Немой набат. 2018-2020

Но Ряжская, чутко следившая за ходом застольных прений и помнившая наставления Виктора, поняла, что первый раунд пора заканчивать. Гонг! И громко возвестила:

– Мужики! Мужчины! Мы на Катин юбилей собрались, а вы, как всегда, – про политику. А ну-ка, наполнили бокалы, рюмки… Танцуют все! У меня тост, Веруня, за тебя! Ты у нас бриллиант чистой воды, незамутнённый. Ничего я тебе сейчас желать не буду, кроме одного: чтоб оставалась ты такая, какая есть! Поняла меня? Чтоб вихри враждебные тебя миновали. Чтобы там, в небесах, предки радовались твоей верностью их заветам.

По неписаному правилу богодуховского дома, а вдобавок по предварительному напоминанию Катерины, Ряжская ни словом не обмолвилась о Верином отце, однако намёк дала. И все поняли Нину, кроме не знавшего о былой трагедии Аркадия. Он поднялся для алаверды, но Ряжская, не желавшая его спича, моментально хлопнула свою рюмку водки и громко выдохнула:

– Всё! Тост закрыт…

Подлевский понимал, что не вписывается в застольную компанию, связанную давними отношениями, а вдобавок настроенную антилиберально. Он самоопределился на роль хозяина, но она не пошла. Он уступал по очкам этому заядлому Донцову, который явно первенствовал, направляя разговор в удобное для него русло. И, воспользовавшись паузой при смене блюд, Аркадий напряжённо искал его слабые, уязвимые точки, ибо, не приподнявшись над ним, не послав его хотя бы в нокдаун, нечего и думать о лидерстве.

Перебирая в уме различные варианты, пришёл к выводу, что развивать политические темы бессмысленно – это чужое поле. Но если уйти в сферу искусства, в театральную жизнь? Он, Подлевский, кое-что смыслит в ней, потому что вынужден посещать модные спектакли. Эта публика наверняка далека от художественной сферы.

Обратился к Вере:

– Кстати, забыл сказать. Я заказал два билета на «Барышникова» в Большой. Обещают всего три спектакля, ажиотаж немыслимый, но я, кажется, успел вовремя.

На самом-то деле никаких билетов Аркадий не заказывал, однако не сомневался, что при надобности достанет их у спекулянтов.

У него на этот случай был нужный человечек.

– На «Барышникова»? Интересно! Хотя у меня к Серебрянникову отношение двойственное. По многим причинам.

– У меня тоже, – подыграл Аркадий. – Тем более желательно быть в курсе дела, составить личное впечатление о его творчестве.

Спектакль громкий!

И к Донцову:

– Вы, наверное, Серебрянникова осуждаете? Судя по вашим взглядам.

Виктор уточнил:

– Если вы о режиссёре, то я, к сожалению, не театрал, имею о нём, возможно, искажённое мнение, навязанное газетноинтернетным мародёрством. У нас, увы, любят сплетничать. Если же вы о подследственном, то я целиком полагаюсь на прокурорских.

– По части уголовного дела я не принадлежу ни к его адвокатам, ни к хулителям. Но в художественном смысле это, конечно, явление, крупнейший режиссёр. В театральных кругах распространено суждение, что придёт время, когда будут говорить: это было в эпоху Серебрянникова.

– Мы не на венчании, чтоб кричать «Исайя, ликуй!» – встряла неугомонная и неприятная Ряжская. – А мне он не нравится. Не нравится, что обнажёнку на сцену тащит. А ещё покоробило, как наши корифеи бросились его защищать. Миронов аж публично вручил Путину петицию. И надо же, президент взял!

Её поддержал супруг:

– Мне вообще не по душе, что президент заигрывает с художественной элитой, со звёздами шоу-бизнеса. Это же в нос бьёт. Словно робеет перед ней, словно льстит ему общение с богемой. Не могу забыть, как он в кремлёвском кабинете обнимался-целовался с отставным Хазановым, давно вышедшим в тираж.

Аркадий чувствовал, что завладел вниманием собравшихся.

Веско ответил:

– Когда глава государства проявляет повышенное внимание к художественной жизни страны, это благотворно. Кстати, – не к ночи будь помянут, – Сталин, как вы знаете, тоже в этом смысле держал руку на пульсе, правда, с иными целями.

