- -
- 100%
- +
Как человек грамотный, Актемар понимал, что Лукман – только пешка, а решалось все на уровне, значительно превышающем полномочия профессора. Тем не менее переговоры шли именно с доктором Мажитовым, и слово давал именно он. И за свое слово придется отвечать.
* * *– Я – Первый! Всем внимание! Начали… – прижав переговорное устройство к губам, негромко сказал Актемар.
Он знал, что минометчики уже поднялись на высотку, через которую им предстояло стрелять навесом, присмотрелись и скорректировали прицел минометов. Снайпер уже занял позицию, но пока еще не снял чехол с прицела винтовки, а пользуется биноклем и ждет, желая увидеть, куда лягут первые две мины, чтобы передать коррективы минометчикам. И потому эмир не сразу отключил переговорное устройство, а вслушивался в эфирный треск. Волчьи голоса летящих мин приближались быстро, и вскоре один за другим раздались два взрыва. И эфир среагировал почти сразу.
– Я – Девятый, – сказал снайпер Эльджарка. – Вы что, ладонью их кладете? Меня без работы оставите… Первое попадание в здание склада – развалили угол, второе – перед входом в казарму. Второй можете взять на миллиметры левее. Первый, продолжай. Им понравится… Лепите от всей души…
Актемар знал, что миномет не может повторить одно попадание дважды, слишком велика отдача при выстреле, ствол подпрыгивает и прицел сбивается, поэтому о сдвиге прицела на миллиметры, как говорил снайпер, речи идти не могло. Эльджарка, как всегда, не мог обойтись без многословной болтовни. Еще когда-то давно, когда эмир сделал ему замечание, тот ответил, что если не будет болтать, начнет волноваться. Больше Актемар замечаний не делал, поскольку прекрасно понимал, как трудно человеку привыкнуть к обстановке постоянного риска и подавить в себе естественные чувства, вызванные инстинктом самосохранения.
Мины начали ложиться одна за другой. Где-то в стороне казарм «кадыровцев» завыла, но сразу заглохла сирена тревоги. То ли ее выключили сами «кадыровцы», потому что звук сирены походил на звук летящей мины, то ли прилетевшая мина выключила. Со стороны складов начало подниматься зарево, потом раздался большой взрыв. Должно быть, мины накрыли склад ГСМ.[3] Если бы накрыли склад боеприпасов, взрыв был бы намного сильнее. Но в джамаате не знали, где находится склад ГСМ, где продовольственный склад, где склад боеприпасов. И потому стреляли наугад.
Актемар с Исрапилом спрятались в кустах неподалеку от входа в здание медсанчасти. Исрапил даже достал из-за пазухи два куска маскировочной сетки, чтобы можно было накрыть голову. Смотреть сетка не мешала, но маскировала хорошо, особенно в темноте. Им обоим хорошо было видно, как вдалеке, по другую сторону то ли плаца, то ли стадиона, бегали и суетились люди. Потом куда-то проехал грузовик с горящим тентом. Похоже, случайная мина, попавшая в склад ГСМ, натворила бед. Зарево разрасталось.
Кто-то открыл окно на втором этаже медсанчасти, смотрел. Однако было необходимо, чтобы открыли не окно и не на втором этаже, а дверь на первом и чтобы вышел профессор Лукман Мажитов. Тогда можно было бы «работать». Но профессор не выходил.
Боевая машина пехоты и тентированный грузовик с «кадыровцами» выехали не сразу. Разучились воевать, долго собираются, отметил про себя Актемар. Но грузовик все же выехал. По логике, следовало вперед БМП пропустить. Однако на повороте перед воротами грузовик боевую машину лихо обогнал, что называется, на вираже. Ворота были уже распахнуты. Грузовик выскочил за них, покачивая светом фар, и тут же получил в кабину гранату. По инерции машина еще слегка продвинулась, потом свалилась набок, и у БМП была возможность проскочить и начать атаку, но она резко притормозила и выехать не решилась. В самом деле, «кадыровцы» же не знали, какие силы сконцентрированы против ворот. Да никто и не видел, кажется, с какого места велся обстрел. Но БМП, таким образом, уцелела.
