Козни колдуна Гунналуга

Глава 1

Что такое настоящие родительские чувства, родительская любовь – ярл Торольф Одноглазый если и знал когда-то, то забыл уже давно. И потому удивился сам себе, когда осознал, что ему тоскливо и больно думать о смерти сына, которого он, если честно признаться, все последние годы только ненавидел и боялся. Хотя поддерживал в войнах с другими ярлами, соседями, и Снорри, конечно, тоже его поддерживал против ближайших неприятелей, потому что иначе сложно было выжить и отцу, и сыну, каждый из которых отсутствием аппетита к чужому не страдал. Так, за последние несколько лет, с тех пор, как сын отделился от отца, совместными усилиями они больше чем на треть увеличили родовые владения, хотя однозначно совместными эти владения назвать было сложно.

Все началось с того, что после набега на прибрежные поселения Сардинии Торольф получил стрелу в интимное место и после такого ранения больше не нуждался в женщинах. И потому посчитал излишним видеть рядом с собой каждый день властную и надоедливую жену Хельгу, которая лезла не в свои дела и всегда желала настоять на своем мнении. Более того, она в самом начале совместной жизни попыталась однажды даже поколотить мужа. Его, воина. Это было неслыханной дерзостью, за что Хельга поплатилась, навсегда оставшись с изуродованным носом. На нос было противно смотреть. Потом стало вообще противно смотреть на жену. И Торольф просто изгнал ее в один из своих дальних бедных домов, куда давно не заглядывал сам, предоставив Хельге возможность командовать живущими в окрестностях бондами, но никак не мужем. Однако бонды тоже оказались людьми с характером, от сильной руки поотвыкли, и, чтобы поставить их на место, Хельга призвала сына. Тот, не спросив у отца ни совета, ни разрешения, собрал своих наиболее близких людей, многих из которых сам Торольф до этого считал своими близкими людьми, и прибыл на место по зову, совершив стремительный пеший марш через гнилостное и топкое болото, а потом и через невысокий горный хребет всего за одну ночь. Снорри быстро сумел навести порядок, поскольку на руку всегда был скор и никогда не понимал такого простого слова, как пощада. Не понимал, даже когда это слово могло относиться к своим же вроде бы людям. Такое свойство характера Великана произвело на бондов неизгладимое впечатление. И в корне пресекло любое инакомыслие в будущем. Бонды наивно считали себя свободными людьми, но Снорри наглядно доказал им, что свободными они могут стать только после собственной смерти, да и то лишь в случае, если Один будет к ним благосклонен. А на земле, в отличие от Вальгаллы с ее кострами, свободен только тот, кто располагает силой и умеет этой силой пользоваться.

Сам Торольф всегда уделял мало внимания сыну, не считая его общество достойным своего, потому что Снорри был, как казалось ярлу, и глуп, и заносчив не в меру, и не в соответствии со своими достоинствами горд. Горд даже в обыденном общении с отцом, что вообще уже выходило за всякие рамки и не могло оставлять взаимоотношения отца с сыном нормальными. Сам славящийся не великим умом, разве что замысловатой хитростью, Торольф все же умел работать головой. Сын такую работу презирал. По большому счету единственным достоинством Снорри была чрезвычайная физическая сила. Ну, и обязательно прилагающаяся к этой силе стать великана, за что Снорри и прозвали Великаном. Даже одна эта стать могла кого-то остановить, заставить не лезть на рожон. А если не останавливала стать, то в дело вступала сила. Но даже управление землями требовало приложения умственных сил, а не физических, а этого Снорри было не дано. И земли, отошедшие к Снорри после раздела имения Торольфа, произведенного по настоянию Хельги, оставались под управлением матери. Она обладала умом большим, чем сын, и успешно справлялась с делом вместо него. И управляла даже теми землями, которые были присоединены к имению Снорри после раздела, то есть попросту завоеванными или отобранными у соседей под угрозой расправы, на которую Снорри Великан был настолько скор, что это пресекало всякое желание вести с ним переговоры. Более того, Хельга имела почти мужской авторитет в нескольких прибрежных виках. То есть посылала мужчин в бой, если это требовалось, не спросив разрешения сына, которому эти мужчины вообще-то и должны были подчиняться, и несколько раз отправляла драккары в набеги, оплачивая снаряжение и продовольствие, за что получала свою законную десятую часть прибыли. Снорри такой хозяйкой был доволен больше, чем своей женой, тихой и забитой, способной руководить только на кухне среди котлов и очагов, и испуганно смолкающей при виде мужа, который ее время от времени слегка поколачивал. Слегка – это значило, что только не убивал.

