Сказки. Без молочных рек и кисельных берегов

Серия «Русская культура»

Составитель, автор вступительной статьи и комментариев Е.Н. Строганова

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ

Выпуск осуществлен при финансовой поддержке Департамента средств массовой информации и рекламы города Москвы

© Строганова Е.Н., сост., подготовка текста, вступит, статья, комментарии, 2026

© ООО ТД «Белый город», 2026

Не то сказка, не то быль

В 2012 году, когда обсуждались изменения в школьной программе по литературе, корреспонденты журнала «Большой город» (Москва) задали вопрос 600 старшеклассникам и студентам, кого из писателей следовало бы исключить из учебной программы. М.Е. Салтыков в этом списке оказался на шестом месте, и мотивировки были самые разные. Одна из школьниц написала: «…ЭТО “сказками” называть нечестно»[1]. С таким суждением можно было бы согласиться, если не учитывать одно важное обстоятельство, а именно – условность жанровых обозначений. Л.Н. Толстой, отвечая на недоумения по поводу «Войны и мира», писал: «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. “Война и мир” есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от “Мертвых душ” Гоголя и до “Мертвого Дома” Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести»[2]. Так писатель провозглашал приоритет творческой свободы и независимость художника от жанровых канонов и предписаний. Именно с этих позиций надо подходить и к сказкам М.Е. Салтыкова (Н. Щедрина).

Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской (ныне Московской) губернии и был шестым ребенком в семье Евграфа Васильевича и Ольги Михайловны Салтыковых. При крепостном праве важной стороной жизни любой помещичьей семьи были взаимоотношения с крестьянами. Господа Салтыковы не проявляли особых жестокостей в отношении своих крестьян, но они безраздельно владели и распоряжались принадлежавшей им «крещеной собственностью», устраивая жизнь бесправных людей по своему усмотрению. Эта атмосфера рабства, в которой прошли ранние годы Михаила Салтыкова, во многом определила идейные настроения писателя, который, по его собственным словам, «вырос на лоне крепостного права, вскормлен молоком крепостной кормилицы, воспитан крепостными мамками и, наконец, обучен грамоте крепостным грамотеем» (16–2, с. 28)[3]

Михаилу Салтыкову было десять лет, когда он покинул родительский дом и поступил «полным пансионером» (на полное казенное обеспечение) в третий класс Московского Дворянского института, откуда через два года «за отличие в науках» был переведен в Царскосельский (впоследствии Александровский) лицей. Позднее Салтыков, говоря о «тяжелых годах», проведенных в этих привилегированных учебных заведениях, с горечью вспомнит свое положение небогатого и незнатного казеннокоштного воспитанника[4], у которого «не было ни собственного мундира, ни собственной шинели с бобровым воротником», который умывался «казенным мылом» и ел «казенную говядину» (10, с. 628–629).

В лицее, где существовал культ Пушкина, на каждом курсе выбирался свой «продолжатель Пушкина» из числа тех, кто отличался особыми литературными дарованиями. Таким «продолжателем» считался и Салтыков, который «уже в 1-м классе почувствовал решительное влечение к литературе» (17, с. 469). Преследуемый гувернерами и учителем, он не переставал писать стихи и даже печатал их в журналах. Первое его опубликованное стихотворение называлось «Лира» (1841), здесь он, разворачивая известную пушкинскую формулу «Старик Державин нас заметил / И, в гроб сходя, благословил», в возвышенных тонах изображал передачу поэтической эстафеты от Державина к Пушкину.

Ко времени окончания лицея Салтыков серьезно думал о литературной карьере, но, как казеннокоштный воспитанник, должен был провести шесть лет на государственной службе. В августе 1844 года он поступает на службу в Канцелярию военного министерства (в сатирических произведениях писателя – «департамент Побед и Одолений»), где два года служит без жалованья сверхштатным чиновником, а в 1846-м получает штатную должность помощника секретаря. Истинные его интересы по-прежнему были связаны с литературой.

