, он искал глину, из которой можно было вылепить нечто большее.
Тихий был первым и очевидным выбором. Испытание в выработке показало его слабость перед ментальными атаками, но также и дисциплину, способность подчиняться в критический момент, когда собственный разум кричит о бунте. Его нужно было закалить, сделать устойчивее, превратить хрупкий камыш в стальную пружину.
Вторым стал коренастый, молчаливый детина по имени Лёня. Силачи всегда были на вес золота для переноски грузов, оборудования лагерей и в ближнем бою. Лёня был слегка глуповат, вопросы понимал не с первого раза, но физически совершенен — вынослив, как лось, и силён, как медведь. Идеальная тасковая сила, живое орудие, которое нужно было правильно направить.
Третьей была она — Лера. Рыжая, веснушчатая, с острым, как бритва, взглядом зелёных глаз. Ей было лет двадцать, и мысль о том, что она ровесница Ники, на секунду болезненно кольнула Салема где-то глубоко внутри, как игла, забытая в старой ране. Но в отличие от Ники, в Лере не было и тени уязвимости. Она была продуктом нового мира — худощавая, жилистая, с движениями дикой кошки, всегда готовой к прыжку. Как выяснилось, она уже год участвовала в разведвыходах и была одним из лучших следопытов Бухты, с феноменальным чутьём на местность и врождённым талантом к выживанию, который не затуманивался учебниками.
Караван уехал, и на душе у Салема снова заскребли кошки. Примут ли? Поймёт ли Лев его молчаливый жест? Не воспримут ли это как подачку или, что хуже, как знак того, что он куплен и теперь работает на других? Он гнал эти мысли прочь, как назойливых мух. Дело было сделано. Мост был сожжён, и теперь он стоял на новом берегу. Его задачей было сделать так, чтобы его цена для Бухты росла с каждым днём, как вода во время прилива.
Он договорился с Майором на неделю интенсивной подготовки перед первой совместной вылазкой. И вот, на заброшенном тренировочном полигоне на окраине Бухты, среди ржавых скелетов машин и полуразрушенных стен, он приступил к обучению. Воздух здесь пах пылью, железом и маслом.
— С сегодняшнего дня вы — не просто бойцы. Вы — мои глаза, уши и руки за стеной, — начал Салем, обводя взглядом свою маленькую группу.
Тихий смотрел с подобострастным вниманием, Лёня — с туповатым усердием, Лера — с холодной, оценивающей критичностью, будто взвешивала на невидимых весах и его слова, и его самого.
— Здесь вас учили стрелять и слушаться. Я научу вас думать и чувствовать этот мир. Иначе вы умрёте, как те трое в выработке. Ваши кости станут ещё одним предупреждением для тех, кто считает, что против зон достаточно одной лишь храбрости.
Первый день был посвящён не стрельбе, а тишине. Он заставил их часами лежать в засаде, учась различать естественные звуки леса — шелест листьев, крик птицы, стрекот насекомых — и те, что издавали люди или проявления зон — подозрительный щелчок, приглушённый шаг, необъяснимый шёпот. Лера схватывала на лету, её уши, казалось, улавливали саму тишину и разбирали её на составные части. Лёня с трудом, но упорно терпел, его массивное тело затекало, но он не издавал ни звука. Тихий потел от напряжения, его пальцы впивались в землю, но он молчал, подавляя дрожь.
— Ты, силач, — обратился Салем к Лёне, когда тот пошевелился, услышав пролетающую птицу. — Твоё тело — твой главный инструмент. Но если ты не научишься управлять им в полной тишине, оно станет твоим гробом. Движение — это звук. Звук — это смерть. Запомни это, как своё имя.
Второй день — ориентирование. Но не по картам, а по солнцу, мху, форме крон деревьев. Салем завязывал им глаза, раскручивал и приказывал определить стороны света. Лера почти всегда оказывалась права, её внутренний компас, казалось, был вшит в плоть. Салем ловил на себе её взгляд — в нём читался не страх, а азарт, холодный огонь охотника. Ей нравилась эта игра на выживание, этот танец на лезвии.
— Ты, рыжая, хороша, — как-то раз сказал он ей, когда они вдвоём проверяли периметр, и их тени, длинные и призрачные, тянулись за ними по земле. — Но не зазнавайся. Уверенность губит. Она ослепляет.