Сначала, когда Торольф изгнал жену за ненадобностью, Хельга так и жила одна и приглашала сына время от времени, чтобы тот помог ей утвердиться во взаимоотношениях с бондами и с соседями, или просто когда начинала скучать по нему. И Торольф Одноглазый таким положением вещей был доволен, потому что именно к этому он стремился. Но однажды, когда Снорри приехал в очередной раз в отцовский дом после визита к матери, Торольф, со свойственной воину и владетельному ярлу проницательностью, заметил не свойственную сыну задумчивость и нерешительность, словно тот намеревался что-то сказать, но в привычном тугодумии своем не знал, с чего начать. Сын молча выслушал грубую тираду отца и ничего не ответил, хотя и терпеливость была ему вовсе не свойственна. Грубость Торольфа в тот раз была вполне обоснованной. Снорри знал, что отец готовится к выяснению отношений с одним из сильных соседей, но увел с собой свои три сотни воинов, чтобы помочь матери на границе с другим соседом, хотя там дело терпело и особой необходимости срочно решать его не было. А Торольфу, в результате отлучки сына, пришлось после непродолжительного боя, чувствуя, что его дружину могут окружить, отступить в свой дом за высокие дворовые стены и отказаться от битвы в поле. Это было по большому счету и позором, потерей авторитета, и признанием поражения. И положение обязывало немедленно восстановить свое имя и доказать, что связываться с ним впредь не стоит. Снорри прибыл, когда сделать это было еще не поздно, и отец, привычно не слишком вежливо, приказал утром быть готовым к выступлению. На что Снорри только отрицательно покачал головой. Длинные его волосы при этом мотались по плечам и по груди и говорили больше, нежели язык. Тогда только Одноглазый догадался, что предстоит какое-то выяснение отношений. И он понял, какое, еще до того, как Снорри начал говорить. И еще многое понял, потому что успел оглянуться и сразу оценил ситуацию – в комнате воинов Снорри было в два раза больше, чем его воинов, лежащих у очага, и воины сына были все оружными, в отличие от людей самого ярла, проявивших беспечность. Хотя беспечностью это назвать было нельзя, потому что тогда беспечным можно было бы назвать и самого Торольфа. Он никак не ожидал в этот трудный момент предательства со стороны Снорри. Как же могли ожидать такого предательства его люди, которые вообще не должны были вникать в семейные дела ярла.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Торольф, не веря, что сын посмеет поднять на него руку, но на всякий случай ухватившись под плащом за рукоятку длинного и узкого кинжала. Слабую сторону сына Одноглазый хорошо знал – Снорри считает, что его боятся. И потому он всегда готов к нанесению удара и редко бывает готовым к защите. И этим отец мог воспользоваться, если уж дело зайдет слишком далеко.

То, что начал говорить Снорри, было явно не его словами. Это были слова мстительной Хельги, и слова эти были для жадноватого ярла острее любого ножа.

– Я хочу сказать, что выступлю в твою поддержку только при одном условии.

Раньше Снорри никогда условий не ставил. Уважение к старшему в роде обязывало младших выслушивать только условия ярла.

– Я слушаю тебя. Что тебе подсказала твоя глупая голова или, что гораздо хуже, твоя неразумная мать? Она-то доброго никогда не присоветует, и я часто жалею, что еще в молодости не вырвал у нее язык. Это избавило бы меня от многих неприятных минут. А тебя от необдуманных поступков. Говори…

– Мы разделим с тобой имение поровну. Кроме того, часть своей доли ты выделишь матери. Ты же обязан о ней заботиться. Ее вины в твоем ранении нет.

– Ей я выделил столько, сколько этой старой кляче полагается, и даже, наверное, больше. А ты получишь не половину, а все, но только после моей смерти.

– Отец, не заставляй меня желать тебе смерти, – равнодушно попросил Снорри.