В юношеские годы получили поддержку не осознанные ранее демократические настроения Салтыкова. Ему оказались близки идеи социальной справедливости, с которыми он знакомился, читая журналы и книги, о которых узнавал, общаясь с другими молодыми людьми, ненавидевшими рабство и унижение человеческого достоинства. Позже он назовет имена своих идейных наставников, и в первую очередь В.Г. Белинского, статьями которого зачитывался еще в лицее. В кругу близких по духу и убеждениям молодых людей, посещая «пятницы» своего соученика по лицею Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского, в беседах с Валерианом Николаевичем Майковым и Владимиром Алексеевичем Милютиным Салтыков приобщался к новейшим экономическим теориям и социальным учениям, в частности к идеям утопического социализма Сен-Симона, Кабе, Фурье. На молодого Салтыкова, как и на многих его современников, огромное воздействие оказали романы Жорж Санд, в которых ярко и страстно были воплощены эти идеи. Об увлечении французской литературой он позднее писал: «Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что “золотой век” находится не позади, а впереди нас…» (14, с. 112).

Однако Салтыков принимал не столько конкретную программу, сколько общий пафос социально-утопических теорий. Система Фурье, например, не устраивала его жесткой регламентированностью и попыткой в мелочах расчислить будущую жизнь. Об этом он напишет в отзыве на роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?», отмечая «некоторую произвольную регламентацию подробностей <…> для предугадания и изображения которых действительность не представляет еще достаточных оснований» (6, с. 324).

В первые послелицейские годы Салтыков обращается к прозе. Его дебютные повести «Противоречия» и «Запутанное дело» были написаны одна за другой в 1847–1848 годах. Знаменательны названия этих произведений, выявляющие диссонансы социальной жизни и – соответственно – мироощущения человека. Прозаик Салтыков, усвоив эстетические постулаты «натуральной школы», показывает, что психология и поведение человека обусловлены обстоятельствами жизни. Такой социальный детерминизм и в дальнейшем будет свойствен его произведениям, но с одной важной поправкой. Салтыков не считал справедливой формулу «среда заела», так как понимал, что среда – лишь одно из обстоятельств и не менее важную роль в самоопределении личности играют внутренние установки, побуждения и потребности, которые не исчерпываются внешними влияниями. В конечном счете сам человек ответствен за все, что происходит с ним, и особенно это касается представителей высшего сословия, людей культуры, которых и образование, и образ жизни, и род занятий обязывают сознательно относиться к жизни своей и общей.

В ранних повестях Салтыкова, особенно во второй, силен элемент социальной критики. Приехавший из провинции в Петербург «маленький человек» Иван Самойлыч Мичулин пытается получить «место», то есть устроиться на службу, но в петербургском мире бедному провинциалу, не имеющему протекции, места нет. В болезненном бреду герою мерещится огромная пирамида, присмотревшись к которой, он замечает, что она составлена из людей, и в самом основании видит своего двойника, голова которого «была так изуродована тяготевшею над нею тяжестью, что лишилась даже признаков своего человеческого характера…» (1, с. 265). Этот салтыковский гротеск – образ чудовищной иерархической пирамиды, уничтожающей человека, равно как и некоторые другие моменты в тексте, стал причиной особого внимания властей к личности автора. В феврале 1848 года произошла революция во Франции, а затем и революционные выступления в ряде других стран. Повесть Салтыкова, напечатанную в марте, сочли крамольной, в ней, как и в повести «Противоречия», увидели «вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу…»[5] В апреле 1848 года Салтыков был арестован и после недолгого следствия отправлен в Вятку. Двадцатидвухлетний юноша, полный планов, надежд и литературных притязаний, на семь лет принудительно был вырван из привычных условий жизни – в Петербург он вернулся уже тридцатилетним.