— Я не уверена, — парировала Лера, не глядя на него, всматриваясь в линию горизонта, где небо встречалось с зубчатым гребнем разрушенных зданий. — Я просто знаю. Чувствую.
Эта фраза заставила Салема насторожиться. Было ли это просто метафорой, бравадой, или за этим скрывалось нечто большее, какая-то природная чувствительность, подобная той, что была у Ани? Он отложил это наблюдение в копилку, в тот уголок сознания, где хранились все странные и пока необъяснимые факты.
К вечеру третьего дня он учил их проходить условную «зону» — участок полигона, заставленный ловушками и маркерами, где нужно было двигаться след в след, как тогда с Тихим, превратившись в единый, дышащий организм. Лера шла первой, безошибочно находя путь, её тело читало невидимые знаки, как слепой читает азбуку Брайля. Лёня, идущий за ней, хоть и был осторожен, но своим весом пару раз чуть не выдал их, его тяжёлая поступь заставляла звенеть щебень. Тихий, замыкающий, нервно озирался, его вновь начали донимать призраки прошлого опыта, тени, ползущие из-за ржавых бочек.
— Тихий! — резко окликнул его Салем, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Они сзади?
— Н-нет… — голос Тихого дрогнул.
— Значит, смотри вперёд! Туда, куда идёшь, а не откуда пришёл! Прошлое уже мертво. Оно не догонит, если ты не обернёшься. Беспокоиться надо о живых — о тех, кто идёт впереди тебя. Об их спинах, а не о своих страхах.
Тихий кивнул, сглотнул комок в горле и уставился в спину Лёне, заставляя себя дышать ровнее, в такт шагам. Он боролся, и сама эта борьба была маленькой победой.
Салем наблюдал за ними, и впервые за долгое время в его душе, рядом с вечной, как шрам, тревогой за «Фару», шевельнулось нечто похожее на профессиональную гордость. Из этого сырья, этого неотёсанного камня, можно было что-то сделать. Они были его первым вкладом не только в оборону Бухты, но и в создание инструмента, который в будущем мог стать ключом к установлению связи между двумя его мирами. Но до этого было ещё далеко, как до горизонта в туманный день. Впереди была первая боевая вылазка, которая и должна была стать настоящим экзаменом, суровой проверкой не только их навыков, но и той хрупкой связи, что начала зарождаться между ними в тишине тренировочного поля.
Книга 2. Глава 7. Первый караван
На «Фаре» царило привычное утреннее спокойствие, хрупкое, как тонкая плёнка льда на луже. Его нарушали лишь разрозненные голоса людей, занятых своими делами, да скрип колодца — звуки, сливавшиеся в ленивую, сонную симфонию будней. Николай, возившийся с двигателем в прохладном полумраке сарая, где пахло машинным маслом и старым деревом, первым заметил пыль на дороге. Она поднималась медленным, зловещим облаком, будто дым от далёкого пожара. Он прикрыл рукой глаза от низкого, колючего солнца и присмотрелся. Не одна машина — грузовик с открытым кузовом, а впереди него, точно разведчик, — тёмный, пыльный внедорожник. Сердце ёкнуло, упав куда-то в пустоту. Он бросил гаечный ключ, который со звоном отскочил от бетонного пола, и побежал к главному зданию, крича на ходу, и его голос, срывающийся от напряжения, резал утренний воздух, как стекло:
— Лев! С дороги! Идут!
Тревога, подобно электрическому разряду, подняла всех на ноги. Тишина лопнула, рассыпавшись осколками суеты. Лев выкатился из-за стойки, точно медведь из берлоги, на ходу хватая свой помповый «Вепрь», холодная сталь которого была продолжением его крепких рук.
— Все на первый этаж! Не высовываться! Павел, на вышку, прикрой! — его бас, подобный подземному гулу, пророкотал по всему дому, наводя порядок в зарождающейся панике, сминая её грубой силой.