Скажи он это иначе, с чувством, с угрозой, в конце концов, Торольф оглянулся бы, не занес ли кто-то уже оружие над его головой. Но равнодушие в голосе сына говорило о том, что Великан просто повторяет выученные слова, звучащие как весомый аргумент. Наверняка Хельга заставила сына несколько раз повторить фразу, чтобы тот хорошенько ее запомнил. Он запомнил, но повторять устал, и потому теперь произнес ее так равнодушно. Но это была, пожалуй, самая большая вежливость, которую Торольф слышал от сына за все последние годы. Обычно Великан, с тех пор как стал взрослым и осознал свою силу, умел говорить только грубости, считая, что должен разговаривать с другими только так.

– Я могу постоять за свою жизнь. И даже перед сыном.

Уж чем-чем, а угрозами воздействовать на Торольфа было невозможно. И сын, и Хельга знали это лучше других. И потому Торольф понимал, что сейчас прозвучат другие слова, и опять слова, не свойственные Снорри, а только вложенные в его уста матерью, все и всегда умеющей просчитывать до тонкостей и не упускающей ни одной мелочи.

– Я предлагаю тебе не войну, а союз. У нас у каждого будет свое имение, но это имение будет все равно почти единым, поскольку каждый из нас обязан будет поддерживать другого в трудную минуту. Или ты соглашаешься, или я со своим войском немедленно ухожу в те земли, которые считаю своими, и попробуй отобрать их у меня.

Хельга прекрасно владела ситуацией и знала, что у Торольфа вражда сразу с четырьмя разными ярлами, и выяснить отношения с ними следует как можно быстрее, пока они не надумали объединиться. Если они объединятся, тогда уже и союз со Снорри не поможет. Но, чтобы разделаться с каждым по отдельности, требуется стремительность действий и отсутствие сомнений в собственных возможностях. Следовательно, Снорри отцу просто необходим. Более того, Торольф мог предположить, что Хельга приложила собственную руку, чтобы обострить его отношения с соседями. Это было бы полностью в ее духе.

– Я согласен, – быстро все сообразив, ответил Торольф. – Я согласен разделить с тобой часть земли. Не всю свою землю, а часть. К твоей части отойдет в дополнение то, что я временно выделил твоей матери. Женщина не может быть ярлом. Следовательно, она не является владелицей того дома, где живет. Там владелец только один – я. Но я выделю эту землю тебе. И разделю еще часть. На большее можешь пока не рассчитывать. Ты и без того получишь больше трети. Для начала этого тебе хватит.

– Мне нужно ровно половину, – угрюмо сказал Снорри. – Может быть, потом я попрошу больше. Если ты сразу не согласишься. И титул. Обязательно титул. Сразу. С половиной земли я смогу называться ярлом. С третью земли я буду считаться простым бондом. Только половину, отец. Меньше меня не устроит.

– Нет.

– Твой выбор, отец, сделан? Тогда я ухожу.

У Торольфа в глазах мелькнула тоска. Мелькнула молнией, которую Снорри, конечно, и не заметил. Но сам ярл не ощутить собственную тоску не мог. Снорри уходит. Это значит, что завтра Торольф не сможет вывести свое войско на бой, и тогда потеряет еще значительную часть земли, пусть пока и чужой, но мыслями он к ней давно и прочно привык и даже строил уже планы относительно заселения нового вика в маленьком, но удобном фьорде. И естественным было желание посмотреть на дело с иной стороны: не лучше ли дать что-то Снорри, но возместить потери за счет других? Это было бы гибким решением, а Торольфу нравилось считать себя гибким человеком, способным на разумные поступки.

– Я согласен…

– Прикажи позвать лагмана. Мы составим договор.

Хельга даже это предусмотрела.

