- -
- 100%
- +
Ксения, видимо, ещё не поняв, что к чему, отреагировала мгновенно:
–
Мы с Сашей были в Париже. Центр Помпиду осмотрели. Весь Лувр обошли, – улыбнулась, – Венере Милосской перчатки примерили.
Улыбнулся и Костя:
–
Я не о туризме. Известно, с лекциями за рубеж у нас едут только по разрешению того же ЦК. Получается, Мамардашвили, который говорит о себе, что он – внутренний эмигрант, на деле негласно входит в номенклатуру. И недавний его цикл «Беседы о мышлении», где он утверждает, что прошлое – это самое страшное, что у нас есть, очень даже с новыми поветриями монтируется, вполне в духе придворных нравов. Он наше прошлое не признаёт. А суть человека проявляется не в том, за что он ратует, но в том, что он отрицает. Кстати, прошлое-то можно изобразить каким угодно, кто-то из великих советовал брать из него огонь, а не пепел, кто – не помню. Но кому-то и пепел может приглянуться.
Так глубоко в тему Ксения не ныряла, она растерялась. И на помощь пришёл Крыльцов:
–
Костя, вы, оказывается, увлекаетесь философией. Очень достойное занятие.
–
Нет, уважаемый Александр Сергеевич, я философией не увлекаюсь. Просто наблюдаю за тем, что происходит. – Обратился к Ксении. – Вы очень верно сказали, что интерес к Мамардашвили возрос. Потому и я к нему присмотрелся.
–
Он у нас въедливый. – Это Вальдемар.
–
Канешна, посмотрел кое-что. Вальдемар знает, у нас в институте сейчас что-то вроде разброда, не до науки стало, начальство не жмёт, времени свободного больше. Хоть обчитайся! Я и вычитал, что от Мамардашвили и национализмом попахивает. Он что заявил? Грузины не принимают дерьмовую, нищую жизнь, которой довольствуются русские, русские готовы есть селёдку на клочке газеты, для грузина это неприемлемо. А для меня, русского в десятом поколении, такие речи неприемлемы.
Над столом повисла тишина, и Костя, наверное, для того, чтобы смягчить свои резкости, повернулся к Вальдемару.
–
Кстати, Мамардашвили земляк Сталина, тоже из Гори.
Вальдемар отшутился:
–
Помните, как Пастернака исключали из Союза писателей? Все говорили: я «Доктор Живаго» не читал, но порицаю. А я скажу: Мамардашвили не читал, но одобряю. Люди, чьё мнение я ценю, очень этого философа чествуют.
–
Сейчас таких, которые русских поносят, их как собак не резанных, – заговорил Николай. – Я вот кое с кем в Москве пообщался, – ма-ать царица, что творится! Сразу этот смрад учуял. Смердит.
Никанорыч, давно закончивший трапезу, – много ли в его возрасте надо? – внимательно вслушивался и вглядывался в эти всплески и проблески новой жизни. Он понятия не имел, кто такой Мераб Мамардашвили, и даже не пытался выбрать чью-либо сторону в застольном столкновении мнений – Ксении или этого Кости, – для него было важно другое. Он понял, что Мамардашвили – фигура спорная, причём полярно: у одних он вызывает восторги, другие его не приемлют. То ли заводная канарейка, поющая по заказу, то ли что-то вроде вервольфа, оборотня. И поскольку, как явствует из сказанного, философ каким-то боком связан с партноменклатурой, то можно сделать вывод, что во власти назревает раскол, которого следует опасаться. Никанорыч помнил расколы рубежа двадцатых и тридцатых; Сталин за пятки не кусал, сначала взял за горло, убрав Троцкого. Конечно, сегодня ситуация иная, однако раскол во власти всегда губителен.
Примерно в половине второго раскланялся и пополз на второй этаж. Но спать не хотелось. Долго качался в кресле, припоминая и осмысляя подробности новогоднего застолья. Природа наделила его особым умением подмечать мелкие детали жизни, умение, которое оттачивалось на краткосрочных курсах в начале тридцатых, а главное, возрастным опытом. Он знал: именно мелочи, не контролируемые сознанием, порой позволяют угадать то, что человек скрывает под покровом публичного поведения, понять его глубинные чувства, намерения, желания. Выходец из служивой среды, он знал, что умело подмеченные детали дают возможность кое-что предугадывать, а то и делать самые верные выводы.
