Капитан Темпеста. Город Прокаженного короля (сборник)

Вслед за этим неутомимые женщины тотчас же тащили корзины и мешки с землею и мусором, чтобы скорее заделать сделанные бреши.

Капитан Темпеста молча и бесстрастно наблюдал огни, вспыхивавшие все в большем и большем количестве в необозримом турецком стане.

Вдруг он почувствовал, что кто-то тронул его за локоть, и вместе с тем услышал произнесенные шепотом слова на плохом неаполитанском наречии:

– Это я, падрона, не бойся.

Юноша невольно подался назад и, сурово нахмурив брови, тихо спросил:

– Это ты, Эль-Кадур?

– Я, госпожа.

– Замолчи! Не смей называть меня так! Пока никто не должен знать, кто я в действительности.

– Виноват, синьора… то бишь синьор, ты прав…

– Да что ты все путаешь!.. Иди сюда.

С этими словами молодой капитан схватил за руку того, кого он назвал Эль-Кадуром, и повел его по бастиону в каземат, освещенный одним факелом и совершенно пустой в настоящую минуту.

При свете этого факела можно было разглядеть незнакомца. Он оказался человеком высокого роста, худощавым, с резко очерченным бронзового цвета лицом, небольшими черными глазами и острым носом. Одетый по обычаю бедуинов аравийской пустыни, он был в широком темного цвета шерстяном бурнусе, с украшенным красной кистью капюшоном и в зеленом с белым тюрбане. Из-за края красного пояса, плотно сжимавшего его стан, торчали дула двух длинных пистолетов и виднелась рукоятка ятагана.

– Откуда ты? – спросил капитан Темпеста.

– Из турецкого лагеря. Виконт Ле-Гюсьер еще жив, – поспешил ответить Эль-Кадур. – Я узнал это от одного из начальников войск великого визиря.

– А он тебя не обманул? – дрогнувшим голосом продолжал юноша.

– Нет, синьора, не думаю. Он…

– Опять! Сколько же раз мне повторять тебе, чтобы ты не называл меня так!

– Прости, синьора, но здесь нет никого, кто бы мог нас услышать…

– Ну хорошо, хорошо… А узнал ты, куда его отправили?

– Нет, синьора, этого, к сожалению, я еще не мог разузнать, но надеюсь скоро разведать и об этом. Мне удалось подружиться с одним человеком. Он хоть и мусульманин, но тянет кипрское вино прямо из бочки, не обращая внимания ни на Коран, ни на своего пророка, и не сегодня-завтра я непременно выужу у него эту тайну, клянусь в этом, синьора.

Капитан Темпеста – пока мы еще так назовем его – опустился на стоявшую рядом пушку и закрыл руками сильно побледневшее лицо, чтобы скрыть хлынувшие из глаз слезы.

Араб, стоя перед ним со скрещенными на груди руками, смотрел на него сострадательным взглядом, причем на его суровом некрасивом лице выражалась какая-то скрытая мука.

– Если бы я мог купить тебе спокойствие и счастье своей кровью, то это было бы уже сделано, синьора, – сказал он после нескольких минут тяжелого молчания.

– Я знаю, что ты предан мне, Эль-Кадур, – сдавленным голосом отвечал капитан Темпеста.

– Да, синьора, он до последнего вздоха остается верным рабом твоим.

– Не рабом, Эль-Кадур, а другом.

В глазах араба промелькнула яркая молния, и лицо его осветилось выражением сильной радости.

– Я без сожаления отрекся от веры отцов моих, – с чувством проговорил он, – и никогда не забуду, как твой отец, благородный герцог д’Эболи, отнял меня еще мальчиком у моего жестокого падрона, каждый день истязавшего меня до крови… Скажи, что мне теперь еще сделать, синьора, чтобы доказать свою преданность?

