Риск – это наша работа
- -
- 100%
- +
– Добрый вечер, господин Кеслер. Я – подполковник Разин, Российская армия.
Разин умышленно не называет род войск. Для людей с Запада спецназ ГРУ – нечто пугающее. Это близко к набившему всем оскомину КГБ. Или то же самое, что для наших людей – ЦРУ. Пугать сразу ни к чему. Пусть сначала выслушает. Одновременно решается и другая задача. Почему свет из-под двери ложится так странно. Теперь это понятно. На полу в классе стоит какой-то медицинский прибор, похожий на большое перевернутое корыто. Белая глянцевая пластмасса отражает свет лампочки, как зеркало.
– Что вы хотели? – спросил Кеслер на хорошем русском языке, лишь с легким акцентом.
– Я хотел бы переговорить с вами.
За порог австриец по-прежнему не приглашает. Все еще смотрит, соображает: что может понадобиться здесь подполковнику Российской армии?
– Войти разрешите?
– Извините, мы ведем подготовку к монтажу оборудования. Его завтра необходимо будет установить в местной больнице. Оборудование разложено по всему кабинету, и я просто боюсь подпустить к нему постороннего. Мы сами здесь не ходим – летаем. Мы можем поговорить в коридоре?
– Конечно. Прошу вас…
Жест рукой приглашает пересечь коридор, чтобы посидеть на широком подоконнике. Теперь шаги подполковника легки и неслышны, будто он идет по горам во время операции – сейчас никого не надо предупреждать о своем приходе. И на ногах у него будто не тяжелые армейские башмаки, а легкие кроссовки. Звук зависит от того, как ставишь ногу. Господин Кеслер вообще обут в домашние тапочки. Но его шаг более слышим. Шуршит, и задники шлепают по полу.
Кеслер в самом деле сел на подоконник. Не солдат, не подчиненный. Чувствует себя раскованно. У Разина же привычка – когда окно выходит на улицу, не поворачиваться к окну спиной, даже если и стоишь в темном помещении. А сейчас – тем более! – они не в темном помещении. И в таком виде – мишень для любого стрелка. Объяснять это Кеслеру он не стал, но сам занял место в межоконном проеме, где можно прислониться к стене.
– Я вас слушаю, – Кеслер поправил тонкие очки на носу.
– По моим данным, ваша амбулаторная бригада на послезавтра планирует выезд в село Асамги.
– Да. Выезд запланирован на двенадцать часов. Мы собираемся работать там трое суток малой бригадой. Оповестили жителей. Они нас ждут. Вам не нравится такая акция?
Кеслер насторожился. Врачи международных миссий не любят, когда военные пытаются втянуть их в свои дела, а начало разговора предвестило именно это. Они прибыли в Чечню во многом именно для того, чтобы вернуть, что разрушила война. Медицина и боевые действия – противоположные понятия. Разин отдает себе в этом отчет, хотя, как воин по духу, врачей традиционно не любит и старается без необходимости к ним не обращаться.
Разин словно прочитал мысли Кеслера.
– По данным нашей разведки, полевой командир Батухан Дзагоев планирует захватить в селе вас и ваших специалистов с требованием последующего выкупа.
– …Мы едем с охраной, – сдержанно возразил врач.
И снова поправил очки, забыв, что поправлял их только что. Подполковник из этого жеста без труда сделал правильный вывод – Кеслер его сообщение принял к сведению. И не проявил, естественно, буйной радости. Заволновался до растерянности.
– Какая у вас охрана?
– В Министерстве внутренних дел Чечни нам выделили четырех милиционеров.
Усмешка подполковника насторожила врача еще сильнее. Она очень значительна, эта усмешка, и несет в себе больше информации, чем целая фраза. Он даже с подоконника спрыгнул и снова очки поправил.
– Вы считаете, этого мало?
Разин сам знает, что лицо у него серьезное. И всегда выражает то, что он хочет выразить. Если он хочет запугать человека, он его запугает только одним немигающим взглядом. Это привилегия военных – так смотреть. Опасность приучает. Врачам подобного, как правило, не дано. А в полумраке любое выражение лица можно принять даже за зловещее.
– Я не считаю это охраной. Могу гарантировать: боевики разоружат их без выстрелов, дадут каждому по паре увесистых пинков и увезут вас без помех.
