- -
- 100%
- +
«Ха! Такая девушка для любого мужчины идеал, такие не ждут, когда их выберут, такие сами выбирают», – эти тоскливые мысли посещали его при каждой встрече. Он боялся выглядеть млеющим, а потому мельчающим, боялся, что она в любой день отложит его в сторону. И прилагал немало сил к тому, чтобы внешне оставаться прежним – подвижным, весёлонравным, быстрым в решениях; как всегда, он резал максимы по любым вопросам, достойным его внимания. Перемены случились внутренние, он мучился загадкой необычайной скорости этих перемен, он униженно спрашивал самого себя: откуда, за что ему ниспосланы такие королевские милости в образе Анюты, не по ошибке ли, надолго ли? Пытался иронизировать над собой: уж не ждут ли его в Кащенко?
Безусловно, Анюта заняла слишком много места в его сознании, в его жизни.
Научничать ему предстояло в профильном исследовательском институте – московском.
Возможно, дело не обошлось без аккуратного содействия заведующего кафедрой, Вальдемар знал, что Анюта сказала отцу о его серьёзных ухаживаниях. Но сам он в разговорах с ней никогда не касался деликатной темы распределения. Из принципа – считал недостойным использовать своё служебное, то бишь жениховское положение.
Склонный без промедления отзываться на все новшества, он, по банальным словам отца, с головой окунулся в незнакомую жизнь НИИ. О-о! Новшеств пропасть сколько – как бы в них не пропасть! Отношения между эмэнэсами были гораздо теснее, плотнее, чем между студентами. Молодые перспективные таланты здесь расцветали в дружеской спайке и болели свирепой товарищеской завистью. Здесь росли карьерно и кисли на мизерных окладах, здесь увлекались возвышенными хобби и коснели в суетных увеселениях. Здесь водились истые научники и мерзкие наушники. Всё, что происходило в стенах НИИ, в их отрасли, наконец, за стенами института, дотошно обсуждали в курилках и на частых посиделках. Да, для него это была совсем новая среда, чарующие особенности которой он торопливо осваивал.
Обласканный госпожой Удачей, волею судеб избрав научное поприще, он в своей мечтательной манере загадывал далеко вперёд, мысленно конструируя жизненный путь, разумеется, без учёта побочных случайностей, которые до неузнаваемости искажают замыслы. Пожалуй, в академики не выбиться, не потянет, такое усердие ему не по силам. Но член-корром… Почему бы и нет? А уж доктором технических наук – это как пить дать! Подобно мифологическому солдату, он носил в ранце маршальский жезл.
Но позабыл, что в ранце для него припасён и деревянный крест.
Анюта всегда была рядом. Ещё летом, после распределения они впервые отправились на отдых вместе – в Алушту. И с тех пор он привык согласовывать с ней жизненные планы. После восторгов любви они размышляли: через три года он станет кандидатом наук, она к тому времени окончит институт – тогда самое время думать об устройстве земных дел, о семье.
И уже в первый год взрослой жизни младший научный сотрудник Вальдемар Петров сдал все кандидатские минимумы, чтобы скорее впрячься в скрипучую телегу диссертационных приключений.
Курилку в институте сделали одну на всех. Среди сотрудников было немало сигаретных женщин плюс папиросная Светка Башарова, которую мужики меж собой звали бабой с прибамбасами – звучно, а что это значит, никто толком не знал. Для привлечения внимания к своей персоне Светка табачила плебейским «Беломорканалом», а иногда «Герцеговиной флор» – любимой забавой Сталина. Это на фотографиях, на картинах его изображали с трубкой во рту – как бы символом неторопливой мудрой задумчивости. В жизни-то он смолил папиросы, няньчиться с курительными трубками вождям некогда.
Степаныч, институтский плотник, он же слесарь и вообще мастер на все руки, когда-то давно сколотил для курилки три грубых скамьи без прислонов, узкую тумбочку с большой съёмной пепельницей, с металлической пластиной для гашения окурков и на этом исчерпал свои заботы о «комнате отдыха». Стены курилки окрасили в мутно-серый цвет, на потолок прилепили две неоновых трубки. И однажды кто-то сказал:
–
Сюда бы пару лежанок, в точности тюремная камера.
–
А ты почём знаешь? Сидел что ли? – сразу вцепился Дмитрий Рыжак, душа табачной кампании.