Сам Снорри никогда бы не додумался звать лагмана…

Ветер снова крепчал, хотя эпицентр шторма, в который драккары недавно угодили, был умело отведен в сторону рукой, мыслями и заклинаниями колдуна Гунналуга. После шторма, когда ослаб ветер, Гунналуг зачем-то еще создал туман, оправдывая это необходимостью спрятать какие-то следы, но океанские волны следов не оставляют, а преследования Торольф не боялся, да и преследовать их было некому. А драккары уже приближались к полосе прибрежных рифов, и искать проходы в тумане было не просто рискованно, это было смертельно опасно, и смешно было бы погибнуть, затратив столько усилий и еще не добившись результата. Радовать врагов и бесславно гибнуть, не сумев преодолеть привычную преграду, Торольф не желал, и потому настоял на своем, требуя разогнать туман. Колдун неохотно, подумав и поморщившись, все же согласился, пропустил поток ветра, которым туман был быстро превращен в рваные клочья. И сделал он все вовремя. Еще полчаса, и было бы поздно. А так полосу рифов, совершив несколько крутых маневров с помощью весел, прошли благополучно. И оказались совсем недалеко от берега, но ветер снова готовил шторм, которому полоса рифов помехой быть не может, и в этой узкой прибрежной полосе шторм мог доставить много неприятностей, потому что шел с восходной стороны и мог просто выбросить драккары на прибрежные скалы. Следовало позаботиться о быстрейшей высадке на берег, следовало многое предусмотреть и о многом позаботиться, а мысли, как назло, были заняты другим. Хорошо еще, что Торольф всегда держит только опытных кормчих, которые сами в состоянии давать правильные команды. И они уже начали эти команды давать. Все лодки шли дружно и точно, повторяя каждый маневр первой.

Сейчас, когда сына, а следовательно, и угрозы с его стороны не стало, почему-то вспомнился этот разговор о разделе имения, и вспомнился он совсем по-другому. Снорри Великан уже не казался таким отъявленным негодяем, каким казался тогда, и вспоминался только как жертва интриг своей властной матери, противиться которой он никогда не мог. Ее напору трудно было противиться даже самому Торольфу, что же говорить о Снорри, большом и сильным телом, но не обладающим сильным духом человеке. На Снорри всегда можно было воздействовать. И мать умела это делать лучше других. Не сам же Снорри, в конце-то концов, проявил вдруг желание стать конунгом. Это она, его мать, официально только мать ярла Снорри, была в действительности женщиной-ярлом, то есть тем, чего не бывает в природе. И она же хотела в дополнение ко всему стать женщиной-конунгом. Не называясь так официально, но стать. Конунг, прячущийся в тени широкого плеча своего сына. Хельга слишком любила власть и слишком стремилась к ней. Торольф даже уверен был, что, сделав официальным конунгом Снорри, Хельга через сына добилась бы принятия закона, согласно которому женщина могла бы стать полноправной правительницей, и, возможно, стала бы ей через какое-то время. Но такого, как понял Торольф, не пожелал видеть сам Один, покровитель мужчин-воинов.

Один выбрал кардинальное, хотя и простейшее решение вопроса. Казалось, трудно сыскать человека, способного противостоять Снорри, и вот он нашелся в самый критический момент. Один послал этого человека в нужное время в нужное место. И такое решение Одина требовало теперь и от Торольфа определенных действий, чтобы подчиниться божественной воле и прекратить все поползновения женщины выбраться во власть. Один наказал Хельгу за излишние притязания болью утраты и крушением планов. Одновременно он отнял у Хельги все, что, как считалось, получил от отца Снорри, хотя в действительности это получила его мать.

Боль от потери сына, конечно же, была и у самого Торольфа, хотя Одноглазый никому и никогда не показал бы свои чувства. Но при всей остроте этой боли он уже начал думать о том, как вернуть себе земли, которые вынужденно отдал сыну. Воля Одина просматривалась и в этом. В принципе, дело не слишком и сложное и вполне разрешимое. Их нужно только взять, и все. После Снорри осталось только три дочери и нет сына. Дочери не могут наследовать отцовскую землю. Дело отца – найти им, когда подрастут, подходящий союз и подобрать приданое. Но земля, которая отошла бы к старшему сыну Снорри, будь такой в природе, теперь может отойти обратно к отцу. Вся, в том числе и та, что была отдана Хельге во временное пользование. И ни один лагман не скажет, что Торольф в этом не прав.

А сама Хельга?

Ее оставлять просто так, без присмотра, никак нельзя. Она может сделать много гадостей. Слишком много. Все потому, что хорошо знает дела мужа и способы, которыми он часто разрешал свои дела. Но с ней разобраться будет проще. У нее теперь нет защитника, а жалости она не вызывала никогда. И едва ли сможет найти нового защитника, который пожалеет ее и не побоится выступить против ярла Торольфа.

