Немой набат. 2018-2020

Виктор не подозревал о такой изысканной бюрократической волоките. Из правительства шли поправки, заставлявшие вспомнить Гоголя – «Дурь почище сна!». Они придавали законопроекту двусмысленность, оснащали его недомолвками, извращали изначальные смыслы. В аппарате Комитета пыхтели над новыми формулировками, чтобы обойти креативщиков с Красной Пресни, и звали на подмогу Донцова.

Виктор поначалу не схватывал сути этой странной игры: почему, зачем ясные строки законопроекта пытаются затуманить, размыть, выхолостить, сведя их к аморфной пропагандистской риторике? Но Пётр Демидович Простов, старейший комитетский аппаратчик, доброжелательный к стараниям Донцова, пояснил:

– Эх, Власыч! Не ухватываешь чиновного манёвра. У Белого дома одна задача: их умопомрачительства заранее невыполнимый закон рисуют! А наша задача с полными карманами уважухи учесть пригоршню их букв и запятых – без этого никак! даже обсуждать не дадут! – но так извернуться, чтобы уклончивые помехи нейтрализовать, чтоб не оставить щелей для коррупции.

Лескова почитай, на Пресне у нас теперь «кувырколлегия».

Простов, говоривший с лёгким захрипом, отчего его голос был узнаваем, издавна работал в Комитете и считался чуть ли не старейшим аппаратчиком в Думе. По возрасту его могли давно спровадить на пенсию, но кто-то побуждал кадровиков продлевать контракт. Пётр Демидович некогда был инструктором ЦК КПСС, и его, возможно, берегли как реликвию. Простов как-то сказал Донцову:

– В Думе, в Кремле начальство с виду одинаковое, а душу поскреби – у всех разная. Наверное, кто-то считает, что надо сохранять аппаратную преемственность. Я же чувствую, меня неспроста держат, с ведома. Хотя на верхах не кручусь, никого не знаю. От оно как…

Такие разговоры вели в неофициальной обстановке. Два дня в неделю – иногда и третий прихватывали – шли пленарные заседания и при нынешних строгостях пропускать их не полагалось. А когда ни пленарок, ни заседаний Комитета, депутаты встречались с нужными людьми. И общались, обсуждая «шум больших идей», как пел Гребенщиков. Это был невидимый для посторонних, но причудливый хоровод мнений, облегчавший человеческую притирку.

Случались и келейные сидения, иногда длившиеся допоздна, иной раз с гранёнышами, куда плескали «Хеннесси», – особенно при вязких, ожесточённых спорах с выразительными текстами и красноречивыми жестами. Эта умственная движуха была внутренней составляющей депутатской жизни, способствовала взаимопониманию, ибо самые жаркие дебаты вели в кабинетах, где собирались депутаты одного Комитета, но из разных фракций.

Здесь кучковались запутинцы и путиноборцы, патентованные прогрессисты и коммунисты-лайт. Эти градации рождались непосредственно в думской тусовке. А были ещё «делопуты» – полубездельники, «депутаны» – без гендерных различий, – вечно готовые к перемене взглядов. На думском танцполе каждый исполнял своё «па-де-де». На пленарках фракции заявляли позицию официально, но в кабинетных ристалищах, в буесловиях со сложными русскими речевыми конструкциями, мнения звучали разные, без оголтелой извращённой политкорректности, накатывающей с Запада.

Не сразу, после негласной проверки на такие посиделки начали при случае допускать и Донцова, признав его своим, не треплом и с мнением. Там он сошёлся с Георгием Лесняком, потом с Севой Добычиным, с которым мимоходом познакомился в «Доме приёмов», – оказалось, Льняной тоже из этого Комитета.

Как-то после затянувшихся разговоров в Думе Донцов предложил подбросить Простова домой. Тот сперва отказался: «Рядом живу, за “Ударником”», но ввиду дождливой погоды согласился. Виктор сел с ним на заднее сиденье «мерседеса», и слегка датенький Пётр Демидыч, видимо, в благодарность за участие, начал объяснять, почему думские приняли Донцова в свою компанию.