Люди заняли оборону с отлаженной, горькой практикой. Из окон, точно щетина, торчали стволы. Павел, лёгкий и цепкий, как горная кошка, устроился на крыше со своей СВД; холодный глаз прицела ловил приближающуюся колонну, выхватывая детали: пыльные стёкла, неспешную скорость. Колонна остановилась в сотне метров от ворот, замерев, подобно хищнику перед прыжком. Двери внедорожника открылись, и оттуда вышел крупный, спокойного вида мужчина в практичной, лишённой каких-либо украшений форме. Движения его были выверены и экономны. Он аккуратно, почти бережно, положил свой автомат на капот, и этот жест был яснее любых слов, и, подняв пустые ладони, пошёл по направлению к «Фаре» неторопливым, уверенным шагом человека, несущего не угрозу, но весть.
— Стой! Дальше ни шагу! — крикнул Лев, выглянув из-за косяка двери, и его голос прозвучал как удар топора по дереву. — Чего надо?
Незнакомец остановился, врос в землю.
— Меня зовут Семён. Мне нужен Лев. У меня для него послание.
В зале за спиной Льва прошёл взволнованный шёпот, похожий на шелест сухих листьев перед бурей. Лев нахмурился, мысленно прокручивая варианты, как замки в связке. От кого? Ответ пришёл сам собой — холодный и щемящий, будто лезвие ножа под ребро. От Салема.
— Я выхожу! И чтоб ты оставался на месте! — рявкнул Лев.
Он вышел, держа «Вепрь» наготове, но стволом в землю, будто сея смерть, которая не должна была взойти. Он чувствовал на себе незримое прикосновение прицела Павла, ведь знал, что тот, точно ангел-хранитель со снайперской винтовкой, прикрывает его спину.
Семён стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Когда Лев подошёл на расстояние нескольких шагов, он молча, без лишних движений, протянул сложенный листок бумаги, пожелтевший на сгибах. Лев взял его, не сводя с незнакомца глаз, пытаясь прочитать в них хоть что-то, и отошёл чуть в сторону, на шаг, который отделял его от своих.
Глаза бегали по строчкам, написанным знакомым, твёрдым, угловатым почерком — почерком человека, привыкшего доверять больше цифрам и фактам, чем словам. Лицо Льва сначала выразило недоумение, потом на нём проплыла что-то вроде гримасы, сложной смеси обиды и горького понимания, будто он разгадал мучительную загадку, ответ на которую принёс больше боли, чем облегчения. Он дочитал, сунул записку в карман, словно засовывая в ножны обнажённый клинок, и крикнул, не оборачиваясь, голосом, в котором всё ещё боролись напряжение и странное облегчение:
— Павел! Всё в порядке! Свои!
Затем он жестом, широким и немного усталым, показал Семёну на ворота.
— Давай заезжай туда. Сейчас наши выйдут, помогут разгрузиться.
Семён покачал головой, движение было точным и лишённым дискуссии.
— Не нужно. Мы сами всё сделаем. Такой приказ.
Он махнул рукой — короткий, отточенный жест командира. Грузовик, урча, словно послушный зверь, медленно подъехал задом к воротам. Из кузова спрыгнули несколько человек в одинаковой форме. Они работали молча и слаженно, будто части одного механизма, быстро передавая друг другу ящики и мешки, складывая их аккуратной, возрастающей горкой внутри двора. Фаровцы, выглядывая из окон и из-за дверей, наблюдали за этим с немым изумлением, словно видели ожившую легенду.
Вот ящики с консервами и вялеными деликатесами, канистры с дизелем, пакеты с семенами, рулоны новой брезентовой ткани. И последнее, что заставило их перешёптываться с удвоенной силой, — три картонные коробки с логотипами производителей электроники, сияющими, как иконы из прошлого, и несколько ящиков с аппаратурой, вид которой явно намекал на лабораторное назначение, на науку, давно превратившуюся в магию.
Лев, стоя рядом, не мог сдержать удивления, и его обычная суровая маска дала трещину.
— Ну ничего себе… Это откуда ж у вас такое.
Семён, наблюдавший за работой своих людей, обернулся к нему. Его лицо оставалось невозмутимым, как поверхность озера в безветренный день.
— Никаких вопросов, хорошо? Это тоже приказ. Всё, что нужно, мы сделали. Приедем через неделю. Вы уж не встречайте нас больше так холодно, — он чуть скривил губы, в его голосе мелькнула тень сухого юмора.