Актемару с Исрапилом были видны только ворота с внутренней стороны. Да и то половину обзора закрывала боевая машина пехоты. Но тут же последовал второй выстрел. Теперь стреляли осколочной гранатой по тенту грузовика. «Кадыровцы» уже выскочили из кузова, но рассредоточиться не успели, и осколки гранаты плотно накрыли их. За вторым выстрелом последовал третий, тоже осколочной гранатой. Шло уничтожение живой силы, и делалось это по всем правилам военного искусства.
Рассматривать дальше, как идет бой у ворот, возможности не было, потому что дверь медсанчасти наконец-то распахнулась. Вышли пятеро. Двое из них были в белых халатах, двое – в обычных рубашках, третий – в незастегнутом мундире. Актемар пальцем показал на Мажитова, чтобы Исрапил не спутал. Ждать дальше смысла не было.
Две короткие очереди раздались одновременно… Следом за ними еще две…
* * *– Я ведь пришел к тебе, как к честному человеку, которого знал больше двадцати лет. У меня не было повода усомниться в тебе. Я мог к другим пойти, но обратился именно к тебе. И ты так поступил… – Актемар ходил по кабинету Мажитова от стены к стене.
Профессор сидел перед ним на стуле, но Актемар даже связывать его не стал. Он был слишком сильным человеком, чтобы бояться сопротивления. При любом раскладе сил даже безоружный эмир Дошлукаев справился бы с Лукманом. А сейчас он был вооружен.
– Я не в курсе того, что произошло, Актемар…
Профессор говорил тихо, но спокойствия в его голосе не чувствовалось. А спокойствие всегда соседствует с уверенностью в своей правоте. И хотя правота, как говорят, у всех бывает разная, в данном случае переубедить Актемара было невозможно. Он доверился профессору, и его не касается, кому доверился сам профессор. У того был выбор, и Актемар предупреждал, что дело опасное, и Индарби просил его, Актемара, обеспечить безопасность с чеченской стороны. Тогда профессор утверждал, что никаких проблем не возникнет. И пусть финансирование его лаборатории не слишком хорошее, оно все же осуществляется не по остаточному принципу. И если в Министерстве внутренних дел, которое является заказчиком темы, не согласятся на выделение средств, Лукман готов на свой страх и риск оплатить услуги из бюджета лаборатории. Но для этого ему следовало сначала посмотреть материалы и только потом сказать свое слово. Актемар тогда же предоставил материалы, за исключением трех самых важных страниц, как и предупреждал его двоюродный брат Индарби Дошлукаев. Последние страницы должны быть переданы после расчета по устному договору.
Сначала Мажитов согласился на такие условия. Еще бы не согласиться, если предлагаются материалы готовой разработки по теме, над которой Лукман бьется уже несколько лет. Но уже через неделю он позвонил Актемару и сказал, что ему необходимы недостающие страницы, главные страницы. Под честное слово. Без этих страниц в министерстве не желают выделять средства.
Честное слово Актемар всегда считал более ценным свидетельством, чем письменный договор, скрепленный с двух сторон подписями и печатями. Договора подписывают почему? Потому, что не верят друг другу на слово. А если не верят, то стараются хотя бы в мелочах обмануть. Он даже риском не посчитал свои действия и недостающие страницы передал. Привез их Лукману лично, прямо сюда, в лабораторию.
А потом стало тянуться время… Мажитов отговаривался тем, что не так просто найти требуемую сумму наличными в бюджете. Еще сложнее переправить деньги в Соединенные Штаты, не задекларировав их, хотя Актемару казалось, что сделать это проще простого – положить сумму на счет, обеспечивающий дееспособность пластиковой карточки, которую передать Индарби, как тот и просил. А потом пришло сообщение о гибели Индарби. Конечно, и в США люди, случается, попадают под машины. Но когда это случается во время решения финансового вопроса с чеченским министерством и этнического чеченца, хотя и гражданина Соединенных Штатов, Индарби Дошлукаева сбивает машина, которой управляет другой этнический чеченец, пусть и проживающий в США всего лишь по «зеленой карте», а на следующий день кто-то убирает свидетеля, то есть, водителя машины, самого в аварии пострадавшего, след просматривается явственный. Хорошо зная своих соотечественников, Актемар сразу предположил, что деньги были переведены на пластиковую карточку. Только кто-то, имеющий к этому отношение, не пожелал никому отдавать карточку, на которой лежит четверть миллиона долларов. Жалко людям бывает с такими карточками расставаться.
* * *– Меня совершенно не волнует, в курсе ты или нет, – сказал Актемар. – В каком состоянии дело сейчас? Начались работы?