Он работал в институте давно, однако кандидатскую защитил совсем недавно, причём после серии таинственных кабинетных скандалов и двукратной смены научного руководителя. Глухо поговаривали, что за ним числятся какие-то художества по части неблагонадёжности. ВАК ещё не утвердил Рыжаку степень, возникли сложности плагиатного типа, он нервничал и был особенно язвительным.
Когда Вальдемар представился курящему сообществу, Рыжак с холодком, без стеснений спросил:
–
Ты Петров настоящий или по псевдониму?
–
Что значит настоящий? – не понял он.
–
Ну-у, пишет же в газетах какой-то Соломон Волков. А ты Вальдемар…
Пришлось растолковывать, что это отцовское чудачество. Но тут же прозвучало бесцеремонное:
–
У тебя отец-то кто?
Вальдемар с разгону, не сообразя себя, чуть не брякнул: «Никто». В выборе родителей он проявил неосторожность. Бывший сокурсник отца картограф Гольдштейн, ставя в вину Петрову измену профессии, по-приятельски называл его шлимазлом, с еврейского – неудачником. И верно, отец, рядовой клерк в боковой министерской конторе, был хроническим неудачником, объясняя крах карьеры нелепым стечением недоразумений: на каком-то повороте судьбы его злосчастно перепутали с другим Николаем Петровым, за которым числились некие поведенческие аномалии. Однако своей родовой фамилией отец дорожил, менять не хотел, но считал, что нестандартное имя поможет сыну в жизнеустройстве.
Ответил Рыжаку резко:
–
Это что, допрос? Отец у меня человек достойный, и об этом хватит.
Судя по взлетевшим ко лбу бровям, Рыжаку твёрдость новичка понравилась. И когда в другой раз они случайно сошлись в курилке вдвоём, он поучающе сказал:
–
Давай, парень, врастай в нашу почву. Но имей в виду: сорняков здесь много, старперы молодым ходу не дают. Будешь диссертацию готовить, – я же вижу, ты из карьерных, – вспомнишь меня. Червонец они тебе точно закатают, и не парься.
Вальдемару уже разъяснили, что институтские балагуры диссертационные годы называют
«сроками», которые тайно и, конечно, по сговору назначает эмэнэсам научное руководство. Опытный Рыжак знал, что говорил.
Значит, ему светит червонец? Такая перспектива, даже с «досрочкой», заставила
Вальдемара обсудить проблему в собеседовании за кружкой пивка с новым приятелем – Костей Орловым. Одногодки, они свели дружбу легко. Вместе перекусывали в столовой – щи да каша, а если с россыпью жирного мясца, то её называли гуляшом, – садились рядом на симпозиумах, коллоквиумах. Вдобавок, они были примерно одного роста, – Костя повыше, – оба крепыши и внешне походили друг на друга. Местные острословы мигом сочинили Петрову и Орлову прозвища: Пётр Орлович и Орёл Петрович. Однако, при общем внешнем сходстве, характерами они не совпадали. Неторопливостью движений и суждений Костя был противоположностью Вальдемара, наверное, это их и сдружило – по принципу взаимодополняемости Нильса Бора.
Костя не очень доверял прогнозам Рыжака, в своей самодумной, рассудительной манере говорил, что тот выдаёт «личное за общее» – шёл бы он на… Ибицу. Орлов не торопился и с поисками диссертационной темы, предпочитая сперва хорошенько осмотреться. Не в институтских коридорах – в науке. Надо понять, что будет востребовано завтрашним днём. Нет, не завтрашним – послезавтрашним.
Как ни странно, тот вечер в пивнушке у Павелецкого вокзала запомнился Вальдемару навсегда. Не особой плотностью первого разговора о выборе научного пути, не лукаво мудрыми доводами-выводами. Совсем-совсем другим.
На следующий день новый молодой генсек Горбачёв объявил о начале перестройки.
В ту пору Вальдемар интересовался политикой не более, чем жизнью на Марсе. Об что речь? Что за перестройка? Кого, зачем, почему? Но позднее, когда бурный водоворот новшеств затянул, а вернее, швырнул его в самую воронку событий, он и вспомнил о той пивной посиделке с Орловым.
Памятно, однако.
Осмотреться ни Петрову, ни Орлову не удалось.