С этими словами он кивнул, ловко, почти по-обезьяньи, вскарабкался в кабину грузовика, и колонна так же спокойно, как и появилась, развернулась и уехала, оставив на дворе «Фары» немую гору бесценных припасов и гробовую, оглушающую тишину, наступившую вслед за гулом моторов.
Лев медленно, будто неся на плечах невидимый груз, зашёл внутрь, за ним хлынули остальные, словно вода через прорванную плотину. Все уставились на сложенные ящики, этот немой укор и немое же обещание, потом взгляды, тяжёлые и вопрошающие, устремились на Льва. Он достал из кармана записку, развернул её, и бумага хрустела, как первый ледок. Он снова, уже медленно и вслух, чеканя каждое слово, прочёл:
«Привет, фаровцы. Не знаю, злы ли вы на меня. Впрочем, имею ли я право спрашивать? Однако знайте: я всё это делаю не только ради себя. Я не жду благодарности, но и на обратное не рассчитываю. Примите вы это в знак благодарности, в жест извинения или же за подачку — мне не важно. Главное, что примете. Возможно, когда-нибудь увидимся. Простите, если сможете. И не забывайте меня. Ваш Салем».
Когда последние слова, тихие и весомые, как капли дождя по жести, отзвучали, молчание стало оглушительным, плотным, его можно было резать ножом. Его первым нарушил Павел, почесавший затылок с таким видом, будто пытался извлечь оттуда застрявшую мысль:
— Ну и ну… Компьютеры… Последний раз я их ещё «до» видел, в витринах, сияли, как новогодние игрушки. И дизель… Целое состояние.
Ольга, точно лунатик, подошла к ящикам с медикаментами, осторожно, почти благоговейно, провела рукой по упаковкам.
— Он… он остался там насовсем? — тихо спросила она, глядя на Льва, и в её глазах плескалась тревога, смешанная с жалостью.
— Не знаю, — хрипло ответил Лев, и его голос звучал как скрип старого дерева. — Но продал он себя дорого. Очень дорого. Видали, какие люди? Дисциплина, как в старой гвардии. И ресурсы… Такое просто так не отдают, как не отдают последнюю патронную ленту.
Аня, державшаяся за руку матери, прошептала, и её голосок был тонок, как паутинка:
— А он… он сейчас с ними? Он теперь ихний? Чужой?
Настя, стоявшая рядом со Львом, положила руку ему на плечо, и это прикосновение было словно якорь в бушующем море эмоций.
— Он написал «Ваш Салем». Значит, он не забыл. Значит, где-то там, в душе, он всё ещё здесь.
Лев тяжело вздохнул, и его взгляд, медленный и усталый, обвёл всех собравшихся.
— Ладно. Что было, то было, не вырубишь топором. Теперь у нас есть работа. Разобрать всё это, учесть, разложить по полочкам. И… — он кивнул в сторону коробок с техникой, будто показывая на спящего зверя, — кому-то надо разобраться, как эту штуку включить, чтобы она не плюнула в нас огнём. Алиса! Ника! — крикнул он в сторону их импровизированной лаборатории, пахнущей химикатами и пылью. — Вам карты в руки, в прямом смысле. Разбирайтесь, для чего он нам это прислал.
Лед недоверия и обиды был сломлен. Вместо него появилась тяжёлая, сложная, как сплав, смесь чувств: недоумение, остатки гнева, похороненные под грудой новых вопросов, но и щемящая, острая, как первый весенний ветер, надежда. Салем где-то там. Он рисковал, заходя в тёмные воды чужих правил. И он прислал им не просто подарок, не откупную дань. Он прислал им будущее, упакованное в картонные ящики.
Вечером в главном зале пахло дымком от печки и мясом, дымящимся в котелке — запах жизни, выстраданной и добытой. За длинным, грубо сколоченным столом сидели все обитатели «Фары», и их тени плясали на стенах, подобно беспокойным духам. В центре, на видном месте, стояли банка с мёдом, золотистым и прозрачным, и даже немного сухофруктов — непривычная, почти забытая роскошь, напоминание о щедрости земли. Но настроение было напряжённым, как струна. Все взгляды то и дело скользили, цеплялись и возвращались к сложенным у стены ящикам, тёмным и молчаливым, точно немые свидетели.