– Нет. Пока я сам изучаю документы. Небольшие опыты ставлю… По плану мы получим финансирование проекта в четвертом квартале этого года. Тогда над ним будет работать вся лаборатория.
– Не будет, – категорично заявил Актемар.
– То есть?..
– Я забираю документы. Оплата произведена не была. Индарби убит. Эти документы тебе не принадлежат. Я пришел забрать их…
– Это невозможно… – Лукман попытался жалко улыбнуться. – Вопрос решался на уровне администрации президента республики и находится на контроле администрации…
– Ты думаешь, я этого не знаю? Если бы я не знал, то пришел бы к тебе один и без оружия. А я привел свой джамаат, я обстрелял и поджег базу «кадыровцев», положил здесь несколько десятков людей… Только ради того, чтобы услышать твое «невозможно»? А как же твое честное слово?
Лукман молча покачал головой.
– Документы в сейфе?
– Да…
– Ключи! – потребовал Актемар.
Мажитов положил было руку на карман брюк, но тут же отдернул ее.
– Я не могу…
Эмир протянул ладонь. Жест был категоричным и властным, не оставляющим возможности договориться. И профессор истерично подчинился: вытащил ключи и сунул в протянутую ладонь, которая тут же сжалась.
– А теперь скажи мне, кто в министерстве занимался этим вопросом… – Спрашивая, Актемар уже поворачивал ключ в замке сейфа. Но лязганье ключа не помешало ему услышать, как за его спиной передергивается затвор пистолета. Автомат был в свободной руке. Актемар сделал шаг в сторону, сунул ствол автомата под мышку и дал короткую очередь на секунду раньше, чем успел выстрелить профессор. Потом оглянулся, посмотрел. Нет, стрелять он за двенадцать лет вынужденного простоя не разучился. Осталось только забрать бумаги, и пора было уходить. Но документов была целая полка, и все в одинаковых папках, похожие друг на друга.
Актемар недолго стоял в нерешительности. Выбил прикладом автомата окно и позвал Исрапила, у которого был рюкзак. Исрапил прибежал быстро. Рюкзак забили под завязку, уронив при загрузке из папок пару компакт-дисков. Второпях их даже поднимать не стали.
– Уходим… – дал команду Актемар и включил свою «переговорку»: – Я – Первый… Спасибо за работу. Уходим…
Но сам он ушел не сразу. Заглянул в лабораторию, расположенную здесь же. Вообще-то Актемар знал, что у этой лаборатории есть несколько корпусов, но здесь располагался самый маленький и самый главный, где велись исследования и разработки. В большом лабораторном помещении, занимающем остальную часть крыла здания, помещались столы для каких-то работ, посуда с реактивами и химикатами. А у стены под лампами дневного света стоял большой аквариум, в котором плавали рыбки величиной с ладонь. Рыбки были явно не аквариумные. Но рассматривать их времени не было. Эмир вытащил из кармана фляжку и, смочив бензином найденную здесь же тряпку, бросил ее на деревянный пол и чиркнул спичкой…
Часть I
Глава первая
– Какие противные голоса у дятлов… Лучше бы долбили себе, не переставая, и долбили, лишь бы не кричали… – сказал немолодой крупный седой мужчина, вышагивая по тропинке через поле, уже нежно-зеленое, но с травой, по весне еще не набравшей рост.
– Это точно, товарищ полковник, – произнося слова негромким спокойным голосом, согласился идущий рядом молодой человек в камуфлированной одежде, но без погон, хотя упругий шаг и выправка выдавали в нем человека военного. – Истерично уж очень кричит… Истерика – это дело не наше, не мужское…
Пронзительный голос большого зеленого дятла доносился с опушки недалекого леса. Тропинка, по которой шли эти двое, огибала по кругу поле и вела, легко извиваясь, вдоль опушки этого леса. Полковник шел, держа руки за спиной, а в руках держал косичкой сплетенный из кожи гибкий собачий поводок. Сама собака, большущий черный ньюфаундленд, бежала впереди и чуть в стороне, беспечно помахивая шикарным лохматым хвостом, выискивая что-то среди травы и лишь изредка задирая нос по ветру, чтобы быть в курсе окрестных новостей.
– И как вам, товарищ полковник, здесь живется? Не устали от тишины?