В Вятке Салтыков начинает службу с низших ступеней чиновничьей лестницы. Через некоторое время он получил должность старшего чиновника по особым поручениям при губернаторе, а еще через два года был назначен советником губернского правления. Служил он, вдохновляясь «идеалами добра, истины, любви». Писательством не занимался, но это вынужденное молчание стало временем творческого возмужания. В ноябре 1855 года Салтыков получил известие об освобождении и в конце декабря навсегда покинул Вятку. Почти сразу же по его возвращении, во второй половине 1856 года, на страницах журнала «Русский вестник» начинается публикация произведений, объединенных общим названием «Губернские очерки». Повествование в цикле ведется от имени надворного советника Николая Ивановича Щедрина, именем которого были подписаны очерки, – так в России появился писатель Щедрин, чей талант был замечен и читателями, и критикой. С этого времени Салтыков начинает подписывать свои произведения литературным именем «Н. Щедрин».

«Губернские очерки» потрясли русскую публику. Со смертью императора Николая I и воцарением Александра II начиналась новая эпоха: «прошлые времена» уходили в небытие и наступал период политических надежд и социальных упований. Этот перестроечный дух эпохи очень точно почувствовал и изобразил Салтыков. «Ведь выбрал же г-н Щедрин минутку, когда явиться», – писал Ф.М. Достоевский[6], выразив настроение многих своих современников. Чиновные взяточники, мошенники, вымогатели пестрой толпой проходят перед читателями, но цикл венчается картиной похорон и знаменательной репликой: «“Прошлые времена” хоронят!» (2, с. 468) Книга Салтыкова принесла ему известность в самых разных кругах читателей, вплоть до членов царской фамилии. Когда происходило одно из очередных служебных перемещений Салтыкова и царю доложили, что речь идет об авторе «Губернских очерков», он произнес: «…пусть едет служить да делает сам так, как пишет…»[7]

«…Писал и служил, служил и писал» (17, с. 473) – так в одном из автобиографических набросков скажет Салтыков об основном содержании своей жизни на протяжении многих лет. Писал – потому что не мог не писать. Служил – потому что служба была основным источником доходов. Об этом приходилось думать еще и потому, что в мае 1856 года Михаил Евграфович становится семейным человеком: он женился на дочери бывшего вятского вице-губернатора Елизавете Аполлоновне Болтиной.

«Лучшую пору моей жизни я размыкал по губернским городам…» – писал Салтыков (15–2, с. 283). В губерниях он занимал высокие административные посты: вице-губернаторствовал в Рязани (март 1858 – апрель 1860) и Твери (апрель 1860 – январь 1862), затем, после краткосрочной отставки, продолжил службу в должности председателя казенной палаты[8] в Пензе (ноябрь 1864 – ноябрь 1866), Туле (ноябрь 1866 – октябрь 1867) и Рязани (октябрь 1867 – июнь 1868). Только в 1868 году с бюрократической деятельностью было бесповоротно покончено. Салтыков вышел в отставку в чине действительного статского советника, который по Табели о рангах соответствовал армейскому чину генерал-майора.

Его служебную деятельность с полным правом можно назвать образцовой: он был энергичен, принципиален, не считался с затратами личного времени и сил. Начав службу в Рязани, писал брату, что работает «в полном смысле слова, как каторжник <…> ежедневно, не исключая и праздничных дней, не менее 12 часов» (18–1, с. 196). Так же обстояло дело и в Твери. В Рязани и Твери Салтыков, как вице-губернатор, возглавлял губернское правление, в которое «входили все учреждения в губернии, судебные, административные, хозяйственные, благотворительные и прочие»[9]. Кроме того, в отсутствие губернатора он исполнял обязанности начальника губернии. Через его руки проходили бесчисленные «дела о злоупотреблениях помещичьей властью», и он детально вникал в них, добиваясь наказания виновных. Занимался вопросами жизни городского населения, положением фабричных рабочих, проблемами загрязнения окружающей среды. В его ведении находились земские и городские полиции, надзирал он за положением в тюрьмах и больницах, за состоянием строительных работ и др. Все вопросы, подлежавшие обсуждению губернского присутствия (органа, в который входили высшие чины губернского правления), вице-губернатор предварительно рассматривал сам и по многим вопросам писал или редактировал решения.