Простов и Донцов помалкивали. «Значит, я угадал, слабы они по этой части», – подумал Аркадий и развил тему:

– Не говорю о музыкальном искусстве, этом эсперанто, которое понятно всему миру. Но Художник с большой буквы занял очень достойное положение в нашем обществе. Во многом – благодаря позиции власти, которая его ценит и уважает. Случайно ли среди доверенных лиц Путина столько ярких артистов, режиссёров.

– Пожалуй, вы правы, – наконец заговорил Донцов. – Судя по вашему замечанию и множеству других фактов, наша политическая элита не просто состоит в дружбе с художественной, а хочет ей нравиться – это бросается в глаза. Но знаете, существует историческая закономерность: как вы говорите, Художник с большой буквы, чувствуя заигрывание с ним, понимает, что эта политическая элита – слабая элита. Только слабый политик жаждет нравиться художественной элите. А значит, допустимо ему и на шею сесть. В наших условиях это оборачивается завышенным влиянием на общественное мнение, щедрыми грантами. Можно жить безбедно, не связывать свою судьбу с судьбою народа, а это всегда было свойственно русской художественной интеллигенции. В этом плане достаточно сравнить отца и сына Райкиных. Мне кажется, развод людей простого звания с артистической богемой, с пребывающими в ереси пастырями из креативной элиты уже входит в стадию раздела духовного наследства. Чтобы не допустить её полной победы над русской жизнью.

– Достала уже эта театральная гомосятина с эротическими фантазиями и генитальными романами. Одно слово: СРИ – самозваная российская интеллигенция! – не сдерживая эмоций после третьей рюмки, шумнула Ряжская.

– Вы хотите сказать, что Путин, власть в целом должны отвернуться от художественного мира? – игнорируя этот вопль, язвительно спросил Подлевский.

Донцов несколько секунд помедлил, потом ответил:

Вопрос тонкий, и я подбираю слова, чтобы меня верно поняли. Пожалуй, так: слабый политик хочет нравиться художественной элите, потакая ей, а сильный политик её использует в государственных целях. Если это правило применить к нашим временам, мы получим не очень радостный результат: представители художественной богемы слишком часто становятся источником громких скандалов, будоражущих общество. Выводы из сказанного делайте сами.

– Я заметил, всё, о чём бы здесь ни говорили, вы упаковываете в политическую обёртку. Занимаетесь политикой?

– Вовсе нет, я предприниматель, меня больше интересует экономика. Но осознаю, что в нашем отечестве она стала заложницей политики. Вот мы любим сравнивать Америку и Россию. А знаете, в чём различие?

– Да их мильон! – экспансивно воскликнула Ряжская.

– Я имею в виду экономику и политику. Так вот, в США у кого ресурсы – природные, промышленные и прочие, – у того и власть. В России, наоборот, – у кого власть, у того и ресурсы.

– Да-а, далече вы уехали от искусства, – процедил Аркадий.

– Я лишь ответил на ваш вопрос относительно рода моих занятий. А если по существу, то отношения искусства и власти также произрастают на политической почве. И если сократить должность садовника, может вырасти что угодно, а скорее всего, репей и чертополох.

Вера от восхищения едва сдержала одобрительную улыбку, а Подлевский, снова упуская инициативу, резво перекинулся на другую тему:

– По поводу садовника вы хорошо сказали. Но ведь это имеет значение не только в искусстве. Вот прошла очень мощная акция по части социальных лифтов – «Новые лидеры». Слышали, наверное. Десятки тысяч перспективных управленцев приняли участие. И лучших будут выращивать опытные садовники. Целая эпопея!

– О-о-о! Не эпопея, а опупея! – охнул Простов, взмахнув рукой.

– Что вас не устраивает? Опять недовольны? – раздражённо откликнулся Подлевский.

Эту тему лучше не бередить, – тяжело вздохнул Пётр Демидыч. – Всё уже давным-давно обговорено.

– Что обговорено?

– Ну объясни ему, Власыч. У меня сил нету про эту кириенковскую авантюру талдычить.