От его стариковской наблюдательности не ускользнуло, с каким повышенным вниманием Анюта слушала спичи этого Кости, как поспешно шикнула, когда Зоя спросила, нести ли пирог. Никанорыча эти частности наводили на побочные мысли. Подумал: «Парень глубокий, с интересным складом ума. Как он про утверждение и отрицание вставил, а! Такие понимания обычно подсказывает опыт старости, да и то далеко не всем. Что ж, ветер в спину». Заметил и другое: несмотря на отменный аппетит Кости, его тарелка никогда не пустовала, молчаливая Регина только тем и занималась, что наполняла её закусками. Анюта вокруг своего ухажора так не плясала. Кстати, Вальдемар сегодня был самим собой, пружинистый парень. Никанорыч не раз чаёвничал с ним в летние месяцы, на веранде, их отношения складывались по-доброму, потому молодой человек и позволил себе откровенную полемику со старейшиной стола. Никанорыч не разделял телячьих восторгов Вальдемара по поводу идущих перемен, – в Брест-Литовске о таких восторгах говорили: «Свистёж»! – однако, природным чутьём ощущал, что парень, хотя избыточен в самовыражении, хотя живёт в моменте, без загляда вперёд, но порядочный, не подлец и не хитрец, не пройда. А это главное.
Остальное пусть решает Анюта.
5.
В небольшой уютной двушке у Речного вокзала, где жил Рыжак, было дымно и шумно. На кухне трое мужчин, затягиваясь сигаретами, неспешно потягивали кофе – его варила хозяйка дома. В гостиной в свободных позах сидели в креслах и на стульях ещё пятеро, а в торце неказистого обеденного стола, восседал хозяин квартиры.
Восседал и вещал:
–
Ситуация складывается благоприятно и надо убрать с пути помехи, способные притормозить наше святое дело.
–
Расшифруйте первую часть тезиса. О благоприятствовании, – требовательно отозвался худенький бородач, утопавший в плюшевом кресле.
«Ему уже выкают», – с удивлением подумал Вальдемар, притулившийся у окна, которое глядело на внутриквартальный проезд. Впервые он закатился сюда прошлой осенью. В тот год палой листвы намело много, тротуары были устланы ярким жёлтым ковром – начали сбрасывать осенний наряд клёны, посаженные лет тридцать назад, когда этот просторный новострой панельных пятиэтажек считался в Москве кварталом для избранных – тех, кто мог позволить себе покупку кооперативного жилья. А сейчас здесь буйствует зелень, кроны деревьев закрывают обзор.
С прошлой осени он бывал здесь довольно часто. Они не сговаривались, но как-то само собой получилось, что накануне Рыжак звонил ему и, словно пароль, с ударением произносил одно-единственное слово – «Жду!» Потом уточнял время. Дмитрий вовсе не в шутку называл свою квартиру неким штабом, где можно обсудить перестроечные события и обговорить план ближайших действий. Курилка давно кончилась, в институте от прежней дисциплины следа не осталось, эмэнэсы, обретя возможность зарабатывать бешенные деньги на договорняках, отбросили аспирантские заботы, ринулись наводить мосты с потенциальными заказчиками, подгоняли под их интересы кандидатские темы, переводя их в новый, «сторонний», то есть оплаченный формат. Некогда строгое начальство безропотно подписывало любые просьбы о пересмотре статуса научных дерзаний – перестройка! «Отцы» института сами включились в денежную гонку, резво добывая выгодные заказы и хитроумно распределяя их среди подчинённых. Где-то высоко-высоко наверху начали безжалостно рубить государственное добро, а у институтского люда не саднило, бесхозные перестроечные щепки народ потащил в свой огород. Настроение, как шутил Рыжак, – эпос с пафосом.
И все понимали – это только начало!
По-новому, теперь уже осязаемо возрождалась идея хрущёвского светлого будущего – нынешнее поколение будет жить при развитом капитализме! Впереди, за ближайшим поворотом истории ждала безоблачная благополучная жизнь, а главное, приобщению к евросчастью. С личными авто и бесчисленными зарубежными вояжами, с шопингом по бездефицитным, пухнущим от обилия товаров магазинам, с ночными барами, где подают изысканные коктейли, с шикарными соблазнительными женщинами, с атмосферой жизни, полной восторгов шоу-бизнеса, аромата дорогого парфюма, сигарного дыма и марочного алкоголя. Более того, – со свободой разгульного матерного слова. А ещё – чарующий запах жаренных каштанов на Елисейских полях, и это, не считая земного рая в заокеанье… Надо лишь поскорее отправить в небытие исторические трупы, все ещё маячащие на трибуне Мавзолея, покончить с геронтократией и её официальной ложью, с громыхающей дурацкими лозунгами закоснелой в догматизме партийной властью, которая десятилетиями гнобит самых талантливых, наиболее умных, энергичных, со светлыми лицами.