Чиновничья служба фактически не оставляла времени для занятий литературой, но Салтыков все-таки ухитрялся писать. В 1857–1868 годах главным объектом его внимания были преобразовательные процессы в социально-экономической сфере и реакция на них в помещичьей и чиновничьей среде (сборники «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе», «Письма о провинции» и др.).

Вице-губернаторство Салтыкова в Твери совпало со временем подготовки и проведения крестьянской реформы. В 1861–1862 годах Тверь оказалась своеобразным центром оппозиционных настроений. Программа либеральных преобразований, предложенная чрезвычайным собранием тверских дворян, была изложена в Адресе, направленном Александру II. Салтыков не имел непосредственного отношения к событиям, но, судя по некоторым обстоятельствам, негласно участвовал в выработке документов.

В очерках, написанных в Твери в начале 1860-х годов, впервые появляется город Глупов. Но прообразом его послужила не только Тверь, в равной мере на это могли претендовать и Вятка, и Рязань, а позже еще и Тула, и Пенза – любой из губернских, уездных и даже столичных городов – словом, вся Россия. Уже в первых рассказах появляется тема истории Глупова, которой нет: «У Глупова нет истории. Всякая вещь имеет свою историю; даже старый вице-губернаторский вицмундир имеет свою историю <…> ay Глупова нет истории. Рассказывают старожилы, что была какая-то история и хранилась она в соборной колокольне, но впоследствии не то крысами съедена, не то в пожар сгорела…» (3, с. 484). Слово «история» каламбурно обыгрывается: в нем совмещаются понятия о процессе и об описании процесса. К этому каламбуру автор возвращается в «Истории одного города», где использован прием найденной истории – записей четырех летописцев, развернутых в причудливом повествовании.

Основные события, изображенные в романе, хронологически ограничены 1731–1825 годами, но условность этих временных границ подчеркнута числом градоначальников – 22: именно столько самодержцев было на Руси, начиная с венчавшегося на царство Ивана Грозного и до правившего в 1860-е годы Александра II. Отвечая на упреки, Салтыков писал, что «не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел <…> в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною» (18–2, с. 82). Материал же для сатирических обобщений ему давала вся российская история – от Гостомысла до современности. «Сумасшедше-юмористическая фантазия» Салтыкова (И.С. Тургенев) гротескно заостряла факты и ситуации действительной жизни, обнажая их подлинное содержание и сущность.

Лейтмотив «Истории…» – это беззаконие и произвол как принципы внутренней политики и общественной жизни. Головотяпы, будущие глуповцы, возмечтали о сильной руке, и старец Гостомысл, благословляя их на поиски князя, обещает: «…он и солдатов у нас наделает, и острог какой следовает выстроит!» (8, с. 271). Глуповские градоначальники, за редким исключением, стараются и преуспевают на этом поприще. «Безумие» власти писатель показывает в гротесковых образах безголовых правителей. Брудастый-Органчик, с «неким особливым устройством» вместо головы, исполнявшим только две пьески: «Не потерплю!» и «Разорю!». Майор Прыщ, голова которого оказалась фаршированной и была с вожделением употреблена в пищу предводителем дворянства, «одержимым гастрономической тоской». Микроцефал, или «короткоголовый», статский советник Иванов, то ли умерший от натуги, силясь постичь очередной сенатский указ, то ли уволенный в отставку «за то, что голова его вследствие постепенного присыхания мозгов (от ненужности в их употреблении) перешла в зачаточное состояние» (8, с. 374). И кульминация этого ряда – «идиот» Угрюм-Бурчеев, задумавший втиснуть в прямую линию «весь видимый и невидимый мир». «Систематический бред» Угрюм-Бурчеева возникает как сатирическое обобщение замыслов и практик социального экспериментаторства – от утопии Томаса Мора до аракчеевских поселений и современных Салтыкову общественных теорий.

