- -
- 100%
- +
В тот раз он «соответствовал» особенно удачно. После обсуждения планов анютиного трудоустройства спросил:
–
Анютка, а вот скажи… Ты будешь училкой по русскому языку и литературе. А вот скажи, какой женский образ из русской классики тебе более всего по душе?
Анюта надолго задумалась. Отложила в сторону вилку и нож, откинулась на мягкую спинку стула, вперилась взглядом в большую бронзовую люстру. Через минуту повернулась к Вальдемару:
–
Ты задал очень интересный вопрос, фантастически интересный. И важный для меня самой.
–
А ты здесь причём? – ляпнул он.
–
Ну, как тебе сказать… Понимаешь, русская литература – такая волшебная стихия, что, выбирая любимого героя, невольно примеряешь его образ на себя. Нет, не так. Не на себя примеряешь, а думаешь, на кого ты хотела бы походить, чьей судьбой жизнь прожить. И словно вживаешься в близкий тебе образ, причём даже неважно, женщина это или мужчина. Когда мы в институте проходили – извини, я по школьному, – «Анну Каренину», я была платонически влюблена в Левина, хотелось тоже заняться реальным, полезным делом. – Снова задумалась. – Нет, Валька, ты задал такой глубинный вопрос, что я не готова на него ответить сразу, немедленно.
Анюта задумчиво занялась судаком по-польски, но вдруг снова отложила в сторону приборы и заговорила совсем на иную тему – о насущном.
К этому насущному часто обращался мыслями и Вальдемар – речь шла о женитьбе-замужестве: на когда назначать регистрацию брака и как её обставить. Никаких препятствий на пути к семейному счастью уже не было. Благодаря договорным работам в НИИ, осчастливившим эмэнэсов, Вальдемар стал прилично зарабатывать, а поселиться на первых порах можно было у Крыльцовых. Александр Сергеевич охотно, даже с радостью готов был принять молодожёнов в своей трёхкомнатной квартире на Песчаной. Но Вальдемар знал, что Анюту беспокоит самый главный для неё вопрос: когда рожать? А на этот счёт окончательное решение ещё не принято. В отличие от Анюты, он предпочитал не спешить с рождением первенца.
В тот вечер она и говорила об этом, как всегда мягко, даже ласково, но убедительно. Тревоги, которые в семейном плане больше всего беспокоят Вальдемара, – денежные, материальные, – они, слава Богу, отпали, теперь он хорошо зарабатывает. А он просил, отчасти даже умолял немного подождать – да-да, немного, совсем чуть-чуть, вот-вот свершится то, ради чего он так усердно активничает. Шестая статья уже отменена, партийная монополия рухнула. И пытался растолковать, что при всей своей твёрдой уверенности в свержении командно-административной системы, всё же не вправе исключать угрозу её реванша. А если не дай Бог, – то карающий меч разъярённых партфункционеров обрушится на головы таких, как он, Вальдемар.
–
Понимаешь, Анютка, смысл жизни это одно, а место в жизни – другое. Со смыслом абсолютно всё ясно, а с местом – подхожу к развилке: научничать или обустраивать новое демократическое завтра? Будем вместе советоваться.
Анюта слушала внимательно, почти не перебивая, а лишь не позволяя ему отвлекаться от темы. Но головой не кивала, и это означало, что «анализ» Вальдемара не ложится ей на душу, она остаётся при своём.
И вот сейчас, в орловском застолье, впервые в жизни выпив две рюмки водки, – видимо для храбрости, – она снова поднимет тему о насущном. Свадьба близких друзей – не лучший ли повод вернуться к этой беспокоящей теме? Неспроста – «Орлята!»
Между тем, застольные разговоры свернули на бытовуху – непростое сейчас время для молодых семей. Галина Васильевна тяжело вздохнула:
–
Пенсия у меня копеешная, а всё же Костику подспорье.
Вальдемар накинулся на Орла:
–
Зря ты отказался от той договорушки. Платят они отменно, а главное исправно.
–
Во-первых, некогда, своих дел полно. А во-вторых, не хочется мозги требухой набивать, они у меня не резиновые. Нам вроде бы на жизнь хватает.
–
Если бы Костя не копил на пи-си, всё вообще было бы распрекрасно. – поддержала Регина.
–
Зачем тебе пи-си, Орёл? Поднимись к фюзеляжникам, им уже настоящий компьютер установили.
–
Да он от них не вылезает, – Регина обняла Костю за плечи. – Потому и времени на договорушку нет. Бывает, он – наверху, а я за него перед начальством отдуваюсь.