Эти настроения были широко разлиты в их среде. Окидывая мысленным взором перестроечные годы, Вальдемар поражался скорости – супер-гипер!– идущих перемен. Да, и начиналось-то всё довольно шустро. Но с 87-го года события помчались лихорадочно, на сверхзвуке, каждодневно сменяя друг друга, не позволяя «переварить», осмыслить поток верховных уложений, опрокидывающих прежние догмы.
Как и ожидали в кругу избранных из Дома на Набережной, уже в феврале 87-го разрешили кооперативы по производству товаров, а в 88-ом… О, это была эпопея! В марте под лукавым лозунгом изъятия сверхдоходов Минфин ввёл прогрессивный налог на кооперативы, готовя под них законодательную базу. А уже в мае был принят долгожданный, выстраданный Закон о кооперации – верхнее «ля», по которому теперь предстояло настраивать политические инструменты. Разрешалось всё! Можно торговать!
Можно использовать наёмный труд! Да, эпос с пафосом.
Впрочем, Вальдемар ликовал по этому поводу, как говорится, за кампанию, по жизни поразительные перестроечные новшества его не затрагивали, он просто испытывал душевный подъём. Суету вокруг Закона о кооперации – а его варианты в ожесточённых спорах обсуждали в Доме на Набережной, – он воспринимал исключительно с точки зрения новых идейных интересов. Жить стало веселее, его всё более увлекала идея сокрушить опостылевшего партийно-советского монстра, однако раньше он считал, что их потуги равносильны попыткам растопить айсберг спичками. Но теперь, кажется, – да, пока всего лишь кажется, не верь гречихе на цвету, осторожничал он, понимая, что сегодня именно слово «пока» становится ключевым, – монстр, наконец, получил первое серьёзное ранение. К сожалению, совместимое с жизнью. Но в том, что на верхах царит истерика и неразбериха, Вальдемар не сомневался. И в этих радостях упустил главное.
Здесь, в квартире на Речном, вдохновлённый майским указом Рыжак разъяснил ему глубинную суть дела.
Нет, он не разъяснял, полагая, что Вальдемар сам всё понимает. Он говорил как бы сам с собой.
–
Итак, что мы имеем? Два грандиозных прорыва! Во-первых, мы имеем указ № 10.
–
Что за указ?
–
Ну как же! Министр внутренних дел Власов издал указ, по которому милиции запрещено вмешиваться в работу кооперативов, даже заходить в их помещения нельзя. Никаких проверок! Это гадючее племя, дерьма им за щёку, задушило бы нас придирками, требуя взяток. – Вылез из кресла, подошёл к окну. – Конечно, этот указ долго не продержится, отменят. Но! – Торжествующе затряс в воздухе кулаками. – Калоши не промочим, успеем! Встанем на ноги и станем чемпионами жизни.
Вальдемара удивили эти «мы» и «нас», было не ясно, от чьего имени говорит Рыжак. Но его убеждённость, его восторженность заряжали оптимизмом, хотелось знать больше.
–
А что во-вторых?
–
Во-вторых?.. – На миг растерялся, но тут же нашёл потерянную мысль и азартно обрушил на Вальдемара водопад эмоций. – Как же! В порядке эксперимента, – громко захохотал, скривил в гримасе худощавое лицо. – Экс-пе-ри-мента! Некоторым кооперативам дадут право заниматься экспортом-импортом. Ты прикидываешь, что это значит?
Вальдемар искренне не понимал, кооперативная «субстанция» была слишком далека от его интересов. Но Рыжак, видимо, решил, что тут всё ясно, и сразу занялся, по его мнению, «коренным вопросом».
–
Ты же знаешь, что в наших делах означают формулировки «эксперимент», «в порядке исключения» и тэдэ. Это значит, – пли-из! – можно всем, можно любому, надо лишь слегка подмазать. Или не слегка, а смачно. И – моё почтение! Но главное, главное-то в другом. У тебя червонец есть?
–
Червонец? – опешил Вальдемар. – Есть. И что?
–
А то, что сегодня ты на этот червонец можешь купить, скажем, буханку хлеба. Но пошла инфляция, через год ты купишь на червонец, дай Бог, половину буханки. Червонец обесценится. Верно говорю?