Впрочем, на первых порах в институте не придавали особого значения провозглашённым новшествам. Многие хорошо помнили хрущёвские заклинания о коммунизме к 80-му году и полагали, что очередные верховные камлания – всего лишь пропагандистская переупаковка заезженной пластинки обещаний светлого будущего. Но через пару месяцев начальство зашевелилось, партком обсудил новые директивы и постановил срочно составить план перестройки. Задание исполнили с казённым рвением, и вскоре в красном углу институтской доски объявлений вывесили несколько листков с изложением намеченных мероприятий и «ответственных» за них.
Смысла перестройки никто не понимал, партийным деятелям институтского масштаба не пришла в голову простая мысль: можно ли вообще перестраиваться по плану? Ничего не меняя, они быстренько сварганили для старых правил новый переплёт и всё свели к дежурным процедурам: перетряска штатного расписания, призывы активнее поддерживать инициативы, которые, конечно же, должны быть смелыми, привычная идиотская формула «усиления динамизма» исследовательских работ. Как и положено, суть дела растворили суть в многословии.
Этой мельтешне завсегдатай курилки Рыжак вынес суровый вердикт:
–
Много пейзажА, да мало фуража.
Притихнув, уйдя в тень, когда его диссертацию послали в ВАК, Рыжак после объявления о начале перестройки заметно взбодрился.
Впрочем, в курилке ленивые перестроечные рассуждательства полыхнули страстями раньше, чем в начальственных кабинетах, куда из райкомов спускали формальные директивы. Неизвестно кто и какими способами вбрасывал в эмэнэсовскую среду злоречивые слухи и азартные слухи о слухах, противоречившие партийным банальностям, но эти «разговорчики в строю» парафинили мозги, заставляли вскипать светлые молодые умы. Слово «застой» ещё не звучало, однако знающие люди утверждали, якобы горбачёвское «углУбить» на самом деле подразумевает омоложение кадров брежневской эпохи. Источники этих задорных, освежающих, иногда с дерьмецом вбросов оставались в тайне, и однажды Вальдемар напрямую спросил Рыжака, откуда ему известно о грядущих переменах.
Дмитрий усмехнулся:
–
Одна бабушка сказала.
Бабушка, похоже, была человеком серьёзней некуда. Пересуды о том, что под знамёнами перестройки широко зашагают в завтра молодые и талантливые выдвиженцы, отзывались бурлением чувств, брожением умов и переизбытком самой причудливой риторики, вплоть до шумовых эффектов озорного свойства. Сонное течение институтских будней нарушилось, народ засуетился, обалдело ловил изустные вести, всё меньше доверяя пресной прессе и эфирной агитистерике. Теперь слухи обсуждали не только в курилке, кучками или парами гужевались везде и всегда, где и когда удавалось перекинуться мнениями, порой полушёпотом. Фон жизни быстро менялся – на глазах. Неясные надежды на обновление всего и вся будоражили, рождая в воображении смелые мечты о стремительных карьерах. Эти мечты, в свою очередь, уносили подвижников мысли местного масштаба в те близкие, очень близкие времена, когда зарплатные возможности, наконец, начнут соответствовать бытийным потребностям. Возбуждение на грани повального помешательства! Охотно отдавшись во власть иллюзий, научный подрост вкладывал в пропагандистский лозунг ускорения свой, глубоко личный смысл.
Каждый ждал и жаждал своего случая, своей удачи. Пешки рванулись в ферзи.
Пока только в грёзах.
3.
Для Вальдемара следующий год выдался суетливым. Горячка началась с того, что в некий самый обычный день в их «апартаменты» заглянул Рыжак и заговорщицки подмигнул, вызывая в курилку.
Чиркнув зажигалкой, начал поучительно и насмешливо:
–
Ну как? Вы с Орлом Петровичем уже перестраиваетесь? Отряси прах с ног своих и молись Пославшему тебя в мир. С позволения вашей милости, дозволю себе дать совет: не зевай. Застрянешь на старте – потом не догонишь.
Делая нечастые затяжки, минут пять развлекал дежурными банальностями, потом перешёл к делу, косвенно сославшись на памятный разговор об источнике слухов.
–
В субботу намереваюсь навестить бабушку. – И через короткую паузу: -Составишь кампанию?
Вальдемар понял, что ему предлагают войти в некий таинственный круг посвящённых. Прилив самоуважения был столь мощным, что упоминание о бабушке невольно, с внутренним смешком отозвалось воспоминанием о дедушке. Дедушке Крылове: от похвал вскружилась голова. Нет, безусловно, он не жаждал, чтобы Рыжак, этот местный «авторитет», приблизил его. И тем не менее, этого ему всегда хотелось. Он был обрадован, польщён и, небрежно пожав одним плечом, ответил:
–
Давай.