Теперь мы узнали, что под именем капитана Темпесты скрывалась дочь знатного неаполитанского патриция д’Эболи, и отныне будем называть ее принадлежащим ей именем, кроме тех случаев, когда ей необходимо будет продолжать называться капитаном Темпестой.

– Было бы лучше, если бы я никогда не видела этой очаровательной Сирены Адриатики, Венеции, никогда не покидала лазурных волн Неаполитанского залива! – с глубоким вздохом проговорила молодая девушка, ничего не ответив на вопрос араба. – Тогда мое бедное сердце не знало бы этого страшного мучения… О, какая это была чудная ночь на Большом канале, отражающем в себе мраморные дворцы венецианской знати! Он знал, что должен идти на бой с несметной силой неверных, знал, что, быть может, там его ожидает смерть, но тем не менее улыбался. Где же он теперь? Что сделали с ним эти чудовища? Может быть, они заставляют его умирать медленной смертью в жестоких пытках? Трудно поверить, чтобы они держали его только в плену, – его, который был гением-мстителем за всех угнетенных и погубленных турками. О, мой несчастный, храбрый Ле-Гюсьер, где ты теперь и что с тобой?

– Ах, как сильно, должно быть, ты любишь его, синьора! – прошептал араб, не пропустивший ни одного слова из всего сказанного герцогиней д’Эболи, с которой он не сводил горящих глаз.

– Сильно ли я его люблю?! – странным голосом вскричала молодая девушка. – О, Эль-Кадур, я люблю его так, как могут любить только женщины твоей знойной родины.

– Если не сильнее! – со вздохом проговорил араб. – Другая женщина едва ли бы сделала то, что сделала ты, она не решилась бы покинуть свой роскошный дворец в Неаполе, не переоделась бы мужчиной, не снарядила бы на свой счет целого отряда воинов и не пришла бы сюда, в город, осажденный чуть не сотней тысяч врагов, где каждую минуту угрожает страшная смерть.

– Да разве я могла остаться спокойной на родине, зная, что он здесь и что его ожидают страшные опасности?

– А подумала ли ты о том, синьора, кто спасет тебя в тот день когда туркам удастся наконец овладеть крепостью и ворваться в город, чтобы предать его огню и мечу?

– Мы все в воле Божией, – с покорностью отвечала молодая девушка. – Да к тому же, если Ле-Гюсьер будет убит, я все равно ни в каком случае не переживу его.

По бронзовому лицу араба пробежала судорога.

– Так что же я должен делать, синьора? – снова спросил он немного погодя. – Мне необходимо вернуться в турецкий стан, пока еще темно.

– Что ты должен делать? Да, главное, постараться узнать, куда девали Ле-Гюсьера. Когда мы это узнаем, отправимся выручать его, понимаешь, Эль-Кадур?

– Хорошо. Завтра ночью я узнаю об этом.

– Буду ли я еще жива до того времени? – задумчиво проговорила молодая девушка.

– Что ты говоришь, синьора! – с ужасом вскричал араб. – С чего у тебя такая черная мысль?

– Эх, Эль-Кадур, ведь я здесь не на пиру… Но оставим это. Скажи лучше вот что. Не знаешь ли ты, кто тот турецкий рыцарь, который ежедневно является под стенами Фамагусты с вызовом нас на единоборство?

– Это Мулей-Эль-Кадель, сын дамасского паши. Но к чему ты меня об этом спрашиваешь, падрона?

– К тому, что мне предстоит завтра вступить с ним в единоборство, мой верный Эль-Кадур.

– Тебе? С ним?! – воскликнул араб с мгновенно исказившимся от ужаса лицом. – Да разве это возможно!.. Я сейчас же прокрадусь в его шатер и убью его, чтобы он не смел больше беспокоить защитников Фамагусты, главное, мою…

– Не бойся за меня, Эль-Кадур. Мой отец был, ты знаешь, первым бойцом в Неаполе, он научил и меня так хорошо владеть шпагой, что я смело могу помериться с самым лучшим из турецких бойцов.