– От тишины устать невозможно. Можно только без тишины устать… К сожалению, понял я это поздно, но это лучше, чем никогда…
Несмотря на мягкость тона, полковник говорил категоричными фразами. Видно было, что он привык к тому, чтобы каждая его фраза считалась весомой и не подлежащей обсуждению. Ну еще бы не привыкнуть, если жизнь свою отдал армии.
– А я всегда на юге отдыхаю. Море, пальмы…
– Нет, мне наша средняя полоса милее. На экзотику я в жизни насмотрелся – в девяти странах воевал, любопытство удовлетворил, и хватит. Только я здесь, капитан, как ты чуть раньше уже правильно заметил, не отдыхаю, а живу, и мне здесь жить нравится. Возраст уже, наверное, покоя требует. И я здесь, вдали от людской суеты, среди народа простого и неспешного, просто живу и радуюсь жизни. Потому не обижайся, что твой приезд меня не сильно обрадовал. Если приехал, значит, опять меня в суету вернуть хочешь, и мне это не слишком по душе…
– Виноват, товарищ полковник, – привычно по-армейски ответил капитан. – Обещаю вас долго не изводить, но на помощь все-таки надеюсь.
– Ага… Никуда не поеду, – сказал полковник. – У меня огородные дела начинаются. Они мне по душе, и менять их ни на что не собираюсь. И собаку не на кого оставить…
– Мне водолазы всегда нравились…
– Это не водолаз, это настоящий ньюфаундленд. Водолаз – это нечто другое. Это наши отечественные горе-кинологи пытались что-то сотворить, скрещивая ньюфаундленда, кавказскую овчарку, ризеншнауцера и еще, кажется, кого-то… Короче говоря, породу уродовали. И ничего не добились. А благородный и добрый ньюфаундленд так самим собой и остался… Так куда ты меня зовешь? И на хрена?
– Я не за тем, товарищ полковник. Я за консультацией по поводу одного вашего старого знакомого. Необходимо с ним на контакт выйти, и хотелось бы с вами посоветоваться. Покажу кое-какие бумаги. Они у меня в машине…
– Ага… Дело другое. Утешил, – согласился полковник. – Еще два с половиной круга…
– Выверенная дистанция? – Капитан взглядом окинул поле, прикидывая километры.
– Собака привыкла. Меньше нельзя, толстеть будет, а такому большому толстеть нельзя. Есть нехорошая болезнь у больших собак. Дисплазия называется. Большой вес суставы уродует. Вот мы, хотя больше страдаем отменным аппетитом, чем его отсутствием, толстеть себе не позволяем. Я ему, а он мне…
– Как его зовут, извините, запамятовал?
– Ньюфистофель… Маленький чертенком был, потому так и назвали…Сейчас бы так не назвал, конечно.
– Почему, товарищ полковник? Забавная кличка…
– Ага… Забавная… Только сейчас я стараюсь от любой чертовщины подальше держаться и в церковь, понимаешь, хожу регулярно, на каждую службу… Проникся. Верить начинаю. Верить, знаешь ли, по-настоящему очень трудно. Я пытаюсь… Но не менять же собаке имя, к которому она привыкла.
– Я вообще-то, товарищ полковник, тоже в церковь хожу… – хотел продолжить тему капитан.
Но полковник прервал его:
– Это все индивидуально, у каждого по-своему. Ладно… Так что у тебя за проблемы? В общих чертах. Чья личность требует подхода?
– Бывший полевой командир…
– Имя?
– Актемар Дошлукаев.
– Ага… Актемар Баштарович… Теперь понятно, почему именно ко мне… Этого хорошо помню. Прибавим шага, чтоб собака не застоялась… А что с Актемаром Баштаровичем случилось? Он уже, помнится, лет двенадцать назад, если мне память не изменяет, сложил оружие и сдался властям вместе со своими людьми. Его очень уважали в джамаате, и все, кажется, пошли за ним…
– Он сдался с вашей помощью, товарищ полковник, под ваше честное слово, потому что тоже очень вас уважал и как противника, и как человека, и именно поэтому я теперь к вам приехал. А сейчас Актемар снова взял в руки оружие и собрал своих людей…
– Неприятные новости. Но этому должна быть весьма серьезная причина, поскольку сам Актемар человек серьезный. Он уже что-то натворил?
– Много чего натворил, к сожалению. Несколько десятков трупов в первую же акцию. Потом еще четыре. И не просто трупов… Можно сказать, совершал публичные расстрелы влиятельных людей, близких к нынешней чеченской власти, и высоких ментовских чиновников республики.