Они добирались довольно долго. Сначала на метро, потом на автобусе, пока где-то в районе Зюзино не поднялись на четвёртый этаж обычного панельного дома, оповестив о своём прибытии трелью дверного звонка.
Встретил их молодой мужчина в чёрных усах, в красно-белой ковбойке. Извинившись за непринуждённую, как он сказал, «пятничную одежду», – иностранец! у них учтивость и этикет в крови! – провёл в гостиную с обоями цвета палой листвы, где обеденный стол был подготовлен для чаепития.
Рыжак, воздав должное говорливому жако с пурпурно-красным хвостом, приютившемуся в угловой клетке, отрекомендовал Петрова:
–
Вальдемар один из самых перспективных наших эмэнэсов.
–
Очень приятно. Алекс Галушка. – Протянул руку хозяин. – Корреспондент канадской вечерней газеты.
Он говорил с акцентом, проглатывая одни гласные и растягивая другие, но построение фразы было правильным, слова не прыгали невпопад, как бывает у языковых неофитов.
Вальдемар впервые общался с иностранцем, ещё в школьные годы усвоив мимоходное, между делом отцовское наставление о том, что это не безопасно для дальнейшего жизнеустройства. «Органы не дремлют», – произнёс загадочную фразу отец и громко рассмеялся, когда сынишка попросил уточнить, о каких именно органах тела идёт речь. Но на дворе иные времена, Вальдемар понимал, что тем органам, на которые намекал отец, сегодня не до его неприметной персоны, у них других забот полон рот. Прежние опасения сменились чувством гордости: вот я каков! закатился в гости к канадскому журналисту и хоть бы хны! Вдобавок, не он мне, а я ему нужен! Это же очевидно…
За чашкой чая разговор пошёл ни о чём. Как удобно ездить по Москве на машине – транспорта немного, почти нет пробок. Аэропорт Шереметьево, построенный к
Олимпиаде-80, на премиум пока не тянет, но наверняка его расширят – в СССР прибывает всё больше зарубежных гостей, пора соответствовать мировому уровню. Из сетований – пожалуй, лишь то, что среди молодых маловато у вас знающих английский или французский, а иностранные языки, по мнению канадца, завтра особенно пригодятся.
За второй чашкой чая со скромным ореховым тортиком Рыжак вбросил тему об ускорении и, на удивление Вальдемара, принялся со сдержанным оптимизмом расписывать наши экономические перспективы, чего в курилке за ним не водилось. Алекс слушал внимательно, не перебивал. А когда пыл Рыжака иссяк, начал как бы в лекционном режиме, с предсказательной интонацией:
–
Мне кажется, ваша страна вступает в новый исторический этап. Но есть хорошая русская поговорка: иное время – иное бремя. У вас плановая экономика, ускорение требует ужесточения командно-административного пресса. А это – тупик.
–
Не жать, так и соку не будет, – вбросил Рыжак.
Канадец не обратил внимания на реплику, продолжил уклончиво:
–
Мне кажется, в СССР скоро станут актуальными вопросы политики. Перемены надо начинать именно с них. Только в этом случае откроются новые перспективы экономики.
–
Это дело забавное, как бы чулки не отморозить, – снова вбросил Рыжак.
–
Чулки отморозить? – недоумённо переспросил Алекс.
–
Шутка! – смешливо воскликнул Дмитрий, парадируя киношную репризу.
Канадец вежливо улыбнулся, хотя было видно, что он так ничего и не понял. Продолжил в прежнем лекционном режиме и снова с уклончивым «мне кажется»:
–
Мне кажется, скоро Горбачёв сменит политические декорации, без этого экономический рост невозможен.
Тут и Вальдемару настало время удивиться:
–
Простите, о какой политике вы говорите? О тёрках с американцами?
–Тёрки? – опять не понял Алекс. – Нет, я не о внешней политике, перемены нужны в системе хозяйства. Мне кажется, они не за горами. Я сравнительно недавно в Москве, но готовился к работе у вас, взял курс советологии и русской истории в Стендфорде, в Штатах. Мы изучали Бердяева – «тёмное вино в русской душе». – Слегка усмехнулся. – Надо дать ему перебродить, в этом смысл близких дней. И мне кажется… Нет, я почти уверен, что без политической перестройки Горбачёву не удастся перестроить экономику. Сначала надо посмотреть на себя в зеркало, а это возможно только через политические окуляры.