– Ярл… Уже подходим к скалам. Ветер вот-вот перейдет в шторм… – сказал Красный Нильс, кормчий с лодки Торольфа.

Красный Нильс сказал это со спины, и Одноглазый слегка вздрогнул от этих слов. Слишком походил голос кормчего на голос Снорри, хотя и не был таким сильным, и вообще звучал более хрипло от постоянного напряжения в ненастную погоду.

Торольф обернулся.

– Пойдем в ближайший фьорд…

– Я плавал здесь и знаю берег, – сказал Красный Нильс. – Фьордов много, но войти можно, пожалуй, только в один…

– И что? Почему мы не можем в него войти?

– Придется входить с боем…

– Ингьяльд? – сразу понял Одноглазый.

– Ингьяльд… – подтвердил Красный Нильс.

Старый ярл Ингьяльд, норвежец, но родственник шведского Дома Еталандов, следовательно, противник родственного Торольфу шведского Дома Синего Ворона, жил всегда в отдалении, и если занимался политикой, то больше шведской, чем собственно норвежской, посылая свои полки в соседнюю страну кому-то в поддержку. Правда, полков этих было немного, и все они были разбросаны по разным имениям. Так уж сложилось, что Ингьяльд владел поместьями в разных концах страны и даже в Швеции, но сам жил постоянно на самой оконечности суши вблизи вечных льдов океана, удалившись сюда много лет назад и не желая возвращаться к людской суете.

По большому счету у Торольфа Одноглазого никогда не возникало конфликтов с ярлом Ингьяльдом, просто потому, что их интересы ни в чем и никогда не соприкасались. Но совсем недавно, собирая мнения наиболее влиятельных людей Норвегии, Торольф направлял к Ингьяльду посыльного по вопросу выборов конунга, и тот ответил коротко и однозначно, что после смерти Кьотви для него лично будет существовать только один конунг – это сын Кьотви.

На выборах с мнением старого ярла можно было бы и не посчитаться, потому что реальной силы, способной решить исход борьбы за власть, он не имеет. Тем более что здесь, в этих восходных и полуночных землях Норвегии, сам Ингьяльд уже много лет пытается усмирить жителей прибрежных виков и подчинить их себе, но это у него плохо получается. Влиятельный бонд Торстейн объединил вокруг себя всех сильных бондов, живущих поблизости, и не признает власти Ингьяльда. Точнее, война идет даже не за земли, потому что земли здесь бросовые, ни на что не пригодные, и воевать за них смысла нет. Местные жители живут только рыбной ловлей и добычей морского зверя. Но бонды владели единственным здесь фьордом, который можно назвать бухтой, способной принимать сразу много лодок. А ярл эту бухту отобрал и построил на берегу фьорда свой дом, оставив рыбакам лишь небольшие разрозненные бухточки, слишком неудобные для того, чтобы ими пользоваться сообща. И после многолетней и еще не завершенной войны внутри своих земель и на их границе старому ярлу вовсе не до того, чтобы поддерживать кого-то из кандидатов на титул. Он не может оставить свое имение, не опасаясь, что вернуться ему будет некуда. Однако вести о том, что Торольф Одноглазый пытается стать конунгом, до здешних мест наверняка уже дошли. И встреча с Ингьяльдом может быть не слишком приятной.

Торольф думал долго.

– Он нам не обрадуется, – добавил Красный Нильс.

– Прикажи всем снарядиться к бою. Будем высаживаться здесь, если больше негде…

– Есть еще один фьорд. Немного полуночнее. Но совсем маленький. Мы там тремя драккарами еле поместимся и совсем будем лишены маневра среди местных лодок. Но там вокруг фьорда высокие скалы, и они хорошо защищают от ветра. По крайней мере, на берег не выбросит. Правда…

– Что там?

– А там просто живут разбойники, которые никому не подчиняются. С ними как раз и воюет ярл Ингьяльд.

– Это тот самый Торстейн?

– Да, ярл. Торстейн Китобой… Кто-то говорит, что он человек без совести, кто-то говорит, что он честный и вольный человек, который не желает отдавать свое, – я не берусь судить…

– До шторма туда дойти успеем?

– Как раз уложимся по времени.

– Тогда правь туда… – решился Одноглазый.