Лев отложил ложку, она глухо стукнула о дерево. Он обвёл взглядом всех, и этот взгляд собирал их разрозненные мысли воедино.
— Ну, что скажете? — его голос был низким и усталым.
Первым, не дожидаясь очереди, хмуро высказался Павел, уставившись в свою тарелку:
— Он нас бросил, вот что. Как щенков в ящике у дороги. А теперь прислал конфетку, пока он там, при дворе.
В его голосе звучала горькая, старая, как мир, обида солдата, оставшегося без командира.
Но прежде чем кто-то успел его поддержать, поднялась Ольга. Её лицо, обычно спокойное, было строгим, а голос звенел, как натянутая струна, от накопленных эмоций.
— Павел, хватит! Давайте не будем забывать, что Салем нам не принадлежит! Он не игрушка и не вещь, которую можно положить на полку и доставать, когда захочется. Он живой человек со своей волей! Его решения оспаривать не может никто! — Она обвела взглядом всех сидящих за столом, и её взгляд, острый и ясный, заставил многих потупиться, словно они были пойманы на чём-то постыдном. — Мы сами приняли решение остаться здесь, вопреки всем его доводам, всем его предупреждениям. Он оставил нам ВСЕ — всю «Фару», все укрепления, все свои знания в том блокноте! Ушёл пешком, в никуда, даже свою машину не взяв! И теперь, когда он, будучи не с нами, рискует Бог знает где, чтобы ещё и помочь нам, мы будем сидеть и говорить, что он нас «купил»? Нет! — она ударила ладонью по столу, и посуда звякнула. — Мы должны быть благодарны! Просто будьте благодарны, что он, имея полное право забыть эту дорогу, всё ещё о нас помнит и помогает!
В наступившей тишине, густой и тягучей, её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, точно каменные глыбы. Аня смотрела на мать широко раскрытыми глазами, в которых отражалось смятение и рождающееся понимание. Лев медленно кивнул, его суровое, иссечённое ветрами лицо смягчилось, уступая место усталой мудрости.
— Оля права, — тихо, но чётко, словно отчеканивая, сказала Настя. — Он мог ничего не присылать. Исчезнуть, как огонь свечи на ветру. И мы бы ничего не смогли с этим поделать. Только кусать локти.
Алиса добавила, всё ещё волнуясь от вида аппаратуры, её глаза горели огнём исследователя:
— Он не откупается. Это… это не взятка. Он… инвестирует в нас. Верит, что мы сможем это использовать.
Лев тяжело поднялся, положив свои широкие, в шрамах ладони на стол.
— Так. Значит, так. Решение принято. Припасы — берём. Никаких обид и претензий у нас нет права предъявлять, потому что права такого мы не заработали. А насчёт этих штук, — он кивнул на компьютеры, будто на спящих драконов, — Ольга права. Это знак доверия. Значит, мы должны его оправдать. Алиса, Ника — вы наш главный научный отдел, наш мозг. Разбирайтесь, для чего это всё. Вам помогать будут все, кому скажете.
На этот раз кивки были уверенными, а взгляды — твёрдыми, отчеканенными в горниле этого трудного разговора. Обида и подозрения, точно чёрные тучи, уступили место сложному, но чистому и ясному чувству благодарности и ответственности, тяжёлой, но благородной ноше.
Квартира, выделенная Салему, находилась в одном из кирпичных домов в центре Бухты, чьи стены хранили память о другом времени. По меркам нового мира это была почти роскошь: однокомнатная, но с собственным санузлом, где из крана иногда шла горячая вода, небольшой кухней и даже радио — немым рупором из прошлого. На столе, застеленном потёртой клеёнкой, рядом с его верным, истрёпанным блокнотом, испещрённым формулами и чертежами, теперь стоял ноутбук — не новый, потрёпанный на углах, но исправный, его матовая поверхность поглощала тусклый свет лампы.
Как Салем и предполагал, в Бухте существовала своя локальная сеть, паутина знаний в опустевшем мире. Провод, толстый и упрямый, тянулся откуда-то из подвала и давал доступ к внутреннему серверу. Это было нечто вроде осколка старого интернета, уменьшенного до масштабов одного города-крепости: база данных с технической документацией, оцифрованные книги, пожелтевшие научные статьи, выдернутые из небытия. Майор и Ирина явно понимали алхимическую ценность информации и бережно, как хранители древней библиотеки, её сохраняли.