Из Зюзино они возвращались молча, было что обдумать. Наконец, Дмитрий сказал:
–
Ты понял, что бабушка пророчит?
–
Я запомнил, его слова. Их надо переварить.
Теперь Вальдемар знал, откуда растут перестроечные слухи, будоражившие институтский народ.
Но переварить сказанное канадцем он не сумел. До вечера мучился разгадками, спал с просыпами, а утром со своей Автозаводской помчался в конец шоссе Энтузиастов, где жил Орёл. Чуть ли не с выпученными глазами, под страшным секретом рассказал о встрече с канадским журналистом. Не забыл упомянуть, что этот Алекс как-то поособенному нажимал на «мне кажется». Так нажимал, что из проходного речевого оборота оно как бы перерастало в тайное знание о завтрашнем дне, намекало на загадочную подложную суть. Вообще-то именно странное, настойчивое «мне кажется», подкреплённое решительной интонацией, более всего и смущало. Канадец что-то знает, о чём-то догадывается или же просто предполагает? А если всё-таки что-то знает, то откуда? И этот «смысл близких дней»?
Орёл тоже спикировал на эту странность.
–
Антере-есно… Говоришь, он сравнительно молод? – Вальдемар согласно кивнул. – Значит, вряд ли порет отсебятину. И предвидение, и догадки, и знания – что бы ни было – у него наведенные, от кого-то. Ты же понятия не имеешь, с кем он в Москве общается.
–
Незнание – сила.
Но Костя, в отличие от Вальдемара, глядевшего по линии своего носа и хорошо различавшего лишь близстоящее-близлежащее, умел обозревать дали:
–
Увы, нам о твоём канадце ничего знать не дано. А в музеях запасники, как известно, интереснее выставочных залов… То, что ему кажется, он вообще мог подцепить не у нас, а у себя.
–
Как это?
–
А почём я знаю как? Через свой лорнет они видят нас иначе. Твой канадец, он умник стендфордской выучки, а мы с тобой пребываем во тьме невежества.
Потом они долго бились над смыслом этого вброса – о близкой политической перестройке и её связи с экономическим обновлением. Понятия были новые, плохо укладывались в привычные представления. Договорились лишь о том, что для размышлений открылась новая загадочная тема, совсем-совсем не техническая, не научная. В этих размышлениях Вольдемар и оставил Орла, с края Москвы помчавшись в Центр, на Волхонку, к музею Пушкина, где он условился встретиться с Анютой.
Сбивчиво, но с прежним воодушевлением обрушил на неё потрясающие, сногсшибательные новости о встрече с канадским корреспондентом и предстоящей политической перестройке. Иностранный журналист просто так трепаться не станет, знает, о чём говорит. Это и его и Орла взбудоражило на дерзания.
–
И что говорит Костя? – сразу спросила она.
Вальдемар познакомил Анюту с Орловым и его подругой Региной ещё год назад. Регина, как и Костя, закончила «Сталь и сплавы», но годом раньше, и в НИИ занималась авиационными металлами. Сюда же распределили Костю. В «Стали» они знались, а в исследовательской группе задружились. Пётр Орлович и Орёл Петрович, а соответственно Анюта и Регина, скромненько, но со вкусом отмечали праздники и дни рождения, усаживались рядом на редких, но шумных, иногда с эксцессами банкетах, отмечая чью-то кандидатскую. Тон в их дружной компашке, конечно, задавал неугомонный всезнай Вальдемар, которого переполняли жизненные радости. Костя со своей рассудительной нудятиной не капризничал, охотно отдал лидерство. То, что у Вальдемара вызывало бурный восторг, Костя воспринимал нехотя, под нажимом дружеских эмоций. Верх Орёл брал не часто, в основном по части застольных тостов. Кашлянув в кулак – привычка! – говорил замысловато, но интересно, его не перебивали даже за разухабистым от возлияний банкетным столом. Однажды замдиректора по науке воскликнул:
–
Этому орлу всегда есть что сказать!
В общем, Орёл мух не клевал, и Анюта неспроста спросила, что про сногсшибательные новости думает Костя.