–
Ты всё-таки скажи, зачем тебе пи-си и где ты его купишь? – напирал Вальдемар.
–
Ну как зачем? Хочу за клавиатурой себя попробовать, до конца понять, что это за штука такая – интернет. В теории-то я уже разобрался, да надо пальцами пощупать.
–
И где ты его купишь? – Вальдемар прикинул, что и ему надо бы обзавестись этой новомодной штуковиной.
–
У Тулупова какой-то знакомый едет в Америку, обещал привезти. Там пи-си копейки стоит, а у нас – сколько попросят. Самый выгодный сегодня товар. – Ну, если Тулуп, то да! Он из практичных, парень не промах, хорошо устроился.
Разменялся с родителями, и теперь в институте только мелькает, ребята за него пашут. – Хохотнул. – Я тоже. А что остаётся? Это же примета наших дней, войдёт в историю вместе с коммуналками. К нему за ключом очередь. К тому же удобно, квартира рядом с метро «Молодёжная».
–
Валька, хватит скандировать! – хлопнула его по спине Анюта. Ловко сменила тему. – Галина Васильевна, теперь Регина будет вам помогать по хозяйству.
–
Да у нас хозяйство-то небольшое. В магазин всё равно сама буду ходить. Я дома одна-одинёшенька, скучно-грустно. Для меня магазин в охоту-в удовольствие. Рядом, все друг друга знают, можно с соседями словцом перекинуться. Сейчас с продуктами трудновато стало, очереди пошли, но для меня очередь не тревога-досада, торопиться некуда, семеро по лавкам не лежат. – Взглянув на Регину, улыбнулась. – Пока!
«Сейчас Анютка своё насущное включит, самый момент», – подумал Вальдемар. Но её увлекло другое.
–
А вот интересно, о чём люди сейчас в очередях говорят? Время-то сложное, неоднозначное.
Галина Васильевна пожала плечами.
–
Разно говорят, да всё о том же, о жизни. Но тревога, она, конечно, ощущается, не знает народ, что завтра будет.
–
Мама, а ведь нам с тобой по душам и пожурчать теперь некогда. Мне тоже интересно, о чём в очередях судачат. Жизнь быстро меняется, ну и настроение у людей меняется. В какую сторону? Куда мозги у народа поворачиваются?
Галина Васильевна задумалась.
–
Костик, ну вот возьми Валю Свентицкую, из соседнего подъезда, ты её знаешь. Помню, с её родителями мы первые в этом дом вселялись, они тоже из сретенских коммуналок. Валя на пару лет старше тебя. В субботу встречаю её в магазине, спрашиваю, как жизнь. А она только рукой махнула, говорит: просчёт вышел, Галина Васильевна, прошлый год второго родила, думала жизнь на подъём пойдёт, крику-то много было. Перестройка! А теперь одни тревоги, тяжело, словно товарняк тягаю. Из декрета пришлось раньше выйти. Защемило, говорит, меня. И очень уж с обидой жаловалась. А интонация, известное дело, выдаёт состояние души. В общем, Костик, люди считают, что раньше, до этих переворотов, будущее было лучше, чем сейчас. Понятно? Будущее сегодня хуже, чем раньше. Вдумайся…
–
Ну, а если в целом, если обобщить? – настаивал Костя. – Ты же у меня аналитик, всю жизнь медицинской статистикой занималась.
–
Потому и знаю, что такое статистический шум. – Галина Васильевна опять задумалась. Потом покачала головой из стороны в сторону.
–
Нет, Костик, не могу сказать чётко, ясно. Понимаешь, ждали-то счастья, а привалило ненастье. Вот у людей и каша-малаша в головах. – Благополучная жизнь, она не манная небесная, с неба не падает, – смягчая суровый приговор текущим дням, промямлил Вальдемар.
Регина откликнулась:
–
Ты у нас оптимист! Галина Васильевна, в институте он теперь, считайте, первый человек.
–
Да ладно тебе, – отмахнулся Вальдемар.
–
Что ладно? Разве не так говорю? После того, как всех сагитировал на марш протеста против старперов-академиков, ты у нас авторитет непререкаемый. Я-то знаю.
–
Не против академиков, – поправил Вальдемар, – а против того, чтобы депутатами в Верховный Совет выдвигали тех, кто из поколения дожития. Сегодня двигать надо прорабов перестройки, Заславскую, Шмелёва. А поросшие мхом старцы пусть себе дремлют в НИИ, в своих директорских креслах. Это раз. А два – атмосфера на марше была вдохновенная, потрясающая. Со всей Москвы учёный люд собрался, в основном, конечно, наш брат, эмэнэсы. Но какой подъём! Сколько эмоций! Все ощущают близость перемен. Зря ты, Орёл, советов не слушаешь. С твоей башкой ты бы сразу в перестроечные лидеры выбился, от научной среды. Перспективно…
Костя слушал, потупив голову, словно провинившийся. А когда Вальдемар иссяк, развёл руками:
–
Не-ет, я, пожалуй, в сторонке постою.
–
Не веришь в победу перестройки?
–
Если честно, Вальдемар, я про перестройку и не думаю. Конечно, понимаю, что регулировка системы назрела, однако же, эти ведические знания про общечеловеческие ценности и прочую горбачёвскую лабуду моим мозгам не в подъём. Как говорится, примите мои уверения в совершеннейшем почтении и на слёты ваших активистов не зовите, а позвольте жить по своим соображениям. В институте жуткая суматоха, во всей стране суматоха, никому дела до настоящего дела нет. Ну, я и решил это межвременье, эту межеумочность использовать… – Запнулся. – У нас это словцо пока не привилось, его ещё не знают, а в Европах-то оно в ходу. Короче говоря, хочу использовать это непонятное время в цифровых целях, разобраться в хайтеке, которым сейчас западный мир дышит. Для того пи-си и нужен.
–
Костя у нас уже на третьем курсе университета ай-ти, который сам себе нарисовал, – засмеялась Регина.
–
Что такое ай-ти? Впервые слышу, – спросила притихшая Анюта.
–
Это и есть высокие технологии, – поторопился проявить осведомлённость Вальдемар. – Сфера, конечно, перспективная, но до нас эта волна не скоро докатится. Пока-а раскачаемся.
Костя вдруг насупился, по-бычьи нагнул голову, не сказал, а буркнул:
–
Я и собираюсь раскачивать…
Галина Васильевна, умолкшая после анютиных и костиных расспросов, вдруг постучала о край бокала ножом, требуя внимания. Вальдемар понял, что сейчас она выскажется относительно чудачеств – или пророчеств? – сына. Однако речь пошла о другом.
Обратилась к Косте:
–
Понимаешь, сынок, вы тут о чём-то беседовали, я не вслушивалась, всё думала и думала: какие теперь в народе настроения? Ты же знаешь, я человек общительный, люблю о том, о сём с людьми побеседовать. А у нас тут все свои, друг друга много лет знают. И раньше-то лишнее словцо молвить не боялись, а уж теперь, на волне гласности, когда самый гребень… Хотя, нет, чувствую, кое о чём не договаривают, но не от страха, а страшатся беду накликать. В перестройку народ с колен начал подыматься, да пошатнулся и боится, как бы лицом в грязь не упасть. Очень боится. Откуда-то чужие, неприкаянные люди позаявились, раньше их у нас не было. А ещё – всякие осквернители, которые воду мутят. А ещё… Ну, далее многоточие. В общем, вот что я тебе скажу, сынок. Ты верно говоришь, мне по работе приходилось много аналитикой заниматься… – Мам, не тяни, говори, что надумала.
Галина Васильевна нахмурила брови, отчётливо, выделяя каждое слово, сказала:
–
Плохо я надумала, сынок, очень плохо. В большом расстройстве люди, в смятении, за что ни возьмись, всё не так. Проблем житейских ворох, вдруг объявилось их несметно. Именно что вдруг! Никто не понимает, откуда эта напасть, отсюда и потоп неверия. –
Тяжело вздохнула. – В общем, такое сейчас настроение, что почти все согласны на почти всё.
Через субботу они поехали в Кратово.
Сергей Никанорович сидел в мягком кресле в тени высокой ветвистой берёзы, украшавшей участок. Классический, в красно-чёрную клетку плед Зоя уложила на кресло так заботливо и хитроумно, что при необходимости – если ветерок, – можно легко запахнуть его, словно полы пальто. Дед похудел – сильно выдались скулы, при впалых щеках нос казался мясистым. Худеть Никанорыч начал после восьмидесяти пяти, постепенно, от старости. Осматривая себя в ростовом зеркале, в прихожей, каждый раз со смешком говорил: «Пожалуй, ещё на годик жировых запасов хватит».