– Понимаете ли, – начал Виктор в настороженной тишине. – Растить новых лидеров – идея замечательная. Но позвольте спросить: кому поручена роль садовников? Грефу, Кудрину, Мау, иначе говоря, записным либералам, ведущим родословную от Гайдара. Неужели вы думаете, что этот либеральный заградотряд пропустит в свою среду хотя бы одного руководителя, не разделяющего их взгляды? Речь просто идёт о подготовке сменщиков по лекалам Чубайса. Для этих рукопожатных попаданцев в элиту уже и прейскурант должностей готов. А Кириенко, придумавший этот фокус, считает, будто всех обхитрил. Один дефолт он в конце прошлого века устроил, теперь, выращивая новое либеральное поголовье управленцев, готовит почву для другого дефолта.

– Видимо, Чубайс вам совсем уж не по нраву.

– Что вы! Чубайс – находка для сочинителя детективов. Не жизнь, а авантюрный роман. Инфернальная личность.

«Хватит! Второй раунд закончен нокдауном, – подумала Ряжская. – Пожалуй, третий-то и не понадобится. Виктор победил вчистую. Да, пора закруглять эти дебаты». Она в очередной раз наполнила свою рюмку водкой и громко, укоризненно сказала, обращаясь к Донцову:

– Вот что, Виктор, тебя хлебом не корми, а дай порассуждать. Ты же у нас философ на завалинке. Всех забил! Слова сказать не даёшь. Давайте-ка, люди добрые, подымем тост, который у нас с Дмитрием обязательный. – И набрав в грудь воздуха, громко выдохнула: – За Россию!

Когда табельное торжество подошло к концу и был выпит чай с пирожными – большое блюдо с набором миниатюрных наполеонов, картошек, эклеров, которые когда-то были полновесными, о чём не преминул напомнить Пётр Демидович, – первыми поднялись Простов и Донцов. Хозяева вышли в прихожую проводить их, и Виктор с душевным трепетом впервые пожал протянутую Верой руку, глянув ей в глаза. Возможно, ему показалось, но их рукопожатие на осколок секунды длилось дольше дежурного, и как бы оправдывая эту заминку, сказал:

– У меня к вам просьба. Шепните, пожалуйста, Нине, пусть ждёт моего звонка. Им далеко, я подвезу их.

– Обязательно! Будьте спокойны, – улыбнулась она. И эти неформальности – «шепните», «будьте спокойны», стали для Виктора добрым предвестием.

– Ну что? – с подтекстом спросил его Простов, когда они поднялись в его квартиру.

– Что что? – словно не понял Донцов.

– Не придуривайся, всё ты понимаешь, – хрипло хохотнул Простов. – Разглядел Веру? Это тебе не датская русалочка в хиджабе. Точно было сказано: чистый бриллиант! Жаль, супруга моя сейчас в больнице подлечивается, она бы тебе про Веру Богодухову мно-ого доброго сказала.

Размягчённый происшедшим, бесконечно благодарный Простову, Виктор обнял старика за плечи:

– Спасибо, Пётр Демидыч, от всего сердца. Давно хотел с Верой познакомиться, да подходов найти не мог.

– Погоди-погоди, – отстранился Простов. – Ты что же, её раньше знал?

– Не знал, но видел. И мечтал о встрече.

– И ничего мне не сказал? Я тебя в дом Богодуховых звал, а ты мне: «Зачем я там нужен?» Ну, Донцов! Я давно понял, мужик ты крепкий. А выходит, кремень. – Дружески похлопал Виктора по плечу. – Такой ей и нужен. Но ответь по правде: намерения серьёзные?

– Хоть завтра под венец. Но под венцом ликуют вдвоём. Петр Демидыч ответил не раздумывая:

– Ты этого фасонистого обалдуя в ботинках-зеркалах обыграл с крупным счётом и всухую. Чтобы скабрезно не выражаться, я таких называю унитазом без слива. Этот – до краёв полон. Липкий малый. Всё-таки невозможный народ, эти либералы. А он на неё тоже нацелился. Катерина нам по дружбе говорила: юбилей ради него затеяла, пора, мол, дочери определяться, к тридцати катит. Я его раньше не видел, но сегодня он себя объявил: антинаш, тут и говорить нечего. Зная Веру, голову наотрез: не её романа, душа у неё свободна, от тебя будет много зависеть. Я, конечно, с Катериной агентурную работу проведу. В общем, диспозиция ясна. Ты уж извини старика, но с учётом литража белокапельной выпивки могу себе позволить панибратство. Тем более, ментально я застрял в прошлом веке.