Вальдемар только руками развёл, дружески пошутил:
–
Ну, ты же его знаешь, он должен основательно поразмыслить. Уела попа грамота.
Впрочем, результат костиных мыслительных усилий Вальдемара не интересовал – как и загляд вперёд по части загадочной политической перестройки. Верно сказано: что в час написано, то в час и позабыто.
Тем не менее, после визита к «бабушке», после суждений загадочного канадца, приправленных не жестами сомнений, как дОлжно быть при оговорках «мне кажется», а наоборот, утверждающей, напористой интонацией, Вальдемар нутром ощущал, что настают зыбкие времена. Порой в его мозгах всё плыло крУгом; словно хулахуп вокруг талии, вертелась в голове мысль о том, что пора, пора переходить на галоп, чтобы не засидеться на старте.
А тут ещё эта тётенька в тёмно-фиолетовом балахоне до пят…
В одно из воскресений они отправились побродить по Старому Арбату, о котором по Москве уже ходили легенды: чего и кого там только нет! Карнавал с балаганом, свобода вкусов, нравов и одеяний, под гитару поют барды, грохочут джаз-банды, поясничают городские сумасшедшие. И сразу, уже у ресторана «Прага» наткнулись на средних лет женщину с причудливой высокой причёской и чёлкой почти до глаз. Над чёлкой в волосы вправлены две светлые бляшки, наподобие больших пуговиц, и казалось, что на её голове притаилась чёрная кошка. Поверх тёмно-фиолетового балахона болталась табличка «Волхование по ладоням». Вальдемар со смехом опустил рублик в узкую щель почтового ящичка на складном стуле, приспособленного под копилку, и заговорщицки кивнул Анюте, чтобы она протянула руку.
Потом он жестоко корил себя за ту глупую затею. Нельзя дразнить счастье! Само собой, гадания по ладони – чепуха, бред собачий, белиберда. Но так рассуждает рассудочный мозг, а сердцу-то не прикажешь, что на него ляжет, то умом не сбросить. Гадание вышло смутным: «чёрная кошка» напророчила Анюте тюрьму для желаний и неразбериху с мечтой. А что всё это значит, гадалка объяснить не могла.
Ему не оставалось ничего иного, как тоже сунуть запястье в её чёрно-кружевные перчатки. Она долго разглядывала ладонь, водила указательным пальцем по линиям жизни, наконец, изрекла: – Вам, молодой человек, предстоят сомнения в душе и постоянство в мыслях. А что это значит, – мне неведомо.
Напутствие было так себе, но Вальдемар вздохнул с облегчением. Он опасался, что гадалка выдаст ему что-то удачливо-счастливое, и на фоне грустных пророчеств Анюте это было бы совсем никуда. А теперь они как бы сравнялись безрадостным дурацким заглядом в будущее; можно вместе посмеяться над этой мошенницей в балахоне с набором готовых туманных пророчеств и навсегда забыть о ней.
И верно, недели не прошло, как он напрочь, наглухо забыл о нелепом происшествии. Жизнь внезапно сорвалась с привычного ритма и помчалась даже не галопом, а бешенным аллюром. Рыжак позвал его на мальчишник к одному из приятелей, обитавшему в знаменитом Доме на Набережной, и Вальдемар с головой нырнул в пряную атмосферу фрондёрского вольнодумства, бесстрашных политических анекдотов и бесконечного ржачного трёпа несогласно мыслящих риторов, софистов и прочих говорунов, страстно пекущихся о всеобщем благе и отважно воюющих с невежеством и заблуждениями тупых соотечественников.
Хозяин квартиры худой высокий парень – звать Андреем – в толстых роговых очках, придававших ему учёный вид, с напускной мрачностью рассказывал, что на смотровой площадке их дома, как раз над бывшим большим балконом великой балерины Ольги Лепешинской, знакомый его знакомого поставил пчелиный улей.
–
И что вы думаете? – Руки Андрея сотрясли воздух в многократных конвульсиях. – Через две недели к нему заявились кэгэбэшники. Пчёлы паслись в кремлёвских кущах, ближе-то зелени нет, и кого-то, видать, покусали. Да и вообще непорядок! Никогда пчёл там не было. Откуда они, зачем? – Весело воскликнул: – Но как они вычислили, где улей?
Большую комнату сотряс взрыв хохота, посыпались шутки. Андрей, прервав разнобой, громко оповестил: