От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи

1

Свадьба!

«Однако же, велик и могуч русский язык», – подумал Кондрат Егорович Кедров. Эта посторонняя для текущей минуты мысль заставила его мысленно усмехнуться. Прогулочным шагом, заложив руки за спину, он совершал дежурный моцион по маршруту № 4 санатория «Барвиха» и, как обычно, обдумывал маячившие на жизненной стезе проблемы. По давней привычке восклицанием «Свадьба!» он иносказательно завершал удачные договорённости, в его восприятии это слово вмещало в себя необъятную гамму эмоций и потаённых смыслов.

Но на сей раз речь шла о настоящей свадьбе: Дмитрий женится.

Впрочем, первую и главную проблему, связанную со свадьбой, Кондрат Егорович уже закрыл. Сперва думал переговорить с Воротницким из КГБ, но потом решил, что ребята с Лубянки не глянут глубже анкетных данных, и позвонил Промыслову, по старой дружбе попросил навести глубокие – глубокие! – справки относительно Василия Ильича Губина, работающего в системе Моссовета, – что за личность? Что за семья?

Владимир Фёдорович знает, о чём доискиваться, когда вопрос идёт о том, чтобы через невестку породниться семьями, зубр опытный. Через неделю отзвонил, пошутил о всесторонних изысканиях и дал «добро». Губины – род достойный, Василий Ильич при Сталине был замом министра. Потом, правда, по обстоятельствам времени ушёл в тень, однако в аппарате Моссовета не последняя сошка. В общем, наш брат, свой.

Теперь в голове крутилась вторая, второстепенная проблема: в каком ресторане справить свадьбу? Подул коварный осенний ветерок, и Кондрат Егорович застегнул пальто на верхнюю пуговицу. Дмитрий предлагает «Центральный», где булочная Филипповская, или «Арагви». Но вопрос не такой простой, как думает сын. Начинать надо не с выбора ресторана, а с того, на что замахнёмся, кого из солидных людей пригласить. Свадьба сына – как юбилей, тоже повод собрать старых знакомых, всем показать, что ты в порядке, что породнился удачно, а значит, оброс новыми связями.

Вспомнил 60-летний юбилей Воротницкого в ресторане «Мир», считай, рядом с американским посольством. Зал большой, десять круглых столов на восемь персон, удобно. О-о! Там смешно было. Воротницкий пригласил Мазо, известного профессора, который его от простатита лечит. Ну, Мазо и выдал тост: «Я тоже с органами работаю». Кстати, надо с этим Мазо познакомиться, мало ли…

Но свадьба на восемьдесят человек – это, пожалуй, чересчур. Хотя в основном-то будет молодёжь. Ну как молодёжь? Дмитрию под тридцать, мужик самостоятельный, кандидат наук. В памяти мелькнул ресторан «Мир»: половину зала можно отвести под оркестр и танцы, для старшего поколения – два почётных стола. Да, свадьба примерно на сорок гостей будет, пожалуй, в самый раз. А ещё… Попросить Промыслова, чтобы на полчасика заскочил, Председатель Моссовета уровень свадьбы поднимет. Хорошо бы и генерал Язов заглянул. Он Среднеазиатским округом командует, но в Москву прилетает часто и обязательно звонит. Свой человек в армии.

Ну, вот как-то так. Вопрос начинает проясняться…

Кондрат Егорович завершил дежурный моцион, вернувшись к главному корпусу. На заднем лифте поднялся на четвёртый этаж, в двухкомнатный люкс, где всегда поселялись они с женой и где при заезде Кедрова подключали «вертушку». Но сейчас Зинаида не приехала, сам-то он едва вырвался на несколько праздничных дней. Зайдя в просторную прихожую, скинул пальто и принялся было расшнуровывать полуботинки, но услышал трель «вертушки». В уличной обуви быстро шагнул в комнату, взял трубку. Звонил Никитенко, помощник.

– Кондрат Егорович… Леонид Ильич…

Кедров сразу всё понял, рявкнул в трубку:

– Машину!

2

В ночь на 11 ноября 1982 года по центру Москвы без охранного сопровождения, без мигалок, словно тайком, метались чёрные ЗИЛы, в просторечье именуемые членовозами. Иногда по две-три машины скапливались у зданий, где светились окна служебных апартаментов кого-либо из венценосной партийной верхушки. Но вскоре лимузины снова разлетались по пустынным московским улицам, на которых вдруг появились редкие военные патрули, и увозили пассажиров по другим особым адресам.

Долгое 18-летнее правление Брежнева завершилось. Началась новая драка за власть.

Разумеется, озаботились своим завтрашним днём не только члены высшего, неподсудного ареопага, но и те, кто сновал у подножия верховной власти, кто входил в элиту. В те дремучие, застойные брежневские времена элита формировалась исключительно из людей государевых, из номенклатуры, из тех, чьи должности, прежде всего чиновничьи, считались начальственными. Понятно, в элите числились академики и, само собой, культурные знаменитости, но всех их отличали знатные легальные заработки, позволявшие жить на широкую ногу, – в пределах советского шикарного стиля. Подпольным миллионерам вход в элиту был категорически воспрещён, денежных тузов не впускали в круг избранных. Им разрешалось лишь кутить в ресторанах, по блату и с переплатой покупать «Волги», «убивать» друг друга импортными мебельными гарнитурами.

Кондрат Егорович Кедров входил в элиту по праву: он обитал даже не у подножия, а выше – в предгорьях верховной власти.

Ту ночь он провёл у камина на даче Мартына – на Клязьме. Они воевали на разных фронтах, но оба были Героями. Кедров получил Золотую Звезду за Висло-Одерскую операцию – закрепился на плацдарме и вызвал огонь на себя. Мартына наградили за штурм Кенигсберга. Задружились они случайно, шагая рядом – плечо в плечо, – когда шла подготовка к Параду Победы 45-го. И в мирной жизни пошли параллельно. Кондрата позвали в Институт международных отношений, а Глеба (Мартынов – это фамилия) взяли в Энергетический. Фронтовиков везде брали без конкурса, а уж за Героями так и вовсе охотились.

Для Кондрата Егоровича кончина Брежнева была рубежной печалью, он понимал, что она подводит итог и его жизни. Вместе с Леонидом Ильичом уходило в прошлое поколение победителей, к которому принадлежал Кедров, и этот перелом неизбежно отразится на судьбах страны. Не в кремлёвских старцах дело, не в седовласых, омоложение правящего слоя – дело нормальное. Но теперь к власти идут люди, не нюхавшие пороха, штафирки, а это иной коленкор. Да и вообще, с соседями по возрасту, а особенно по историческому времени, всегда непросто. Новосёлы прежде всего о репутации заботятся – не о деле. А репутация, она что? Сиюминутная пыль… Любой ветерок сдует. Аппаратчик опытный, знающий все партийные расклады, Кондрат Егорович понимал, что эпоха отцветает, а её слом – пора неказистая, тягучая, липкая. Транзитное время, оно по самой сути своей зыбкое. В ближайшие годы на верхах начнётся цирковой галоп, пойдёт кутерьма-чехарда, обновится власть не сразу, через незримые со стороны подвижки. Однако же, как памятно сказал ему молодой секретарь ЦК Горбачёв, когда подписывал бумаги на новых людей в аграрном отделе, процесс пошёл. «Укороченным шагом», – мысленно комментировал его слова Кедров.

В одиночестве переживать и обдумывать грядущий перелом жизни Кедров не хотел. В такие минуты, часы и дни нужны людям разговоры душевные и, само собой, безопасные – на этот счёт у Кондрата Егоровича жизненный опыт был. А с кем делиться сокровенным? Только с Глебом.

Рюмкой коньяка они помянули Леонида Ильича. Кедров задумчиво сказал:

– Брежнев на параде Победы с нами по Красной площади шагал. Прочувствовал, что такое поступь победителей, что такое державный шаг. Свой брат, прошёл войну от звонка до звонка. Думаешь, почему он после Никиты начал реабилитировать Сталина? Сколько пересудов было! Тридцать седьмой го-од, тридцать седьмой го-од… А я-то знаю, что Леонид Ильич не тридцать седьмой, а сорок пятый возродить хотел. Вместе с памятью о Сталине военный подвиг народа славил.

Мартын хитро усмехнулся:

– Сопли ностальгические утри. В 47-м День Победы отменили…

– Глеб, ну мы-то с тобой знаем, почему. Нас Сталин испугался, фронтовиков. Потому и большой дембель объявил, вполовину армию сократил. Мы после передовой ни Бога, ни чёрта не боялись, если кого из наших хмурые ребята не по делу тронут, весь батальон мог подняться, кому хошь могли наладить. А что такое батальон военного времени, ты знаешь. Батальоном Рейхстаг брали… Фронтовик – что пароль «свой», все мы из одной чаши причащались. Ты лучше скажи, почему Никита Сталина клял, а День Победы так и не вернул.

– Думаешь, он не опасался?

– А Леонид Ильич уже в 65-м, на первом своём параде, Сталина помянул и День Победы объявил праздником. В ту пору он меня по службе изредка вызывал, за Звезду отличал особо. Так и сказал однажды: «Сталина из истории выкинули, а вместе с ним и подвиг народа. Будем восстанавливать…» Но не просто это было, куда как не просто. Ты, Глеб, своими ракетами занимался, наверное, о «Письме двадцати пяти» и не слышал, а в ЦК все на ушах стояли.

– Это почему же не слышал? Оно открытое было, кое-кто из наших академиков подписал, потому я о нём знал, хотя не читал. У нас все знали, но между собой не обсуждали, приняли к сведению, и всё. Подозреваю, у каждого на этот счёт своя мысль была.

– А я вгрызался. Представляешь, 1966 год, только-только Брежнев начал Победу поднимать, и на тебе письмо «О недопустимости частичной или косвенной реабилитации Сталина»! И подписи серьёзные – культурная, научная элита. Эрнст Генри то письмо соорудил, это было известно… Сложная фигура, неясная. Офицер НКВД, старый разведчик, за рубежом работал, с Коминтерном был связан. Арестовали его за три дня до смерти Сталина, потом отпустили. И по части антисталинизма он стал главным заводилой, Сахарова раскрутил. Я его так и не понял. В том ещё для меня загадка, что он работал в Институте мировой экономики, а это, считай, мозговой штаб Международного отдела ЦК. Понимаешь, Глеб, всё на моих глазах происходило, я же всё видел. «Андроповских мальчиков», которых после Хрущёва для дружбы с интеллигенцией набрал в свой отдел соцстран Андропов – Генри с ними завсегдатай был. Я очень многое понимал, потому что МГИМО окончил. А вот Ростовского, Эрнста Генри так и не понял. Да он и не Ростовский…

Помолчали, потом ударились в воспоминания. Глеб спросил:

– Ты как-то говорил, что на поминках Сталина погорел, самое время припомнить. Опыт давних дней…

– Погорел, зато потом выиграл. Мы компашкой сели вождя помянуть, наверное, я лишнего и сболтнул, в молодости-то не рюмками пили, сам знаешь, утром перегар на гектар. А кто-то, видать, стукнул. Но после смерти Сталина порядки в один день смягчились, а у меня вдобавок Звезда. Ну и отделался тем, что лишь хвост прищемили, с работы турнули, только и всего, – меня после института в спорткомитет на международные связи кинули. Я ведь, Глеб, в 52-м году в Хельсинки на Олимпиаду наших ребят-девчат возил. О! Там такое было! Как вспомню, душа поёт. Представляешь, в футбол за двадцать минут до конца матча мы проигрывали 1:5. И кому? Югославам, Глеб, югославам! А Тито – главный враг Сталина. И 1:5! Ну, ты понимаешь, что с нами творилось. И вдруг… Глеб, я же это своими глазами видел! Бобёр один за другим заколотил три мяча! А для четвёртого гола такую подачу выкатил, что ни забить, ни забыть невозможно. Ничья! Какой Пеле! Ему великую славу сделали, а нашего Севу Боброва обделили, не умели мы мировую славу своим героям делать. Ничего подобного на Олимпиадах с тех пор не было, я слежу…

– Ишь, как разошёлся. Ну, хвост прищемили, а дальше что?

– А то, что уволили, и я снова на выданье. Но ворон – не ворона, Герой Советского Союза безработным быть не вправе, вот в ЦК и позвали. Шире шаг! Даже короткоствол на какой случай выдали. «Громко сесть или тихо уйти?» там уже закончилось.

– Не понял.

– Это из аппаратных шуточек того времени о сталинских временах. Но я в ту пору думать не думал, что на всю жизнь в ЦК пригнездился.

– А сейчас ты да-а, персона. Тебе ли жить в печали?

– Эх, Глеб, характеры у нас с тобой не те, чтобы выше крыши прыгать. Вот ушёл Брежнев, я же знаю, в ЦК всех трясёт, шкодливой публики у нас много, я их называю «обожателями небожителей», походке завсектором подражают, вот до чего чинопочитание доходит. Каждый спешит закрыть старые счета, о своём завтрашнем дне печётся. Оберперевёртыши. На верхах фамилии сейчас пойдут другие, но фимиам будет прежний. А я спокоен, я – ничейный, мне всё равно, кто власть перехватит. Потому и членом ЦК не стал, туда ничьих, кто не в команде, не берут. Это у тебя, дорогой мой, можно в одиночку, на характере, опыте и мозгах до директора подняться.

– Мнишь себя стратегом, видя бой со стороны, не будем об этом. Тебе известно: на фронте был слепо храбрым, а на гражданке труса празднует распоследнего, тут другое мужество нужно. Ты что, не знаешь таких?

– Знаю, знаю… А сейчас вот о чём думаю. Всё-таки Сталин мудро ставку на фронтовиков сделал. Что широко дверь в институты перед нами распахнул, это одно. Но мы-то с тобой в сержантах ходили. А офицеры, которые через огонь прошли? Для Сталина они были главным кадровым резервом, он им везде дорогу открыл, прежних тыловых крыс к чёрту повыгонял и на их место фронтовиков поназначал. Управленцев сменил от Москвы до самых до окраин, до райисполкома, везде фронтовики первыми стали, а уж капитанить-то мы умели. Я на кадрах сижу, какую анкету ни возьмёшь – отец у него фронтовик, и после войны, на гражданке сразу пошёл в служебный рост.

– Погоди, дай слово молвить. Запечатлеть зады истории и я могу. Заводы тоже фронтовики подняли. Я на производстве с 51-го, но уже к тому времени мы довоенный уровень переплюнули. Мужики словно в бой шли – отчаянно вкалывали. Истосковались по мирному делу, радость от него получали. Что хочешь могли изобрести, хоть автобус с вертикальным взлётом. На инженеров заочно доучивались. В то время никаких тебе обманов, приписок. – Весело поиграл лицом. – Помню, мы с кабэшниками вусмерть над чертежами дерёмся-ругаемся, а потом в обнимку идём по пивку. Никаких дрязг!

– Кагэбэшники?

– Ты что? КБ! Конструкторских бюро пруд пруди было… Давай, Кондрат, ещё по маленькой, прошлое душу бередит. Помню начало мирной жизни. Я ведь позже тебя демобилизовался, уехал в свой Ростов, записался в строители – Ростсельмаш восстанавливать, весь город этой мечтой жил, под баянные басы песни про завод пели. Вдруг читаю в газете: такого-то числа в Москву идёт бесплатный вагон для фронтовиков, желающих поступать в институты; кто хочет, милости просим. – Зажёгся: – Кондрат, я же не про эпизод личной жизни говорю. Сталин по всей стране умников собирал, в низах искал. Учись, где хочешь, флаг тебе в руки, барабан на шею! Бесплатный вагон! Это же придумать надо, такое не сразу и в голову придёт. Ну, я приехал, глаза разбежались – куда поступать? Две ночи на Курском вокзале бедовал, пока с Энергетическим не определился. А как документы подал – сразу общежитие. Вот оно как было! Сейчас в эту сторону верховные мозги и не думают. А ты откуда-то с северов?

– Обский, из Колпашева Томской области, в 41-м призвали. Сибирские дивизии до фронта без разъездов мчали, на перепряжке паровозы под парами ждали. Успели! И с ходу в бой. За нами Москва, отступать некуда! Кстати, недавно меня Копанец из отдела соцстран огорошил: что же ты, Кондрат, маршалом не стал? Я отмахнулся, а он говорит, что из десяти маршалов Победы девять были родом из деревни. Я и не знал.

– Выходит, и мне светило. Меня из станицы двух лет вывезли… Мы с тобой, Кондрат, делегаты прошлого. Я начинал под Ельней, первогвардейцем. После тех смоленских боёв в сентябре 41-го гвардейское звание и ввели. С нашей дивизии начали.

– Из Колпашева помню только главную улицу, которую исстари мостили кедровым торцом – крепче камня, а для колёс мягче.

– У меня в одном из цехов тоже деревянный торец. Прочно, не скользко.

– А Сухой Лог, деревенька наша ещё жива. Но я оттуда отца с матерью в Москву забрал, потом их на Ваганьковском приютил.

Глеб хитро прищурился:

– Для себя Ваганьково забронировал?

– Промеж глаз бьёшь, – рассмеялся Кедров. – А почему нет? Сам говоришь, мы теперь иные, не прежние. Когда в бой шли, себя не жалели. Глеб, ты представляешь, что значит вызвать огонь на себя? Мои координаты у пушкарей на ладонях записаны, бьют в точку. Как выжил, только Господь знает. После войны никуда не просился, пошёл, куда Родина позвала. – Наполнил свою рюмку. – После ХХ съезда я по случаю полез в довоенные подшивки «Крокодила». Мать твою, журнал забит карикатурами на бюрократов. Или «Волгу-Волгу» возьми. Ильинский такого бюрократа там выдал, что по сей день все помнят. А после войны, до Хрущёва, когда фронтовиков в управленческую стихию кинули, слова «чиновник», «бюрократ» из моды вышли. Не были мы, Глеб, бюрократами, не были! Потому страна и рванула вперёд. Чай, сам всё знаешь.

Пригубили. Мартын задумчиво сказал:

– Ишь, как тебя научили нарядно говорить… Да-а, мы с тобой хвостом не вертели, четыре эпохи отмотали-отмахали. Война, Сталин, Хрущёв, Брежнев. Что будет дальше, поглядим. – Опять хитро прищурился. – Знать-то я много знаю. А вот куда ты сейчас гнёшь, только догадываюсь.

Кондрат чуть-чуть пригубил, слегка покривился от горечи.

– Ты у нас быстроумный, верно догадываешься. Пожалуй, только после Хрущёва я понял замысел Сталина. Он служивых фронтовиков опасался, знал нашу силу. И решил применить нас на гражданке. Новую элиту он из нас создал, вот что, Глеб!.. Трёх зайцев одним махом уложил: угрозу для себя устранил, дал мощнейший импульс развитию страны, а заодно и генеральскую элиту разбавил – после Победы маршалы-генералы в великом почёте были, с точки зрения Верховного это тоже опасность, лампасоносных без пригляду оставлять нельзя. Спроста ли Хрущёв Жукова убрал? Сталин таких, как мы с тобой, в разные сферы внедрил, в ранг элиты возвёл и вровень с генеральской гвардией поставил. Гений – он и есть гений!

Теперь пригубил Мартын. Кедров сказал о том, о чём Глеб много думал, но не мог с такой ясностью осознать секрет и своей судьбы и послевоенной судьбы страны. Всё верно говорит Кондрат, так и было. Они вернулись с фронтов и, встав у рычагов власти – сверху донизу, – не рядясь о чинах, снова пошли в бой. Ну, вообще говоря, об этом сказано много, фильм «Председатель» чего стоит! Там Ульянов бывшего фронтовика сыграл потрясающе. Однако же… О чём-то Кондрат недоговаривает. Разговор пошёл крупный, под стать сегодняшнему историческому дню, надо идти на глубину, ставить точки над «и».