– Понимаешь, в партийные времена было правило. – Донцов незаметно включил внутреннюю связь, чтобы телохранитель Вова слышал разговор. Мелькнуло: «Потом проверю». – Допустим, человек со стороны случайно оказался за одним столом с секретарём райкома Ван Ванычем. А завтра для авторитета среди знакомых хвастает: «Ну, мы с Ван Ванычем крепенько закусили!» Да ещё застольной себяшкой – ну, селфи по-нынешнему – в нос тычет. Такого потом ни к одной партийной компании за версту не подпустят. «Вам мимо! Брызги да визги не для нас!» Почитай Эсхила. «Двойною плетью хлещут празднословного». А другой, который о встрече с Ван Ванычем ни гу-гу, – с ним дело иметь можно. Вот ты – не трепло, я к тебе приглядывался. Это правило с цековских времён в нынешние аппараты перешло через таких, как я. Я своё прошлое цветами не украшаю, в политику не лезу. А вот аппаратный устав соблюдаю. Из быстроумных кто зарвётся, я ему по-отечески: «Ты куды, алень?» Я человек советской выделки, «эпохи Москвошвея», зеркало в кривизне своей рожи никогда не винил. Но вот дожил до чужих мне времён.

Попросил остановить машину.

– Всё! Свая дошла, баба отскакивает! – Хрипло рассмеялся. – По базовой профессии я строитель, до сих пор профтермины помню. Сваю бьём, бьём, она идёт в грунт. А потом баба начинает отскакивать. Значит, дошла до тверди. Приехал я, Власыч, дома.

Когда распрощались, Донцов спросил у телохранителя Вовы:

– Слышал?

– А то!

– И что скажешь?

– Интересничает мужик. Истинную правду глаголит. Так и было. Кто трепался, хвастал, что он в ГОНе баранку крутит, – в Гараже особого назначения, – тех убирали. Сперва на кружку ставили – ну, в бане нижний чин, который на камни водой или ароматом плещет, в общем, в подручные переводили. Потом и вовсе сокращали.

А дней через десять на думских посиделках вспыхнул яростный спор по поводу кандидата в президенты Грудинина. Правда, самого Грудинина помянули мельком, он стал как бы детонатором взрывных дебатов.

– Какие вы, мать вашу, коммунисты! – накинулся Добычин на Простова, хотя тот никакого отношения к партии не имел. – В церкви ходите, с попами лобызаетесь. Может, и свечные ящики в приходах держите? В мечетях тоже частые гости, с муфтиятом ручкаетесь. Это вам Ленин завещал? Или о мировом социализме радеете? Нет, все пляски вокруг России. А культура? Ленин-то про две культуры учил: пролетарскую и буржуазную. А вас только национальные традиции волнуют, классовый подход в сортир слили, как естественные выделения при витальных процессах. Э-эх, эмалированный вы наш!

Простов только улыбался и слегка посмеивался. Но когда Добычин принялся костерить коммунистов за «фальшивую оппозиционность», всё-таки уронил словечко:

– Понимайте, Всеволод Сергеич, как знаете, но я коммунистами считаю не горбачёвскую клику, развалившую великую страну, а нынешних, за народ радеющих.

– Но чего же они Ленину поклоняются, – не унимался Добычин, – ежели от главных его заветов ускакали? Ленин и партия – близнецы-братья! Да они ныне дальние родственники, по сотовой связи общаются и то в праздники. Плачущие большевики! Помрачение сознания! Классовый разрыв! К чему вся эта похабель?

Любящий пофилософствовать Лесняк начал шуткой:

– Жучь его, Сева, жучь!

Но сразу сменил тон:

– А вообще-то, Льняной, усовестись. Во-первых, чего на Простова взъелся? Он в ЦК тридцать лет назад работал, а сейчас в компартии не состоит. Верно говорю, Пётр Демидыч? – Тот кивнул. – Во-вторых, ты чего хочешь-то? Чтоб КПРФ антиклерикальной стала? Чтоб Россию на хворост для мирового пожара пустила? Чтоб культуру на классовую основу перевела? Чтоб коммунисты занялись продажей далёкого прошлого, подохшей эпохи? Или – как у Есенина: стране стальную клизму? Мы сегодня стаканами не шумим, а ты разбушевался, как в портовом борделе.

Добычин снова забулькал о несоответствиях философии КПРФ ленинской классике, но остался в одиночестве. После короткой паузы, оснащая речь извинениями, неожиданно вступил Донцов:

– Простите, но как человек, далёкий от изношенной идеи коммунизма, считаю, что партия Зюганова молится на Ленина, а на деле-то идёт за текущей жизнью, отражает чаяния. По завету Дэн Сяопина: «Не надо шуметь, надо выиграть время». За минувший век в стране, в народе переменилось много. Как же КПРФ соответствовать ленинским нормам? Если бы не партийный эгоизм…

Глаза у Добычина округлились, в наставшей тишине он не мигая глядел на Донцова, но словно не видел его, напряжённо поглощённый каким-то воспоминанием. Даже щека дёрнулась.

Вдруг почти криком:

– Стой, стой! А помните в «Доме приёмов» вы внизу сидели, за коньячком, а я к вам со своим приятелем Жорой Синицыным подкатил? Должны помнить! Он в тот раз ляпнул, что в провинции, а он с Урала, считают, будто Путина приватизировали либералы. Ты, Георгий, от того разговора увильнул сразу, вместе с ним, – кивнул на Донцова, – наверх заторопился, трапезничать.

– Я того парня приметил, – откликнулся Донцов. – О приватизации Путина, такое не забывается. Лысоватый, невысокий, с брюшком.

– Он, он! – радостно вскинулся Добычин. – Память у вас цепкая. Но почему я Синицына вспомнил? Он же в провинции сидит, много думает, голова светлая. К КПРФ, понятно, не принадлежит, но симпатизирует. И знаете, что он сказал? Я недавно в округ летал… Коммунистам, говорит, очень мешает буква «К». У народа от этой буквы давняя травма. Я, говорит, с людвой много общаюсь, и простой избиратель твердит: во всём прав Зю, вот кабы он партию переименовал – она же всё равно не коммунистическая! – вся голосовалка была бы его. Буква «К» для людей простого звания – словно шлагбаум. Тут, говорит, как в Новом Завете: что сеешь, не оживёт, если сперва не умрёт.

– Ишь, чего всхотел! – воскликнул Лесняк и миролюбиво добавил: – А твой Синицын мужик, видать, крупный, не гурман из «Макдоналдса». Это я ещё тогда заметил.

– И то важно, – поднял указательный палец Добычин, – что он не в столичной политтусовке крутится, а отражает мнение провинции. Он же на Урале не заезжий, его с младых ногтей знают, кто только с ним не шашлычил. Говорю же, недавно в округе был на заседании торгово-промышленной палаты. Кто верховодил? Синицын!

И сразу видно: знает, чем народ дышит.

Помолчали, переваривая неожиданный поворот дискуссии. Потом Лесняк задумчиво произнёс:

– А ты, Сева, скипидарчику нам вспрыснул. Смотри, как расцицеронился! Пестня!.. Да-а, ежели коммунисты обернулись бы общенародной Левой партией, сохранив региональную структуру, история России могла бы пойти иначе.

– Вы о чём? – вежливо спросил Донцов. – Грудинин может стать президентом?

– Да при чём тут Грудинин! – не очень корректно отмахнулся Лесняк. – Я вообще не о 2018 годе, с ним всё ясно. Сейчас стране без Путина не выжить. А вот что будет на выборах в транзитную Думу 2021 года, когда пойдёт кавалерийская рубка? Что будет в 2024 году, когда в России неизбежен транзит власти, передача тронных полномочий? С девятнадцатого марта начнётся у Путина последний перегон. По ком через шесть лет будет звонить политический будильник?

– Кстати, Путин официально отказался от предвыборных дебатов, – невпопад влез Добычин, и его слова прозвучали вопросом к Лесняку.