«Непривычно», — мысленно констатировал Салем, запуская программу для черчения. Экран монитора мягко светился в сгущавшихся сумерках комнаты, отбрасывая синеватое свечение на его неподвижное лицо. Бумажные карты и наброски были хороши для полевых условий, они пахли землёй и дымом, но цифровые карты могли быть несравненно детальнее, живыми и дышащими слоями данных. Этим он и занимался по вечерам, перенося свои записи в цифру, создавая подробнейшую, пульсирующую карту окрестностей Бухты, где каждая тропинка, каждый ручей и каждый остов старого здания обретали свои координаты.
Дверь на балкон была приоткрыта, впуская прохладу ночи. С наступлением темноты в комнату бесшумно, как тень, вошёл Таум. Его волчья шкура была прохладной от ночного воздуха и пахла хвоей и свободой. Он обошёл комнату, обнюхивая углы, и улёгся в углу на разостланном для него половике, свернувшись серым клубком.
Салем оторвался от экрана, от этого окна в другой, упорядоченный мир, и посмотрел на него.
«Не хочешь навестить Рею?» — мысленно спросил он, посылая волку тёплый, живой образ беременной собаки, её спокойное, умиротворённое присутствие.
Ответ пришёл не сразу, облечённый в сложные, невербальные ощущения: огромное расстояние, холод равнодушных пространств, терпеливое ожидание.
«Далеко. Жду, когда потомство родится. Тогда и навещу».
Салем кивнул. Он и сам чувствовал эту тонкую, едва заметную нить, связывающую его с собакой, словно тихий радиосигнал из далёкой галактики. Она была слабой, но она была жива, и по тому, что от неё исходило — усталость, тяжёлая и приятная, но покой и глубокая безопасность, — он понимал: с Реей всё в порядке. Она — его якорь, его связь с «Фарой». А значит, и в «Фаре», в этом кипящем котле эмоций и жизни, всё было если не идеально, то стабильно. И это было главным.
Он сохранил файл, щелчок мыши прозвучал громко в тишине, закрыл ноутбук, и синий свет погас, сдав комнату во власть сумерек. Он потушил керосиновую лампу, и пламя, дрогнув, угасло, унеся с собой последний блик света. В комнате остался только тусклый, размытый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь запылённое стекло. Он лёг на кровать, прислушиваясь к ровному, глубокому дыханию Таума в углу. Впервые за долгое время, целую вечность тревог, он засыпал без чувства гнетущей тяжести на сердце, без вкуса страха на языке. Он был здесь не как чужак, не как проситель, а как ценный специалист, винтик в сложном механизме выживания. Его дом, его неуютный, строптивый, но родной дом, был под защитой. А его личная, тихая миссия — сделать этот новый, жестокий и прекрасный мир хоть на йоту предсказуемее, хоть на шаг безопаснее — продолжалась. И в этом был смысл.
Книга 2. Глава 8. Грань
Они разбили лагерь в километре от цели, на опушке, откуда, словно чёрные зубы доисторического чудовища, просматривались тёмные, молчаливые очертания Научно-исследовательского центра. Десять километров от Бухты дались тяжело, будто они несли на своих плечах не снаряжение, а свинцовые гири усталости и страха. Лера шла, как тень, без единого лишнего звука, её шаги были беззвучным скольжением по пожухлой траве, но к концу пути и её плечи заметно опустились под гнётом невидимой ноши. Лёня, нёсший основную часть груза, пыхтел, как паровоз, заставляемый идти под откос; его мощная спина была мокрой от пота, а на лбу, словно роса на широком листе, сверкали капли напряжения. Тихий же был на грани — каждый шорох, каждый скрип ветки, похожий на костяной хохоток в тишине, заставлял его вздрагивать и сжимать автомат белеющими костяшками пальцев.
— Хватит на сегодня, — Салем указал на относительно ровную площадку под прикрытием огромной, полузасохшей ели, чьи голые ветви, словно иссохшие руки, простирались к свинцовому небу. — Встанем на ночь. С рассветом — двинем к центру.