Анюте он очень обрадовался. Охотно подставил щёки для поцелуя, взлохматил остатки волос – не такие уж и скудные остатки, какая-никакая шевелюра сохранилась, поседел да не полысел. Сказал с обычным своим смешком:
–
Вот сижу. Жду.
–
Нас ждёшь, дедуля?
–
Нет, Анюта, не вас. – Показал пальцем на небо. – Жду, когда меня там на довольствие поставят.
Анюта снова его расцеловала.
–
Дедуля, и думать не думай, не огорчайся, ты нас ещё до-олго будешь радовать.
–
А я вовсе и не огорчаюсь, – Дотронулся до головы. – Слава Богу, крыша ещё не течёт. Ты Голсуорси, «Сагу о Форсайтах» читала? – Слышала краем уха, – замотала головой Анюта, глянув на Вальдемара, который молчал. – Это о чём? Я, дедуля, учитель русского языка и литературы, но Голсуорси в программах теперь нет, упразднили.
–
Ну, сага она и есть сага, о жизни, о судьбах. Я, конечно, сюжетов не помню, даже имена персонажей позабыл, читал-то полвека назад. А вот что в память врезалось, так это последний час главного героя. Осенью, поздней, тепло укутанный, он сидел в кресле в своём саду. Пошёл первый снежок, и постепенно снежинки на его лице перестали таять. Завидно! Вот так бы! Тихо, спокойно… – Вспомнил рассказ бывшего владельца этого дома, 94-летнего старичка, который на старости лет ударился в запой. – На востоке старики уходят умирать в степь, сядут на камушек и потихоньку сознание угасает. А я как в «Саге о Форсайтах», в саду, в кресле.
На пороге дома появилась Зоя.
–
Приехали! А я стол уже давно накрыла, вас с дороги потчевать. – Увидев в руках Вальдемара полиэтиленовую сумку, верно угадав её содержимое и указав на неё пальцем, успокоила: – А эту провизию я в холодильник… Сергей Никанорович, подымайтесь.
–
Вставайте, князь, на славные дела! – патетически произнёс Никанорыч и кряхтя начал выбираться из кресла. Жестом отстранил Анюту, бросившуюся помогать. – Нет, нет, я сам, слава Богу, пока ноги держат.
За столом он сел на своё председательское место и, не торопясь трапезничать, принялся за стариковские расспросы:
–
Ну, молодёжь, как поживаете? Перестраиваетесь? Вам в самый раз, вы в дороге. А я у пристани, у меня, воленс-неволенс, моционы да рационы, – кивнул в сторону Зои, – мне перестраиваться поздно. Меня по возрасту с людских глаз уже убрали, в запас уволили. – Лукаво, даже хитро улыбнулся. – Правда, понимающие люди знают: в музеях самое интересное хранится в запасниках. А если уж про перестройку… Ваш приятель, запамятовал, как зовут, тонко подметил, что для понимания истинных намерений человека важно прислушаться не к тому, что он утверждает, а к тому, что он отрицает. Чаще всего через отрицание суть и вылезает. Знаете, как бывает: речи покаянные, да люди окаянные. Ну, и с перестройкой так же. Вот и прикидывайте.
Анюта рассказала, что уже принялась за поиски работы – хотелось бы устроиться в школу поближе к дому. А Вальдемар, когда до него дошла очередь, не зная о чём говорить, вспомнил давнее.
–
Сергей Никанорович, а я не забыл наш с вами диспут о словах Сталина: не кусайте за пятки, хватайте за горло. Сейчас так всё поворачивается, что обновленческие силы схватили за горло командно-административную систему, и она вот-вот дух испустит.
–
Насчёт обновленческих сил я не в курсе. Страшные истории на ночь – про перестройку, дорогое моё племя незнакомое, слушать мне ни к чему, пока я не понял, о чём шумятгудят в государстве. Поворот или переворот? Но, кстати, об одной перемене скажу. – Насупил брови, стал очень серьёзным. – Раньше наши вожди на торжественных встречах взасос целовались, а теперь лишь щеками трутся. Прогресс! – И прервав хихиканье Анюты, сменил тон. – А то, что вы на Сталина сослались, это достохвально. Но, сколько помню, Сталин не так говорил.
–
Как не так? «Не кусайте за пятки, хватайте за горло». Однажды эту цитату я даже пустил в ход.
–
Нет, Вальдемар, Сталин сказал иначе: «Не кусайте за пятки, берите за горло». Берите!