Тот ответил:

– Это дело привычное. Однако появление Грудинина всё меняет. Тут дебаты были бы кстати. Помяните мои слова, люби друзи, отказ от дебатов с Грудининым Путину ещё аукнется. Не в смысле выборных итогов, а позже, в 2021 и 2024 годы, когда проблема авторитета станет главной. Грудинин, как его ни прессуют СМИ, – не политик, он от народа представительствует.

В игнор его посылать – не комильфо. С авторитетом вождя вообще теперь непросто: очень некстати подвернулась корейская Олимпиада. Имиджевая катастрофа! Как унизили, а! Тоже на авторитет Кремля легло.

– Выхода не было, – подал голос Простов. – Если бойкот, о чём говорили, нас не допустили бы к двум следующим олимпиадам.

Лесняк укорно глянул на Простова.

– Был выход, Пётр Демидыч. Я о нём заикнулся, а на меня думские личности, заинтересованные в корейском турне, всех собак спустили, считай, рот заткнули. А надо бы в ответ на наглое издевательство отправить на Игры команду из шестых номеров, отказаться от трансляции. Форму соблюсти, а по сути, плюнуть на МОК. И они без козырей! Не обращать на них внимания, пусть творят что хотят, над ними весь мир смеялся бы. В историю корейские игры вошли бы как Россией пропущенные. Но без последствий для завтрашнего дня.

– А что? Разумно, народ бы понял, – комментировал Добычин.

– Разумно! – издевательски усмехнулся Лесняк. – Так надо же было думать. А кому думать-то? Мыслителей в Застьенье днём с огнём не сыскать. Вот Путину и подсказывают то нацидею под видом патриотизма, то Олимпиаду без флага и гимна… Ушли от идеологии и получаем по полной. Боюсь, не в последний раз, как бы хужее не было.

Перебивка про Олимпиаду не интересовала Донцова, он как бы не слышал Лесняка, ушёл в свои мысли – это свойство помогало сосредоточиться на главном. А главным он в сей момент считал мощную заявку этого уральского Синицына – КПРФ хорошо бы избавиться от ленинской тени. Для этого незачем отрекаться от прошлого, предавать идеалы. Просто сменить название. Сегодняшние спорщики, думал Донцов, не говорят о сути, погружены в партийные дела. А межпартийные дрязги – мелочь, частности для пленарок. На деле-то в России насмерть схватились две силы. Небольшая, но плотная консолидированная либерально-прозападная элита, компрадорский олигархат, подмявший под себя макроэкономику, духовно-культурную среду, медиа и разрозненное большинство народа, которое либералы презрительно кличат быдлом, «крымнашистами».

Но ведь КПРФ – самая мощная системная оппозиция с развитой сетью местных комитетов. Если убрать литеру «К», народ встанет за Левую партию. Страна-то левая. Магистральные настроения народа – левые!

И тут Донцова осенило. Он громко спросил, обращаясь ко всем сразу:

– Кто скажет, на какую общественно-политическую силу опирается сейчас Путин?

Лесняк недоумённо посмотрел на него.

– На правящую «Единую Россию» с конституционным большинством.

– То-то он от нас в президенты не двинул, – съязвил Добычин.

«Сказал А, надо говорить Б, иначе попадёшь в Г», – подумал Донцов и решил сказать напрямик:

– Я не про Думу, я о двух главных силах современной России. О либеральной прозападной элите, чьё кредо заявил Кудрин, предложив «покончить с национальным эгоизмом», то бишь заключить «Брестский мир». И об океане рядовых граждан, чей жизненный уровень снижается четвёртый год подряд. На какую из этих сил опирается Путин?

Простов в волнении встал с кресла, в котором уютно слушал интересный разговор.

– А почему вы так ставите вопрос? – в растерянности спросил Лесняк.