– Знаю, что ты мастерски владеешь шпагой, но все-таки боюсь за тебя, синьора: Мулей-Эль-Кадель очень опасный соперник. Что или кто заставляет тебя принять его вызов?

– Капитан Лащинский.

– А, это тот польский выходец, который, как мне кажется, питает к тебе за что-то тайную злобу?.. От зорких глаз сына пустыни ничто не укроется, и я уже давно разглядел в этом поляке твоего врага, синьора. Неужели это он…

– Да, он. Вот, послушай, что у нас произошло с ним.

И молодая девушка рассказала о своей схватке с поляком.

Эль-Кадур так и подскочил на месте, выслушав этот рассказ. Он испустил такое рычание и его лицо приняло такое дикое и свирепое выражение, что девушка невольно содрогнулась, взглянув на него в эту минуту.

Араб быстрым движением выхватил у себя из-за пояса ятаган, клинок которого ослепительно заблестел при свете факела, и с бешенством крикнул:

– Этот клинок нынешней ночью обагрится польской кровью!.. Негодяй не увидит больше солнечного восхода, и тебе не придется выступать против Эль-Каделя, синьора.

– Нет, ты этого не сделаешь, Эль-Кадур! – твердым голосом возразила молодая девушка. – Этим ты только заставил бы всех говорить, что капитан Темпеста испугался и велел умертвить поляка. Нет, милый Эль-Кадур, ты не тронешь Лащинского.

– Так неужели ты хочешь, падрона, чтобы я равнодушно смотрел, как ты вступишь в смертельный бой с этим турком? – выходил из себя араб. – Чтобы мои глаза увидели твою смерть под саблей торжествующего врага?! Падрона, жизнь Эль-Кадура всецело принадлежит тебе до последней капли крови. Воины моего племени умеют умирать, защищая своих господ. Это уже не раз было доказано, и Эль-Кадур…

– Все это я знаю, мой друг, и верю твоей преданности, но пойми: капитан Темпеста должен показать всему миру, что он никого и ничего не боится, – возразила герцогиня. – Это необходимо, между прочим, и для того, чтобы скрыть мой пол и мое звание, понял?

– Нет, падрона, я не могу этого понять, – резко проговорил араб. – Но убью этого поляка – вот и все!

– Я запрещаю тебе это, Эль-Кадур!

– Но, синьора…

– Приказываю тебе повиноваться, слышишь?!

Араб опустил голову, и из-под ресниц его полузакрытых глаз медленно скатились две крупные слезы.

– Да, – произнес он глухо, – я забыл, что я раб, а рабы обязаны повиноваться.

Молодая девушка подошла к нему и, положив на плечо свою маленькую белую руку, задушевно сказала:

– Повторяю: ты не раб мне, а друг.

– Благодарю, синьора, – тихо проговорил араб, низко склонившись перед своей госпожой. – Я буду делать все, что ты прикажешь, но клянусь тебе, что размозжу голову этому турку, если он победит тебя!.. Не можешь же ты запретить своему верному рабу отомстить за тебя в случае, если ты пострадаешь от руки врага?.. Что будет мне за жизнь без тебя!

– Хорошо, мой верный друг, если я умру, делай тогда, что хочешь… Ну, а теперь пора уходить. Скоро начнет рассветать, и тогда тебе трудно будет вернуться в турецкий стан. Иди.

– Иду, иду, синьора, и узнаю, куда девали синьора Ле-Гюсьера. Клянусь тебе в этом!

Они оба вышли из каземата и вернулись на бастион, где все усиливался и усиливался гул колубрин и треск мушкетного огня.

Приблизившись к синьору Перпиньяно, руководившему мушкетерами, молодая девушка, превратившаяся опять в капитана Темпесту, сказала ему:

– Прикажите прекратить на несколько минут стрельбу: Эль-Кадур возвращается в турецкий лагерь.

– Слушаю. Больше ничего не прикажете, синьора? – осведомился венецианец.