–
Да какая разница, Сергей Никанорович! Берите, хватайте – одно и то же, синонимы! – Нет, Вальдемар, они синонимы только в толковых словарях. «Хватайте», оно похоже, но похуже, пожиже, в жизни между ними разница преогромная. «Хватайте» и «берите», они из разных миров. «Хватайте за горло» – это клич бандитской подворотни, рукоприкладный, требующий душить в драке или в разбое. Низовой, хулиганский и вполне конкретный клич – кстати, он никак не согласуется с указанием не кусать за пятки, потому что это выражение заведомо иносказательное. Так и у Сталина «берите за горло» было иносказательным. Когда он это говорил, имел в виду, что контролёры должны не просто полоть свою грядку, а доискиваться до рассадника сорняков. Но Сталин с таким ударением произнёс эту фразу, что до самые смерти помнить буду. Сразу стало понятно: она не только нас касается, это как бы философия власти, политический принцип. Хорош он или плох, наверное, в разные эпохи его оценивают по-разному. Я-то имею в виду, что Сталин ставил вопрос по-государственному. А вы, Вальдемар, своим
«хватайте» опустили этот смысл до уровня примитивного мордобоя. Ну, извините, ради Бога, что я вам целую лекцию прочитал, но это моя молодость, мои личные воспоминания. – Взялся за мочку уха, потом коснулся пальцами лба. – Вот этими ушами слушал, вот этой головой воспринимал.
Вальдемар был смущён, сильно. Раньше он просто не задумывался о различиях между «хватайте» и «берите». Тиранический образ душегуба Сталина ассоциировался в его сознании именно с «хватайте». Но за словом «берите», как он понял только сейчас, действительно вставало нечто государственное. Сталин не переставал быть для него исчадием всех зол, которого ненавидели потомки репрессантов. Однако… Пожалуй, да – через эту мощную фразу «Не кусайте за пятки, берите за горло» и впрямь проглядывает гениальность.
Но пока он раздумывал над ответом, Сергей Никанорович заговорил снова:
–
А знаете, Вальдемар, возможно вы правы. Мне кажется, что к перестройке действительно больше подходит слово «хватайте». Как-то очень уж разбойно всё идёт, крушат налево и направо, с историей русской расправляются, как повар с картошкой. Словно собака на проволоке, бегают по прошлому туда-сюда, кроме тридцать седьмого года, ничего замечать не хотят. Не вижу я глубоких государственных замыслов, взгляда в перспективу. Сплошь «Давай! Давай!» Очень уж в теперешней демократии многовато дерзаний по части благ объявилось. А коли воробьи громко чирикают это к дождю.
–
Ну, Валька, заработал на орехи! – засмеялась Анюта. – Очень толково дедуля тебе всё разъяснил.
–
То, что я услышал, необходимо обдумать, – задумчиво ответил Вальдемар. – Спасибо, Сергей Никанорович за науку, аргументов для возражений у меня сейчас нет, а вот поразмыслить будет о чём. И знаете, как-то очень кстати у нас с вами этот разговор. Мне скоро предстоит лететь в Свердловск, на одно очень важное мероприятие, там обмен мнениями предстоит серьёзный. Я снова фразу Сталина в ход пущу, но уже с вашей поправкой…
–В Свердловск?! – импульсивно воскликнула Зоя. – Вальдемар, я вас умоляю, свяжитесь с Колей, вы ведь его должны помнить, несколько лет назад Новый год за этим столом встречали, и он был здесь. Я вам адрес Колин дам, телефон сейчас напишу.
–
Обязательно свяжусь, – пообещал Вальдемар. – Что-то нужно передать?
Зоя растерялась.
–
Передать?.. Что я ему могу передать, кроме привета материнского? Недавно ему звонила, с днём рожденья поздравляла… – Чуть задумалась, но быстро нашлась. – А знаете, Вальдемар, всё равно вам с ним встретиться интересно. Он же там в самой буче перестроечной, всё знает, понимает, что к чему. Такое вам нарасскажет, о чём в газетах не пишут. Кричит, у нас тут негодяриум, а что это значит, я не знаю… Вы кушайте, кушайте, а я побегу напишу Колины координаты.
После обеда они отправились побродить по улочкам Кратово. Под натиском многоэтажек, вражеской блокадой окруживших старый, нет, даже старинный дачный посёлок, он постепенно, как шагреневая кожа, убывал. Однако скукоженная зона отдыха, ещё не тронутая городским нашествием, всё же продолжала сохранять первозданное дачное очарование – с заборами из штакетника, позволявшими увидеть ухоженные цветнички и узорчатые летние беседки, увитые то ли плющом, то ли беспородным вьюном. Впрочем, уже появились и глухие двухметровые заборы, укрывавшие от постороннего взгляда творческие изыски дачников-удачников.