– Мы не можем отказаться, потому что уже объявили жителям села о приезде амбулатории. Нас там ждут больные. Как нам поступать? Что вы посоветуете? Попросить усиленную охрану?
– Вам выделят еще пару милиционеров. И на этом помощь окончится. В МВД, к сожалению, еще верят по наивности в свою милицию.
Подполковнику хотелось добавить, что это касается всего МВД России. Но промолчал.
А Кеслер проявил рациональный европейский разум:
– Я понимаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы предупредить нас о неизбежности плена. Я готов вас выслушать.
Подполковник умело добился того, чего желал добиться. И даже с меньшими трудностями, чем предполагал вначале. Теперь необходимо вторую часть плана исполнить так же.
– В настоящее время в заложниках у Батухана Дзагоева находится три человека – француз и два итальянца. Бывшие наблюдатели на выборах. Он готовит их к отправке в Грузию, где намеревается получить выкуп. Кажется, родственники уже собрали солидную сумму. Отправлять думает вместе с вами. Но нам неизвестно, по каким тропам он пойдет. К тому же устраивать засаду на тропе – подвергать жизнь заложников лишней опасности. Он их просто пристрелит, чтобы уйти самому.
– Радужная картина! Вы хотите сделать нас приманкой для поимки этого бандита?
Кеслер уже понял, зачем пришел этот подполковник.
– Вам самим выбирать… Без лишних слов. Коротко и ясно. Предельно жестко. Выбор может быть только один – или согласиться, или отказаться от поездки.
– Мы имеем возможность посоветоваться?
– Желательно, чтобы советы не выходили за пределы вашей миссии. Иначе может пойти слух, Дзагоев просто махнет на вас рукой и уйдет с тремя заложниками. По слухам, они в тяжелом состоянии. Особенно один из итальянцев. Его ударили прикладом и повредили позвоночник. Сейчас ему трудно ходить. И в дороге его, скорее всего, пристрелят, чтобы не задерживал других… Еще и это прошу учесть – без вашей помощи мы до них не доберемся.
Фантазия подсказала, как добавить красок для усиления колорита. Про поврежденный позвоночник Разин впервые услышал только что от себя самого.
– Мы подумаем… – сказал Кеслер. – Где мне вас найти?
– Я сам зайду к вам утром. В шесть часов вы уже встанете?
– Лучше в семь.
– В семь ноль-ноль я буду у вас. Откровенно говоря, я не рекомендую вам отказываться. Это для вас гарантия безопасности. Нам же поможет спасти заложников.
– Мы подумаем…
Разин вышел на школьное крыльцо, осмотрелся и достал трубку сотового телефона. Набрал свой домашний номер. Трубка два раза пискнула, и на табло высветилась надпись: «Номер абонента занят». Наверное, телефон дома не работает. Не может же жена без конца говорить по телефону. Это не в ее привычках…
Считая поломку телефона причиной, Разин сам себя успокаивает. Жене сейчас одной очень тяжело. И морально, и физически тоже. А он прочно застрял здесь. Правда, постарается, чтобы это «застрял» не стало хроническим. В такое время покидать дом надолго нельзя. Если операция против Меченого пройдет успешно, можно надеяться на быстрое возвращение.
* * *Подполковник покинул школьный двор. Учебный год должен уже начаться. Но в городке три школы. Детей обучают только в двух. Для этого есть объективные причины. Во-первых, детей в городке меньше стало – за время войны женщины почти перестали рожать. Во-вторых, это здание просто не на что ремонтировать. И потому используют его по разным нуждам, не требующим предварительных хлопот. То как склад, то как гостиницу, то как временную казарму.
До комендантского часа совсем мало времени осталось. Улица пуста. Единственно, мимо с частым лязгом гусениц проехала БМП. Спешит из города. Это что-то новое. Впрочем, если бы какое-то чрезвычайное происшествие, БМП не выезжала бы в одиночестве, а подполковника Разина уже нашли бы с посыльным и затребовали бы в штаб. Скорее всего, это поездка какого-то командира на один из блокпостов. Проверяет. Спецназ ГРУ такая поездка касаться не может.
Уже на подходе к военному городку Разину попался навстречу тот же самый патруль.
– Моцион завершился благополучно, товарищ подполковник?