– Пока больше ничего. Впрочем, вот что еще: не зовите меня, пожалуйста, синьорой, а называйте капитаном Темпестой. Я не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме трех лиц – вас, Эридзо и Эль-Кадура, – знал, кто я. Прошу вас этого не забывать.

– Слушаю, капитан, простите за забывчивость.

– Так прекратите же огонь. Всего на несколько минут. Думаю, что от этого Фамагуста не погибнет.

Когда молодая герцогиня отдавала приказания в качестве капитана своего отряда, голос ее звучал резко и повелительно, как у настоящего старого, обкуренного порохом воина-командира, не терпящего никаких возражений.

Лейтенант Перпиньяно передал распоряжение капитана Темпесты артиллеристам и аркебузистам, которые тут же прекратили стрельбу. Воспользовавшись этим временным затишьем, араб поспешно поднялся на край стены.

– Берегись же турка, синьора! – шепнул он молодой девушке, собираясь спуститься вниз. – Если умрешь ты, умрет и бедный раб твой, постаравшись, конечно, сначала отомстить за тебя.

– Не бойся за меня, друг, – отвечала герцогиня. – Я знакома с ратным делом не хуже, а, пожалуй, даже получше всех остальных защитников Фамагусты… Прощай. Удаляйся скорее.

Подавив тяжелый вздох, готовый вырваться из его груди, араб ловко начал спускаться со стены и через несколько минут исчез в темноте.

Простояв еще с минуту неподвижно на месте, молодая девушка медленно дошла до одного из уцелевших зубцов стены и под его защитой опустилась на груду мешков с землей, положив обе руки на эфес шпаги и прижавшись к ним подбородком, она глубоко задумалась.

Орудийные и ружейные залпы быстро следовали один за другим. Артиллеристы и стрелки неутомимо осыпали железом и свинцом черневшую под ним равнину. Они старались остановить смелых турецких минеров, которые с редкой стойкостью и упорством продолжали свое разрушительное дело, подвигаясь вперед и точно издеваясь над угрозами защитников Фамагусты.

– Не узнали ничего точного, капитан? – вдруг раздался возле молодой девушки голос, выведший ее из глубокой задумчивости.

Это был синьор Перпиньяно, приблизившийся к своему начальнику после того, как заставил прекратить на время огонь.

– Нет еще, синьор, – отвечала она, подняв голову и взглянув на вопрошавшего.

– Но по крайней мере, узнали, жив ли еще синьор Ле-Гюсьер?

– Эль-Кадур говорит, что жив и все еще находится в плену.

– А где именно?

– Этого ему пока не удалось еще узнать.

– Гм! Мне кажется маловероятным, чтобы наш ужасный враг, не знающий пощады, оставил его в живых, раз он очутился у него в руках.

– Увы, и мне думается то же самое, поэтому у меня и тяжело на сердце. Скоро забрезжит утро, и молодой турок явится, как всегда, к нашим стенам со своим вызовом нас на бой. Я или вернусь победительницей, или останусь в поле, и тогда мои сердечные терзания прекратятся.

– Капитан, – почтительно произнес Перпиньяно, – позвольте мне, как вашему лейтенанту, выйти на поединок с этим турком. Если я паду, меня некому будет оплакивать: ведь я последний представитель графского рода Перпиньянов.

– Нет, лейтенант, я не допущу этого.

– Но турок в самом деле может убить вас…

По прелестным губам молодой герцогини пробежала улыбка презрения.

– Я покажу и туркам, и вам, господам венецианским воинам, как умеет биться капитан Темпеста… Прощайте, синьор Перпиньяно! Поверьте, я никогда не забуду своего храброго лейтенанта.

Оправив на себе панцирь, она красивым жестом оперлась левой рукой на шпагу и стала спускаться с бастиона, в то время как пушки осажденных и осаждающих продолжали потрясать окрестности своим страшным ревом и своими беспрерывными вспышками освещали ночную тьму.