–
Ну?..
–
Что надо сделать, чтобы сохранить свои деньги? – И в ответ на недоумённое молчание выпалил: – Да всё теперь очень просто.
Нужно вывезти их за рубеж.
–
Рубли? Кому они там нужны?
–
Зачем рубли? Допустим, кооператор продаёт за бугор… ну, пусть, чтобы поближе к нам, алюминиевый сплав Д-16, самый примитивный.
–
Какой сплав! Кооператор будет выплавлять алюминий? Ты спятил.
Рыжак аж подпрыгнул, смешно всплеснул руками, с упоением затараторил:
–
Кастрюля! Зачем, Вальдемар? За-ачем? Как ты не понимаешь! Алюминий можно купить здесь, за рубли. Это мы с тобой экономим на утреннем кофе, а есть люди, у которых рублей немерено, из-за инфляции их деньги и встревожились. Цеховиков со счёта не списывай. Ну вот, купил алюминий – это я, для примера, – вывез его, а там продал за доллары. И что? А то, Вальдемар, что доллары эти возвращать в Россию не надо. Пусть за бугром маринуются. А через год, хоть через пять лет, когда здесь рубли понадобятся для вложения в дело, ты привозишь свои доллары, которые выручил, продав алюминия на червонец, и получаешь за них сколько?.. А это, дорогой мой, зависит от инфляции. Может пять червонцев, а может, и десять. Главное-то в другом: своя буханка, целёхонькая, тебе всегда гарантирована. Вывод денег через экспорт – это сохранность капитала! Сечёшь?
Своим инженерным умом Вальдемар, разумеется, понял всё. Но эти расчёты были так далеки от интересов, которыми он жил, что осознать бурную радость Рыжака он не мог. Лишь потом, начав вслушиваться в ньюс, касающиеся кооперативной экономики, – раньше на них не обращал внимания, – он засёк, что какой-то кооператор на первом в СССР автомобильном аукционе купил «Волгу» за сто тысяч рублей. В двадцать раз дороже заводской цены! И тот деляга вовсе не стеснялся раздавать интервью – даже гордился своим финансовым подвигом. Хотя закон строго требовал отчёта за покупки дороже десяти тысяч, никого не волновало происхождение стотысячного капитала. Не работало и правило «изъятия сверхдоходов» с прогрессивным налогом. О нём сначала забыли, а потом, как раз на период действия указа № 10, временно – временно, временно, Карл! – ввели для кооператоров 3-процентный налог на любой доход. Без прогрессии! Помнится, очередная сходка в Доме на Набережной превратилась в праздник, шум до небес. Закон об ИТД, который обмывали совсем недавно, – семечки по сравнению с нынешним арбузом. Успеем отмыть деньги! И словно грибы после летнего дождя, повсюду повылезали из земли общественные туалеты.
Платные.
Вальдемар не вслушивался в то, что Рыжак говорил новичкам, пожелавшим примкнуть к новому атакующему классу и присланных сюда для вводной беседы, для компостирования мозгов. Известно, что он должен говорить… Но в памяти всплыл давний – Господи, это было всего-то полтора года назад, – разговор с канадским журналистом. Говорил же тот парень, что тёмное вино в русской душе должно перебродить, и потому перестройка не случится, если впереди экономики не поставить политику. А на январском Пленуме ЦК 87-го года так оно и вышло. С тех пор всё закрутилось с бешенной скоростью. Как в воду глядел канадец. Предвидел или всё-таки знал, что будет? От себя говорил или с чьего-то голоса и по поручению? А если по поручению, – кто банкует? А вдруг – для назидания…
–
Скажите конкретно, какие вы ставите задачи? – не унимался настырный бородач.
Рыжак загадочно улыбнулся – только он умел улыбаться столь интригующе и располагающе. Поднял брови, склонил голову на бок.
–
Друзья, я постарался изложить вам своё понимание общей ситуации. Вас это ни к чему не обязывает. Но постановка задачи – это само по себе иной уровень и доверительности и… – поискал верное слово, – готовности действовать. Каждому из вас предстоит осмыслить услышанное. Давайте, не поспешать. – Красноречиво глянул на бородача. – Увидимся ли мы снова, зависит только от вас.
Встал, за ним поднялись остальные.
Когда остались вдвоём, Дмитрий крикнул жене, чтобы принесла кофе, и позвал Вальдемара.
–
Садись. Сегодня будет важный разговор. Ты слышал, что я им сказал?