Они неторопливо гуляли в этом пленительном царстве безмятежного покоя, и Вальдемар с присказкой «Ты иди, я догоню» время от времени останавливался, якобы разглядеть что-то за очередным штакетником, а на самом деле – чтобы со стороны полюбоваться её восхитительно стройной фигурой. Но в этой временной беспечности, в наслаждении беззаботным отдыхом каждый из них особенно остро ощущал недоговоренность, возникшую между ними в последнее время.
Не во всём они воспринимали окружающий мир одинаково, в отличие от радужных восторгов Вальдемара, Анюта была более сдержана. Но об этих расхождениях говорили свободно и спокойно, без нажима, пытаясь переубедить несогласную «сторону», чаще всего, безуспешно. Различия в оценках происходящего не омрачали взаимных чувств, основанных не только на интимном притяжении, но и на безграничной вере в порядочность друг друга. Недоговорённости возникали по иному поводу, и они отлично знали, что именно беспокоит каждого из них в глубине души.
Ленивый прогулочный шаг не соответствовал настроению Вальдемара. Он понимал, что Анюта сейчас переживает о том же, что и он, однако её врождённое чувство такта и гордости не позволит ей начать разговор первой, и после поездки в Кратово тяжесть на душе нарастёт. Она стоически не коснулась больного вопроса на свадьбе Орла и теперь ждёт, отчаянно ждёт, когда начнёт Вальдемар. Эта неспешная прогулка по пустынным дачным улочкам располагает именно к тому разговору, который для неё жизненно важен и которого страшится его трусливый рассудок. Нет, увиливать уже нельзя! Она доверяет ему, и он не имеет права обмануть её ожидания. Он, именно он обязан начать.
Но как?
Он обнял её за талию, прижался щекой к щеке.
–
Анютка, я же не двоечник с задней парты, знаю, о чём ты думаешь, – о том же, что и я. Сколько лет мы с тобой вместе?.. Познакомились, когда ты была первокурсницей, а теперь – дипломированный педагог. Когда училась на третьем курсе, мы положили меж собой клятву верности. И теперь настало время решений, вернее сказать, не решений, а решения одного-единственного вопроса, который висит в воздухе. Ты знаешь, о чём я говорю.
Анюта шла молча, глядя себе под ноги, не отстраняясь, но и никак не реагируя на его слова, которые, казалось бы, должны отозваться проявлением эмоций. И по её напряжённому молчанию Вальдемар понял, что она ждёт от него прямого, честного ответа на главный вопрос.
Прямого, честного!
И он пошёл на глубину. Заговорил горячо, сбивчиво, но предельно искренне.
Он исповедовался. Впервые в жизни.
–
Анюта, дорогая, я хочу объяснить тебе, почему торможу с ребёнком. В моих генах сидит горький опыт родителей. Отца всю жизнь угнетала униженность бедностью, он испытывал душевные муки от того, что не мог по-настоящему обеспечить семью. Бытовое иго заело. Из-за этого мама сделала три аборта, они не могли позволить себе иметь двух детей. Отец не пьяница, не мот и не гуляка, он рвался изо всех сил, но ему раз за разом не везло, – так сложилась судьба, стечение обстоятельств, наконец, злой рок. Я вылез только за счёт, – запнулся, – да, эта власть какая-никакая, а всё же дала мне возможность получить высшее. Кстати, я всю жизнь буду добрым словом поминать Александра Сергеевича, он сумел создать на кафедре такую атмосферу, что я… Я с пятого класса школы, когда начал осознавать себя, всегда считался парием – одет беднее всех, курить не начал только потому, что не было лишней копейки на сигареты. Боже мой, как я завидовал пацанам, которые соревновались, кто круче пустит дым через ноздри или кольцами. Анюта! Ты же меня знаешь, я не мог позволить себе «стрелять»! Я и в институте не курил, стипендию почти полностью отдавал маме, только раз в месяц на выпивку скидывался. – Анюта тоже обняла его за талию, прижала к себе. – Закурил, когда начал получать зарплату. А в МАИ ребята были фасонистые, не говорю о москвичах, даже иногородних содержали родители, потому что понимали, какая золотая профессия у детей. А твой отец, видимо, всё видел, всё понимал. Потому и нахваливал меня чаще, чем я заслуживал, я же это чувствовал.