И троекратно облобызал Виктора.

Спускаясь на лифте, Донцов позвонил Ряжской:

– Жду в машине.

Они втроём затолкались на заднее сиденье «мерседеса», и взбудораженная Нина заверещала:

– Победа нокаутом! Я ж видела, когда ты говорил, она с тебя глаз не сводила. А я? Всё делала, как ты наставлял?

– Чётко сработала, до деталей. Но теперь самое сложное предстоит.

– Да чего сложного-то? У него что – пять тузов в колоде? Я с Катериной поработаю, и хоть сватов засылай. Отошьём мы этого Подлевского, ты его дураком выставил, он на запятках оказался.

Дмитрий с сомнением покачал головой.

– После застолья у тебя лёгкость мыслей необыкновенная. Вопрос не в том, чтоб его отшить. Я глядел внимательно, у Веры к нему интереса нет. Но это же Подлевский! Токсичная фамилия. Даже Катерина её впервые слышит, откуда ей знать, что отец этого ухажёра вынудил Серёгу из окна выкинуться?

– Не знает и знать не будет. Ты, что ль, скажешь? – продолжала хорохориться Нина.

Но Донцова опасения Шубина резанули. Интуитивно он осознал, что жуткая опасность может угрожать Вере. Каким образом? – об этом он в сей миг не думал. Радость сегодняшней встречи испарилась, он строго сказал Ряжской:

– Нина, тут не до веселья. Дмитрий в корень глядит. Ещё неизвестно, как с этим Подлевским повернётся, он на всё способен.

Давай так: прежняя договорённость в силе, ничего без согласования не предпринимать. На Катерину не дави. Полюбопытствуй, конечно, о Верином настроении – тут тебя не учить. Но вот что: если Вера в нём разочаровалась, насоветуй Катерине, чтобы резко не рвала. Не могу избавиться от мысли, что всё непросто пойдёт. Про меня пару слов кинь, но не педалируй. Время нам требуется – поглядеть, что, как да куда покатится.

Ряжская вмиг протрезвела:

– Поняла-поняла, мне повторюшки в натугу. Подлевский он и есть Подлевский. «Чёрный квадрат» – что так, что вверх ногами. Яблоко от яблони… Вдобавок, мы не знаем, что ему известно, – сделала ударение на слове «что», подразумевая давнюю трагическую историю с квартирой Богодуховых. – Знает ли о том окаянстве?

Аркадий, задержавшись за столом, пока не ушли все гости, попросил у Веры ещё чаю и ждал, когда женщины унесут на кухню грязную посуду. Когда остались втроём, обратился к Катерине:

– Очень рад, Екатерина Дмитриевна, знакомству с вами.

– Маму зовут Катерина, по паспорту, – поправила Вера.

– Красивое имя, необычное. Я думал, просто сокращение… Кстати, Вера, а как «Барышников»? Идём? Что бы кто ни говорил, а Серебрянников ныне назначен культовой фигурой. Как у Евтушенко: «Пришли иные времена, взошли иные имена».

Предварительное намерение именно сегодня намекнуть Аркадию о разрыве по ходу застолья сложилось у Веры в твёрдое решение, которое теперь было связано не только с их нестыковками, но опиралось на какое-то другое неясное чувство, к Аркадию отношения не имевшее, но мешавшее общению с ним. Зная себя, Вера понимала: ей предстоит бессонная ночь с обдумыванием и осмыслением того, что случилось сегодня. И в этих ночных мыслях для Аркадия с его лайфхаками, как в Инете называют житейские хитрости, не найдётся места. От слова совсем. Она готова была прямо сейчас дать ему понять, что между ними всё кончено. Она продумывала подходящую фразу во время застольных дебатов, потому и попросила его немного задержаться. Но что-то непонятное и внезапное, не из глубин характера, – а словно откуда-то свыше! – вдруг остановило её. Сознание слишком быстро превращало этого случайного Донцова в необходимость. Мысли путались. В голове некстати мелькнула давняя, со студенческих лет сбивавшая с толку загадка: «Почему Брехт считал Дон Кихота и Швейка духовными родственниками?» И неожиданно для себя ответила:

– Конечно, идём! Это же очень интересно.