– Тебе за эту власть обидно? – Словно бы удивляясь сказанному, полковник вопросительно поднял брови.
– Не очень. Здесь бы я, возможно, не проявил такой заинтересованности и дал бы им всем возможность друг друга поубивать. России легче житься будет. Но есть некоторые обстоятельства, касающиеся государственных интересов. Актемар Дошлукаев является носителем интересной для нас информации. Ценной информации государственного значения.
– Ладно, если ихняя местная власть тебя не интересует, то, возможно, и договоримся. По крайней мере, обсудим ситуацию. Актемар Баштарович очень порядочный человек. И просто так оружие в руки он не возьмет. Должны быть причины. Значит, и его достала эта власть…
– Мы подозреваем, что причины есть, и они нам, кажется, известны…
* * *Пока отставной полковник Семиверстов прочесывал своего ньюфаундленда специальной, похожей на маленькие грабли расческой, тщательно выискивая клещей, которым легко можно спрятаться в длинной и густой шерсти такой собаки, капитан Шингаров открыл машину и вытащил оттуда старенький потертый портфель с документами, которые привез с собой, и пересмотрел, соображая, с чего начать и как вести разговор. Затем сел, терпеливо дожидаясь, когда полковник закончит работу, поскольку тот уже объяснил, что после каждой прогулки, то есть трижды в день, приходится чесать собаку. Не затем даже, что она линяет, а еще и потому, что клещей в этом году развелось видимо-невидимо, и даже испытанные препараты не помогают, и почти каждый день одного-двух клещей с Ньюфистофеля приходится снимать.
Обработка собаки заняла не больше пятнадцати минут.
– Ага… Пойдем, капитан, в дом, что ли…
Рубленный из толстых бревен дом полковника был небольшим, хотя добротным, прочным и по-русски основательным. Но по-армейски скромно, аскетично обставленным. Капитан Шингаров помнил, что вскоре после выхода на пенсию у его бывшего командира полковника Семиверстова умерла жена, и он, оставив городскую квартиру на попечение взрослого женатого сына, купил себе маленький домик в почти заброшенной деревне со странным названием Подхвостье, окруженной дикими лесами и много лет не паханными, заросшими полями, где и поселился в одиночестве. Если в городскую квартиру к полковнику порой еще заглядывали бывшие сослуживцы – посоветоваться или просто поговорить по душам о житье-бытье, – то сюда, в Подхвостье, далекое от проезжих дорог, не наведывался пока никто, и Шингаров оказался первым, кто забрался в эти дебри. Приехав в середине дня, капитан застал бывшего командира как раз у дворовой калитки, собирающимся на прогулку с собакой, был встречен без суеты, словно приезд был заранее обусловлен, загнал свою машину в полковничий двор и стал третьим в прогулочной компании.
Стульев в доме не было, зато имелись такие же основательные, как сам дом, и устойчивые скамьи, собранные из толстых досок, – чисто русская мебель, о которой в городах давно и напрасно забыли, поменяв их на ломкую и ненадежную.
– Водки не предлагаю, поскольку сам употребляю только для приготовления растирок, чтобы старые раны успокоить. Ага… Побаливают раны-то, побаливают. Семь осколков в теле плавает… Местную самогонку, хотя водки она и покрепче будет, из-за запаха, понимаешь, на дух не переношу, следовательно, в доме не держу. Не обессудь, капитан… А вот чайком могу угостить. Разным на выбор и, естественно, без ароматизаторов. Если позволишь, я только мелиссу добавлю. Чистенькая, свеженькая, только сегодня из огорода. Хотя, если ты человек сонный, она тебя еще больше усыпит.
– С удовольствием, товарищ полковник, удовлетворюсь чаем, – согласился капитан Шингаров. – Если можно, зеленый… Я в последнее время к зеленому пристрастился. Но лучше без мелиссы, потому что я сегодня планирую уехать, а езжу я обычно быстро. После мелиссы ездить быстро, я слышал, опасно…
– Ага. Опасно. Храпеть начнешь слишком громко. Могу и просто зеленый. Вкусы у нас с тобой сходятся. Зеленый и заварю. Китайский. Не возражаешь? Китайский чай – это не китайские футболки с рынка и не тапочки, в которых с базара до дома не дойдешь. Это пока еще неплохо… Японский, конечно, несравненно лучше. Почитай на порядок… Но японский у меня кончился, а когда еще в Москву за чаем вырвусь… Кстати, можешь меня по имени-отчеству звать. Не забыл еще? Сергей Палыч я. Так я уже больше привык. Меня здесь только так и зовут, и не все знают, что я офицер… Хотя и знать здесь почти некому. От всей большущей деревни семь жилых домов оставили. И население уже не живущее, а доживающее… Добивают их потихоньку. Обещают скоро пенсию до прожиточного уровня поднять. Но пока не поднимают, ждут, когда народ передохнет, потом и поднимут, чтобы лишнего не платить. До прожиточного, понимаешь, уровня… А до того как людям жить?
Семиверстов поморщился и шагнул к плите.
Газовая плита на кухне отставного полковника была старая, со сбитой местами эмалью, но идеально чистая. И все здесь было такое же. Не каждая хозяйка держит свою кухню в такой чистоте, как Сергей Палыч. Но капитан помнил, что полковник и от своих офицеров во времена собственной службы требовал, чтобы все в батальонном городке чуть ли не блестело. Привычка к армейскому порядку сказывалась и после выхода на пенсию.
– Я, товарищ полковник, Сергей Палыч, то есть, честно скажу, что японский и не пробовал. Даже на глаза такой ни разу не попадался. Так что мне и китайский пойдет, – согласился капитан Шингаров. – Да я и не очень различаю китайский, английский, цейлонский, еще какой… Что в магазине попадется, тем и пользуюсь.
– Ладно, пока чайник закипает, выкладывай свои проблемы…
– Насколько я информирован, вы английским, Сергей Палыч, хорошо владеете…
– Практики давно не было. Но еще не все покуда забыл. Простой разговор поддержать смогу, если без диковинного акцента. А то раз как-то с шотландцем с диких гор общался. Допрашивать его пришлось. В Афгане наемником был, инструктором у «духов»… Он меня понимает, а я его нет. Пришлось в штаб за шестьдесят верст тащить. Там только профессиональный переводчик разобрался. А мы что, будем по-английски говорить?
– Нет, я не настолько высокого о себе мнения, чтобы претендовать на способность правильно передать дело на чужом мне языке. Но вот тут у меня, – капитан раскрыл портфель и вытащил газету, – американская провинциальная газетка… Старенькая уже, двухмесячной давности. Но с любопытным, как мне кажется, материалом. Полюбопытствуйте…
Полковник посмотрел, остановив взгляд на фотографии, которую обтекал текст. С фотографии смотрело кавказское лицо.
– Ага… Надо очки искать, – сказал полковник прежде, чем начать читать сам текст. – Зрение уже не для газет… Куда ж я, спрашивается, их засунул? Кажется, в сарае оставил. Столярничал там с утра – и оставил… Да, думал после прогулки туда вернуться. Я очками-то редко пользуюсь. Газет не читаю, потому что ни слову там не верю, до книг руки не доходят. Некогда все… То в огороде, то в столярке, то с собакой занят. Телевизор я принципиально не держу. Правда, каждую субботу хожу к соседям смотреть проповедь патриарха…
– Могу вам телевизор подарить. У меня в гараже стоит.
– Я же говорю, что не держу его принципиально.
– Ну, так и будете принципиально только по субботам смотреть проповедь.
– Я к соседям хожу, чтобы и они тоже смотрели. Надеюсь, западет что-то в душу…
– Как хотите.
– Никак не хочу. Компьютер я тоже больше месяца не включал, потому что новостям не верю. Ладно… Ты капитана-то давно получил?
– Месяц назад, товарищ полковник… Пять месяцев тому как в Москву перевели, а месяц назад – очередное звание дали. Чуть раньше срока…
– Помнится, я в отставку выходил, ты только-только старшим лейтенантом стал… Ну так пойду очки искать…
Полковник встал.
– В принципе я могу, Сергей Палыч, и просто коротко пересказать, что там произошло, – предложил капитан.
– Ага… Тогда не мучай старческую память, заставляя аглицкий вспоминать. Докладывай…
Это последнее слово прозвучало совсем по-армейски и означало, что Сергей Палыч внутренне уже вернулся к прежнему своему командирскому состоянию и готов слушать, как опытный начальник своего подчиненного, забыв о том, что этот подчиненный – бывший, а подчиненных настоящих у него, кроме собаки, и нет.