Поддал жару:

– Кондрат, чего кряхтишь вокруг да около? Давай напрямую, ты о чём толкуешь? Или огонь на себя боишься вызвать?

Кедров медлил. Не потому, что раздумывал, как ответить, – не знал, что сказать. Скоро стукнет шестьдесят, опыта с лихвой, взобрался на вершину умений, хворь не накрыла, не высох, не усох, мудрость пришла, память не дырявая, не в маразме. Жизнь удалась. В торопливых повседневностях, замороченный аппаратной суетой, он уже давно не размышлял о превратностях своего земного бытия, а ведь есть над чем подумать. Отсчёт этого бытия Кондрат вёл с того предвечернего часа на Висло-Одерском плацдарме, когда его живым-невредимым откопали в полузасыпанной свежим разрывом предыдущей воронке – рыть окопы было некогда, на голый берег высадились. В тот миг он даже не понял, что чудом избежал верной смерти. Отряхнулся, словно пёс, вылезший из воды, чесанул пятернёй волосы, чтобы стряхнуть песок пополам с глиной, и побежал по войне дальше. Когда представили его к Герою, тоже не врубился, фронтовая текучка так заедала, что не до наградных переживаний. Но когда присвоили Золотую Звезду, когда вся рота в его сержантскую честь устроила удалой сабантуй, – только тогда он начал осознавать, что произошло там, на плацдарме: лейтенанта Кудряшова убило, и он, сержант, подхватив рацию, принял командование, вызвал огонь на себя. Да, с того дня пошёл новый отсчёт бытия. Позвали в МГИМО, потом на престижную должность в ЦК – в ту пору Кондрат в свою жизнь не вдумывался, места себе не приискивал. Коли позвали, значит, нужо́н. Звали бы в инженеры, работал бы на заводах, как Мартын. Но после ХХ съезда кое-что начало меняться – и в стране, и в его жизни. Бывшие фронтовики, ставшие правящим слоем, на фоне хрущёвских назначенцев негласно называли себя сталинской элитой. А вот дальше… Дальнейшее Кедров давно не осмысливал, спокойно плыл по течению. Но смерть Леонида Ильича – да, это рубеж, Мартын неспроста зовёт на глубину. А что там, на глубине? Придётся доискиваться по ходу…

Наконец заговорил:

– Чтобы невпопад не стрелять, давай разбираться, что с нами произошло. Начинали мы простыми солдатами, нас миллионы с фронта вернулись, и перед каждым Сталин распахнул дверь в большую жизнь. Поступай в институт без конкурса, высшее образование – пропуск в завтра, первым парнем на деревне станешь. Понятное дело, выйдя из боя, фронтовики по реальному делу тосковали, из миллиона только тысячи пошли учиться – дело трудное, в руках сила есть, но мозги-то на войне простыли, не до науки. А мы с тобой пошли, хотя учиться было труднее, чем воевать. – Нажал голосом. – Мы с тобой были нужны Родине, и снова – в бой, каждый с самим собой. Так я говорю?

– Говори, говори. Ты меня знаешь, если что, у меня не заржавеет.

– Выучились. И как на войне, никуда не просились – шагали по приказу. Но Сталин сделал ставку на фронтовиков, и нас с тобой потащили вверх. Я же понимаю, как это делается. Просто, очень просто. Была когда-то разнарядка заталкивать в партию рабочих, и мы им семь вёрст до небес сулили. – Нахмурился. – Промахи у власти были, без перекоса не обошлось, беспартийных стали придерживать. Потом поступила команда звать в ЦК людей с производства…

– Ты не представляешь, как на меня жали.

– Глеб, я тебе пить больше не дам. Ты что, забыл, как приезжал ко мне за советом, а я по дружбе разобъяснил, что в аппарат ты уже опоздал, здесь карьерная толчея, много лишней докуки, бесшумно карьеру не сделаешь, и лучше бы на заводе остаться, там тебе рост обеспечен.