– Могу объяснить, – твёрдо ответил Донцов, в голове которого сложилась ясная модель. – Основные экономические решения Путин принимает в кругу титульных либералов, задающих повестку дня, зовущих в либертарианский рай Кудрина. А на шествии «Бессмертного полка» идёт в гуще народа. Он открывает Ельцин-центр, «Стену скорби», а потом памятник Александру Третьему.

– Ну и что? – перебил Добычин. – Президент учитывает интересы всех слоёв общества.

– Могу продолжить, – невозмутимо парировал Донцов. – О намерении участвовать в выборах Путин объявил на заводе, среди рабочих. А на московское собрание по выдвижению собрал политкультурный бомонд.

– Ты что хочешь сказать? – нетерпеливо, с волнением, даже заполошно снова перебил Добычин, а Лесняк в такт его вопросу кивнул.

– Я знаю, что он хочет сказать! – раздался громкий хрипловатый голос. – Власыч хочет сказать, что «телодвижения» Путина всё больше начинают напоминать лавирования Горбачёва, которые привели к сдаче страны. Я верно понял, Власыч?

– А ты, Пётр Демидович, почём знаешь, об что он толкует? – опять перебил Добычин.

– Потому что я Горького читал, – с лёгким вызовом ответил Простов. – Горький что писал? Не о том думайте, что спросили, а зачем, для чего, и поймёте, как ответить. Мудро! Я верно тебя понял, Власыч?

– Верно, Пётр Демидыч. Но тут формальным сходством не обойтись. Путину труднее. Он вынужден балансировать в нескольких плоскостях. Одна ось: компрадорский олигархат и национальный капитал. Другая: оборзевшая от диких бабок элита, условно вменяемая богемная тусовка и страждущий народ, андеркласс бедных. Третья ось: чиновничий фаворитизм и махровая коррупция. Четвёртая – внутриэлитный раскол, который нам подбросил Трамп, поделив олигархов на «друзей Путина», которых прессуют, и на его тайных недругов. Вроде и чистит русские офшорные конюшни, а на деле элиту сталкивает лбами. А тут ещё нравственное раздвоение общества, утрата былого интеллектуального величия, фатальная нехватка мыслителей, сплошь подёнщики. После Крыма паралич созидательной мечты. За нацидею выдают патриотизм, но это же состояние души. Если так пойдёт, то нацидеей объявят цифровизацию жизни.

Донцов перевёл дух и снова:

– Нет у президента мощной силы, на которую он мог бы опереться. По-научному это звучит как неполная субъектность. Сислибы во власти рвут своё. Вдобавок, из ельцинского семейного кокона никак не выберется. Представляете, какой головняк! Лишь благодаря особым лидерским качествам в этой каше удаётся ему удерживать балансировку. А с 19 марта пойдёт другая история. Такие манёвры могут завести в Эгершельдские путевые тупики.

– Что такое Эгершельдские тупики? – спросил Лесняк.

– Вы, видимо, во Владивостоке не были. На мысе Эгершельд заканчивается Транссиб.

– Вас надо с Синицыным свести, сдвоить аналитические мозги, – вымолвил поражённый Добычин.

Но Донцов уже не мог остановиться.

– Погодите, ребята. С чего разговор пошёл? С того, что Ленин и КПРФ не близнецы-братья и хорошо бы коммунистам избавиться от литеры «К», от титульного прозвища. Что Грудинин – не просто беспартийный, а ещё и удачливый бизнесмен, ведь это важнейший факт, подсказывающий Зюганову направление движения. Если КПРФ к 2021 году станет Левой партией, то будет действовать совсем в других координатах. Новая движуха. И вот она – твёрдая опора президента, ибо за левой партией – народ.

– Выходит, Власыч, после 2024 года судьба России может больше зависеть от Зюганова, чем от Путина? – подал голос Простов. – И если Зюганов сдрейфит, если слякоть, то при переходе власти может смутой запахнуть.

Через секунду добавил:

– В таких делах лейтенантская смелость нужна. Иначе получится шницель и штрудель в одной тарелке. Концептуальный тупик.