Вернувшись из ссылки, Салтыков не сомневался, что будет заниматься литературным трудом. Из числа действующих журналов ближе других ему был «Современник», отношения с которым складывались непросто. Именно в этот журнал он первоначально предложил свои «Губернские очерки», но Некрасов, прислушавшись к негативному отзыву Тургенева («Это совсем не литература, а черт знает что такое!»[10]), отверг их. Правда, успех книги заставил руководителей журнала искать сотрудничества Салтыкова, и в 1857–1862 годах он помещал там свои произведения, но этим дело и ограничивалось. В январе 1862 года Салтыков выходит в отставку, предполагая издавать собственный журнал «Русская правда», однако этот проект не получил надлежащего одобрения.

В 1862 году «Современник» переживал тяжелые времена: в ноябре 1861 года умер Н.А. Добролюбов, один из основных его сотрудников, в июне на восемь месяцев было приостановлено издание журнала, в июле был арестован и заключен в крепость Чернышевский. Возобновляя в декабре издание «Современника», Некрасов просит Салтыкова войти в состав редакции, и тот соглашается, но этот период более тесного сближения с журналом продлился менее двух лет. Сотрудничество писателя, далекого от революционной идеологии, в журнале радикального направления некоторым современникам представлялось отступлением от убеждений. Но Салтыков, которому был близок демократический дух «Современника», оставлял за собой право на страницах этого издания выражать собственное мнение, даже если оно не разделялось другими сотрудниками. Этим нежеланием и неумением отступать от своей позиции объясняется его разрыв с «Современником», когда обострились разногласия с тремя членами редакции, которых Салтыков называл «духовной консисторией» (все они – М.А. Антонович, Г.З. Елисеев и А.Н. Пыпин – происходили из духовной среды).

Возвращаясь в 1864 году к чиновничьей деятельности, Салтыков известил Некрасова о том, что выходит из редакции и остается «только сотрудником» журнала. Сотрудничество это постепенно переросло в более тесное общение, и, окончательно выйдя в отставку в 1868 году, Салтыков принял предложение Некрасова стать одним из соредакторов журнала «Отечественные записки», право на издание которого тот приобрел. Новые «Отечественные записки» пришли на смену закрытому в 1866 году «Современнику» и стали самым авторитетным демократическим журналом в России. В 1876 году, в связи с тяжелой болезнью Некрасова, Салтыков фактически возглавил редакцию, а в 1878 году был официально утвержден в должности редактора.

В журнале Салтыков сразу же возглавил отдел беллетристики и сам стал его активнейшим автором. Все, что он написал в 1868–1884 годах, появлялось на страницах «Отечественных записок». В этот период талант писателя разворачивается во всем своем блеске, для очень многих людей он становится «властителем дум», в чьих произведениях искали ответы на мучительные вопросы жизни.

Салтыкова как писателя особенно интересовал вопрос о том, как социально-политические условия влияют на психологию и поведение человека. В романе «Современная идиллия» (1877–1883) он сатирически осмысляет поведение либеральной интеллигенции в ситуации конца 1870-х – начала 1880-х годов. Политическим содержанием этого периода стали акты народовольческого индивидуального террора с их кульминацией – убийством 1 марта 1881 года императора Александра II – и последующими репрессиями. Салтыков показывает, что в этих условиях русский либерал, озабоченный «шкурным самосохранением», открещивается от прежних идеалов и всячески стремится доказать свою «ненеблагонамеренность».