–Ты всем одно и то же говоришь.
–
Сегодня было кое-что новенькое. Я дал понять и, кстати, сам утвердился в этом мнении, что пора побеспокоиться об устранении с нашего пути непредвиденных помех. Так сказать, в профилактических целях… И в стратегических.
В комнату, держа в обеих руках по чайной кружке кофе, вошёл один из «кухонных» мужчин. Рыжак умолк, пережидая, пока они вновь останутся наедине. Пояснил:
–
Сметливые парни. Но у них уши выше лба не растут, для настоящего дела не пригодны. Они на подхвате, в поле работают. – Усмехнулся. – Расходный материал… Та-ак, ну давай к нашим баранам. Дело-то вот какое, Вальдемар. Замелькала на горизонте некая группка субъектов, и надо к ней присмотреться внимательнее: что за пальба-стрельба? Казалось бы, о чём речь? Сейчас неформалов – ежедень по дюжине новых движух заявляются. Но эта… Мы провели оценочный анализ, и сия кампашка весьма нам не понравилась. ОФТ – Объединённый Фронт трудящихся. Название, оно ни о чём не говорит. Но они вылезли с опасным предложением, и кое для кого их идея будет заманчива. Каша может завариться крутая. Рванёт, где не ждали.
Опять умолк. Тот же парень, что и прежде, принёс тарелку с овсяным печеньем. Обмакнув печенье в кофе и смакуя незатейливый десерт, Дмитрий с полным ртом, поначалу не очень внятно продолжил:
–
Понимаешь, Вальдемар, очень уж резвыми эти ребята оказались. Широко шагают, и хорошо бы, у них штаны лопнули. Только что, в июне своё ОФТ сколотили, а на июль уже назначили всесоюзный съезд. И где? В Питере! Хотят срочно протащить свою идею о выборах в местные советы по производственным округам. Ты представляешь, тухложарено, чем это аукнется?
–
Погоди, погоди. Если не ошибаюсь, Горбачёв на Ижорском заводе именно эту идею и поддержал.
Рыжак хитро прищурил один глаз, высоко поднял бровь над другим. Глотнул кофе. – А ты прикинь. Генсек беседует с рабочими – как можно не поддержать? Они тоже не дурачьё, знали, когда вопросик подкинуть. А мы теперь – расхлёбывай, выкручивайся. В Питере у нас народ дерзновенный, «пошёл на дело» круто, дерзко. Подготовка к их съезду идёт полным ходом: срочно зарегистрировали Ленинградский народный фронт, фрахтуют пикетчиков. АиФ ставит в номер статью о связях кровавой ферганской резни с подстрекателями из ОФТ – в Питере сумели найти автора под эту лажу. Давить их надо, пока эта саранча пешая, если на крыло встанет, не справимся. И нам нужно в деталях знать, что замышляют эти сатаноилы, мы не можем ждать, пока информацию сольют из органов. Схватка на пике. Судьбы перестройки решатся в ближайшее время… Короче говоря, Вальдемар, тебе предстоит смотаться в Питер и любой ценой пролезть на их съезд.
Ребята из нашего народного фронта помогут, чем могут.
Улыбнулся своему каламбуру.
Через три дня Вальдемар занял нижнюю полку в «Красной стреле» – началась первая в его жизни командировка. Попутчиков было двое. «Не считая женщины», – тайно хохотнул он. Но шутка оказалась кстати: когда поезд тронулся, женщина подыскала место в другом купе. Вместо неё вселился объёмистый мужчина с солидным дерматиновым портфелем. Побалагурил о долгожданном освобождении от домашних пут – увы, недолгом, – достал из поклажи пузырь «Старки», бутерброды и обратился к обчеству:
– Ну что, граждане, по дуплю шнапса? Не трефное.
Попутчики радостно оживились, а Вальдемар, учуяв, к чему клонится дело, не желая участвовать в полу-пьянненьких путевых разговорах, сослался на жуткий недосып последних дней, уступил балагуру нижнюю полку и забрался на верхнюю.
Конечно, не спал. Ему было, о чём подумать.