– То-то и оно! – подхватил Донцов, чувствуя, что Лесняк и Добычин, хотя неизречённо, согласны с его логикой. – Это не значит, что Зюганов станет президентом. Вперед пойдут другие поколения. Но Левая партия будет участвовать в подборе кандидата – вместе с Путиным. Потому что, – прав Георгий, – одного путинского авторитета не хватит. Путин уже предстал перед судом мирской совести. Процесс, конечно, будет нескорым, но сам факт говорит о многом.

– Наплыв утопий и сладкий сон. Грёзы Морфея, – устало сказал Добычин.

– Да-а, вот она, добрая внучка злой бабушки. Пётр Демидыч нюх-то не теряет, – возражая, неопределённо протянул Лесняк. – Неужто Путин из-за всей этой круговерти и впрямь под седлом ходит?.. Канешна, надо ещё переварить эти умопостроения, но одно ясно: волноваться надо не за 2018 год, а за 2021-й и 2024-й. Время пасмурное, экономику штормит, как бы на стыке эпох библейская засуха с саранчой не приключилась. Ещё и от либеральной жандармерии, как писал Герцен, от политических голодранцев, от ржавого люда, от борзоты придётся отбиваться. Забот невпроворот. Тревожное будущее надвигается, снова трудный век.

Непривычно активный в тот вечер Простов неожиданно подвёл итог затянувшегося спора:

– Проблема-то, мужики, вот в чём. Наверху не знают, чего хотят. То ли достичь лучшего, то ли избежать худшего. А без ясной постановки задачи, без внимания к философии русской жизни… Она от политики мало зависит, стихия народная, кем бы ни был человек русского звания, – православным, коммунистом, монархистом, – он в любом случае за справедливость. Короче-то говоря, для власти бороться за интересы народа – недостаточно, надо выражать его волю. К тому же власть сводит народный интерес только к материальному благу, ошибка роковая. Из-за этого Союз рухнул. Помню, после Беловежской пущи стоим с приятелем у первого подъезда ЦК, он на часы глянул – обычная «Слава»! – и говорит: «Смотри, Пётр, такие маленькие часики, а какое большое время отсчитывают!» Слова-то вещие. Похоже, сегодня они снова кстати.

Когда расходились, Простов обратился к Донцову:

– Ты меня не подкинешь по знакомому маршруту? Устал я от этих разговоров. Нервы!

Ехали молча, каждый думал о своём. Но когда «мерседес» остановился у дома, Пётр Демидович сказал:

– Вот что, Виктор, в моём подъезде когда-то жил близкий друг, вместе в ЦК работали. После развала партии, страны попал он в руки мошенников, ну и так вышло, что сиганул с седьмого этажа. Сергей Богодухов, отличный мужик! А семья его по-прежнему здесь. И Катерина, вдова, через неделю отмечает юбилей, впервые за четверть века собирает бывших друзей мужа. Не возражаешь, если тебя с собой возьму? Богодуховы живут замкнуто, чужих не привечают. Тебя на свою ответственность приглашу, мне Катя доверяет.

В душе Донцова взметнулась буря чувств. Но ничем не выдал себя, равнодушно спросил:

– А зачем я там нужен?

Старик разозлился:

– Зачем, зачем? Неужто не ясно, что в моём возрасте люди ничего просто так не делают. – И конспиративно добавил: – Потом поймёшь.

А через день позвонила Нина Ряжская, испуганно оповестила:

– Виктор, в следующую субботу Катя Богодухова справляет юбилей, гостей назвала. Нас с Димкой тоже. – Сделала паузу. – Но мне сдаётся, юбилей вроде как смотринами обернётся. Этого… ухажёра, Подлевского. Что делать, ума не приложу. Как бы беды не случилось.

Донцов спокойно ответил: – Я тоже буду на юбилее.

– Ты тоже? Как вышло? Кто пригласил? – Нина очумела от неожиданности.

– Потом скажу. Но перед визитом к Богодуховым с тобой и Дмитрием надо пересечься, всё обговорить. Лады?

– Лады, лады! – заверещала Ряжская. – Ты только свистни, я куда хошь примчусь.