Центральные герои романа – Рассказчик-литератор и его приятель Глумов (Салтыков «возрождает» героя комедии А.Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты»), подобно премудрому пискарю, намереваются «годить» – отсидеться и переждать опасное время. Люди культуры, склонные к умственным занятиям, они предаются исключительно «телесным упражнениям»: едят, спят и играют в карты. Однако политическая благонадежность требовала подтверждений в форме предательства, шпионства, уголовных преступлений. Путь своих героев Салтыков представляет как неуклонное падение, пределом которого становится их сотрудничество в газете «Словесное Удобрение». Воспитанные на либеральных ценностях персонажи оказываются недостойны собственных идеалов, но в финале писатель оставляет им шанс на возрождение. Важную роль в романе играет персонифицированная категория Стыда. Стыд трижды является героям, которые с первого раза не успевают «даже рассмотреть, каков он из себя» (15–1, с. 246), однако последнее явление Стыда становится решающим. Финал романа остается открытым, героям предстоит сделать свой выбор уже за пределами романного действия, но сама эта открытость выражает желание и надежду автора. Салтыков, гротескно изобразивший «современную идиллию», залогом которой оказывается утрата человеческого облика, стремится внушить читателю мысль о том, что «гиенское» (звериное) не вечно, что «человеческое» всегда и неизбежно должно восторжествовать над «гиенским». Именно в этом писатель видел смысл своей деятельности.

В последние годы жизнь Михаила Евграфовича Салтыкова, небогатая внешними впечатлениями, определялась болезнью. Казалась бы, болезнь должна была целиком поработить человека и лишить его творческой энергии и сил, но, вопреки физическим страданиям, талант писателя не ослабевал и раскрывался новыми гранями. Салтыков печально замечал, что после запрещения в 1884 году «Отечественных записок» «утратил юмор». Действительно, его произведения последнего периода в большинстве своем лишены искрометного смеха, в них преобладает трагический элемент, но в художественном отношении эти изменения знаменовали новый виток творческой эволюции.

Последним завершенным произведением Салтыкова стала хроника «Пошехонская старина», возвращавшая к чудовищным временам крепостного права. Но работая над «Пошехонской стариной», Салтыков задумывает новое произведение, от которого сохранился лишь небольшой фрагмент: «Серое небо, серая даль, наполненная скитающимися серыми призраками. В сереющем окрест болоте кишат и клубятся серые гады; в сером воздухе беззвучно реют серые птицы; даже дорога словно серым пеплом усыпана» (17, с. 463). В эсхатологических тонах выполнен дошедший до нас эскиз. Но благодаря воспоминаниям современников мы узнаем, что в последнем замысле писателя все-таки жила его юношеская мечта о «золотом веке», который «находится не позади, а впереди нас»: обращаясь к сознанию своих современников, он намеревался напомнить русскому обществу забытые им слова – «совесть, отечество, человечество»[11]…

Михаил Евграфович Салтыков скончался 28 апреля 1889 года и, согласно его завещанию, был похоронен на «Литераторских мостках» Волкова кладбища рядом с могилой И.С. Тургенева (в 1936 году прах и памятник были перенесены).

Как складывался сказочный цикл

История создания сказочного цикла показывает, что первоначально Салтыков не использовал понятие «сказка». Известный нам сегодня сказочный свод не задумывался как таковой, но складывался постепенно. В 1869 году писатель намеревался «издать книжку для детского чтения, составленную из прозаических рассказов и стихотворений» Н.А. Некрасова. Однако он хотел понять, нужна ли такая книга читателям, и поэтому сделал предварительную публикацию нескольких рассказов под рубрикой «Для детей» во втором и третьем номерах журнала «Отечественные записки». Три рассказа – «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил (Писано со слов коллежского советника Рудомазина)», «Пропала совесть» и «Годовщина» – были напечатаны во втором номере[12]; два – «Дикий помещик (Писано со слов помещика Светлоокова)» и «Добрая душа» – в третьем[13], «Испорченные дети» – в девятом[14]. Рассказы «Годовщина», «Добрая душа» и «Испорченные дети» при жизни Салтыкова не перепечатывались, три других вошли в сказочный цикл.