В суматохе и возбуждении последних месяцев он, отличник по жизни, слепо веривший в непременную удачу, не размышлял ни об успешных поприщах, которые сулил перестроечный натиск, ни об отношениях с Анютой, которые «по стажу» требовали развития, ни о своей роли в той политической драке, в которую он ввязался. Восторженно ринувшись в клокочущую новшествами перестроечную стихию, одержимый идеей устранить постылую командно-административно систему, – пиковый момент! вот-вот! ещё чуть-чуть! – он вообще не думал о будущем, о той судьбе, какую ему предлагает – или подсовывает? – неумолимый рок событий. В режиме нескончаемого цейтнота Вальдемар летел сквозь настоящее – сквозь квантовый скачок страны с одной исторической орбиты на другую, и сквозь собственную жизнь тоже. Только здесь, в купейном покое «Красной стрелы», оглянувшись на самого себя, он вдруг споткнулся о странную мысль: не превращается ли его бесконечная суета, без которой он уже не мыслит своего существования, – искусительный ореол избранности! – в некое подобие «игорной зависимости»?
Сблизившись с Рыжаком, он вскоре пришёл к выводу, что когорта перестроечных энтузиастов многослойна, в ней соблюдается строгая иерархия – пирамида! В основании тот «расходный материал», который в ожидании указаний, с равнодушием наёмников и наверняка за вознаграждение заседает на кухне в квартире у Речного вокзала. Над ними типажи, которых вербует на вступительных лекциях Рыжак. У Андрея в Доме на Набережной в основном кучковались именно они, уже завербованные, на них возлагалось обеспечение громких низовых акций, а также шумная поддержка «архитекторов» перестройки. Их заявления охотно тиражировали СМИ. Более престижным было находиться в слое организаторов акций, манифестаций и мероприятий, к которому принадлежал Вальдемар и который он самочинно, не без гордости, но и не без оснований считал ударным отрядом перестройки. Выше располагался Рыжак. Он проходил по разряду разводящих – ставил задачи, разъясняя их показные и подспудные цели; он знал нечто такое, что было недоступно пониманию даже Вальдемара, не говоря о нижестоящих уровнях иерархии. Рыжак, видимо, общался с кругом тех уже знаменитых застрельщиков, которых почтительно именовали «прорабами перестройки». И не только общался, похоже, входил в число «распасовщиков». Догадывался Вальдемар и о том, что где-то на самом-самом верху, на заоблачной вершине восседают те, кто заводит механизм перестройки, обеспечивая её идеями и ресурсами, – от медийных до финансовых. За облаками их не разглядеть, но именно они решают главные вопросы, именно с этих вершин поступило распоряжение «выкручиваться». При общении с рабочими Горбачёв вынужден соглашаться на выборы по производственным округам, но на самом деле он категорически против, замысел перестройки требует торпедировать эту идею. И с вершины, а правильнее было бы сказать, из скрытых недр власти, от чародеев перестройки негласно, через «прорабов» поступает команда объявить ОФТ войну. Прорабы! Теперь Вальдемар знал, что многие из них вылупились именно из пражского журнала «Проблемы мира и социализма», о котором в Кратово когда-то говорил Орёл. Прорабы и проблемы! Всё-таки любопытно жизнь поворачивается. Выходит, перестроечный авангард готовили загодя, потому и безцензурно? И кто готовил? ЦК КПСС!
Завершив возведение, по его мнению, стройной и величественной пирамиды ударников перестройки, Вальдемар поймал себя на мысли, что страстно жаждет перейти на более высокий уровень иерархии – на тот, где священнодействует Рыжак. В этом желании не было и намёка на меркантильность, он вообще никак не связывал стремление сокрушить партийного колосса – теперь уже явно на глиняных ногах! – с карьерно-денежным успехом, речь шла исключительно об идейном зове. Разве что станет проще делать научную карьеру и легче добиваться кандидатской, а затем докторской степени – в соответствии с его незаурядными способностями, а не по приговору начальства, которое своенравно сыпет долгими диссертационными «сроками», – если ты не ломаешь перед ними шапку.
Под стук колёс «Красной стрелы» Вальдемар, поплутав по лабиринтам перестроечной мешанины, всё-таки нашёл своё место в теперешней борьбе миров – грядущего мира свободы волеизъявлений и счастья для таких незаурядностей, как он, с издыхающим миром затхлости, угнетения личности и вечного дефицита, с теперешней посконной жизнью. Многое прояснилось: конечно же, он – борец за идею! Эти возвышенные чувства и позволяют ему спокойнее, без раздражений и самобичеваний относиться к тем единомышленникам, чьи порывы вызывают в нём сомнения, порой полное непонимание. Переступать через себя не пришлось, он примирился с самим собой. Тех, что из Политбюро, мы ещё заставим дышать нам в пупок, поставим их на колени.