– Но там нас могут встретить еще хуже.

– Пусть попробуют. За себя мы постоим. Но я уверен, что нам не потребуется обнажать мечи. Правь туда… Мне все равно нужны эти люди, и я еще раньше планировал навестить Торстейна в его логове. Я хочу нанять Торстейна Китобоя к себе на службу. И не забудь приказать поднять белый щит на мачту…

– Вон за тем мысом, ярл, – сказал Красный Нильс.

Торольф посмотрел в сумрачную даль. До мыса оставалось полторы тысячи гребков, и до шторма все три драккара могли найти себе достаточно надежное убежище, если, как говорил кормчий, фьорд в самом деле хорошо защищен от ветра.

Только в последний момент Одноглазый решился побеспокоить колдуна, который жаловался совсем недавно, что обессилел почти полностью. Ярл раньше никогда не имел плотного и длительного дела с колдунами и потому плохо представлял себе их жизнь и работу. Те мелкие, ничего не умеющие мошенники, что толкались на народных праздниках и ярмарках и предсказывали людям их судьбу или обещали за мелкую монетку выполнить любое их желание, в счет не брались. И никогда Торольф не думал, что колдовство и магия – это тяжелый напряженный труд, который отнимает много сил. Но Гунналуг, перед тем как отправить от себя ярла, наглядно показал, что за дело – колдовство. Он вытащил откуда-то из-под медвежьей шкуры тонкую длинную щепку, зажег ее над очагом и поднял перед лицом Одноглазого.

– Смотри на пламя и ни о чем не думай. Вообще ни о чем, кроме пламени.

– А если мысли сами будут в голову лезть? – спросил Торольф.

– А они не должны лезть. Ты сам – хозяин своей головы. Ты и командуй мыслями. Ты только о пламени должен думать. Контролируй себя и свои мысли. Если сумеешь ни о чем не думать, ты по своему желанию сможешь потушить огонь. Думай только о том, что можешь потушить огонь. Это самое простое, и с этого любой колдун начинает…

– Попробую, – согласился ярл.

Он попробовал, он всю голову и единственный глаз напряг так, что тот из глазницы был готов выпрыгнуть и в огне щепки сгореть. Но посторонние мысли, как нарочно, сразу полезли в голову, все путали, мешали, сопротивлялись желанию, и он оказался не в силах противостоять им.

– Нет. Не получается, – сказал Торольф. – Сразу начала болеть голова. Как можно думать об одном и все другое убирать? Не бывает так!..

– У меня голова болит постоянно. Однако я научился сбрасывать свою боль на других. Пусть болит у них. Но ты попробуй еще, когда останешься один, поработать с огнем. Такое умение – это называется концентрация! – главное для любого колдуна. Когда ты сможешь контролировать свои мысли в течение часа, ты станешь равным Одину и одним взглядом сможешь создавать груды золота, глушить штормы и направлять ветры, выбивать меч из рук противника и заставлять его же собственный меч выполнять твою прихоть – например, поразить своего хозяина. Все станет доступным тебе. Надо начинать понемногу. Потом увеличивать время. Голова при этом будет болеть, и будешь чувствовать себя обессиленным. Чем больше тратишь сил, тем меньше их остается – это известно. Но дело того стоит. А теперь иди. У меня осталось очень мало сил. Мне надо отдохнуть. А потом я буду думать, кем мне подпитаться. Колдуны подпитывают тело, как и люди, едой, а свой дух – людскими эманациями. Боль, страх или радость – кому что больше по вкусу. Я подумаю, чем утолить свой голод, потому что мне просто необходимо срочно и основательно подпитаться. А ты пока иди в лодку, мне необходимо побыть одному. – Колдун на прощание поднял горящую щепку перед своими глазами, просто посмотрел на нее, демонстрируя свое умение, и щепка погасла. – На это, честно говоря, даже сил не тратится. Иди, иди…

Тогда Торольф ушел, оставив Гунналуга в одиночестве, и долго не решался зайти в его закуток, чтобы не помешать восстановлению колдовских сил, как оказалось, настолько нужных даже в этом простом походе, что оставалось удивляться, как Одноглазый раньше обходился без такого помощника. Но теперь уже времени осталось слишком мало, чтобы церемониться. И совета у Гунналуга спросить стоит.