Начальник патруля, похоже, спутал его с Парамошей. Это Парамоша долго решает, к кому ему идти ночевать в очередной раз. Иногда так долго сомневается, что остается в казарме.
– Да. Хорошо прогулялся.
В маленькой штабной комнате – одном из двух помещений, занимаемых спецназовцами, сидит за столом только капитан Ростовцев – дежурит. Долил в командирскую кружку кипяток. Не любит крепкий чай. Попивает и рассматривает карту. Мурлычет под нос колыбельную мелодию – заставку из телепередачи для малышей. Руки по-прежнему в перчатках. Он их только ночью снимает. В темноте. Чтобы кожа подышала. Показывать другим свою экзему стесняется.
– Что, Толя, не спится? – относительно «не спится» – традиционная шутка. Дежурному спать не положено, потому он и дежурный.
– Дурные мысли, командир, голове покоя не дают.
Голова у капитана стоит его мыслей. Разин не однажды в этом убеждался. Математический склад ума позволяет просчитывать все варианты и видеть порой то, что другие упустили. С такой головой надо шахматную корону оспаривать, а не по горам с «калашом» бегать…
– И что твоя голова надумала дурного?
Ростовцев выпрямился, оглядывая карту района сверху, как с вертолета.
– Думаю вот, что захватим мы Меченого, а заложников освободить не сможем.
– Почему?
– Батухан до конца драться будет. Живым сдаться не пожелает. И его орлы тоже. Даже если захватим живыми, они нам ничего не скажут. Сказать – это подтвердить обвинения в свой адрес. Нет заложников – нет обвинения. Так наши итальянцы вместе с французом в какой-нибудь пещерке и останутся – связанные и запертые, пока ноги с голода не протянут. Найди-ка пещерку в горах… Их тут тысячи…
– Так-так… – подполковник отхлебнул из своей кружки чужой чай. – Твои дурные мысли мне кажутся здравыми. Ты что-то, я вижу, придумал?
– Придумал. Смотрите сюда…
Палец капитана, тот самый, где перчатка обрезана, лег на карту.
2
Машины остановились у ворот дома. Двигатели не выключили, потому что в Грозном в это время суток опасно останавливаться с выключенным двигателем. Не только боевики из леса могут применить оружие, но и простые горожане, молодежь, которая болтается без дела, не найдя себе работы. Горские нравы лояльно относятся к любым видам разбоя. И многие пытаются за счет этого выжить. Кто может осудить человека за желание выжить?…
Вышел из машины только охранник, удивленно, с настороженностью осмотрелся по сторонам и нажал на кнопку звонка под металлическим козырьком. Это показалось охраннику странным. Обычно внутренняя охрана сразу по приезде калитку открывает. Только сам хозяин дома догадался, что произошло. Должно быть, приход брата что-то изменил в расстановке охраны.
Министр ждет. Он всегда соблюдает правила безопасности.
Дверь наконец открылась, приглашая. Шерхан вышел из машины и приветливо кивнул охраннику, благодаря за сопровождение. Он никогда не забывает это сделать, в отличие от всех других министров. Иногда, когда не торопится, даже руку пожимает. Все из тех же соображений. В будущем ему понадобится популярность. Может понадобиться…
Охранник сел в машину, а Шерхан шагнул за высокий металлический порог. Калитка закрылась. И он, прежде чем задать вопрос, дождался, когда шум двигателей удалится.
– Что так долго не открывал? – форма обращения вопросительная, но совсем не повелительная, без недовольства. К своим людям Шерхан относится с нарочитым уважением в надежде, что они к нему будут относиться с уважением еще большим. Он никогда не показывает и не подчеркивает свою власть и этим людей к себе привязывает. Дает надежду, что и на более высоком посту будет с ними таким же простым и доступным, сердечным.
– Ваш брат, Шерхан Алиевич…
Министр увидел за калиткой, чуть в стороне, незнакомого боевика с зеленой повязкой вместо шапки, стягивающей длинные кучерявые волосы. Мода, введенная покойным Иорданцем [4]. На повязке традиционная надпись на арабском языке – сура из Корана. В темноте текст не разобрать, а свет около поста Шерхан велел убрать из соображений безопасности охраны. Пост не должен быть откровенно заметен.
– Я понял…
Все действительно понятно. Батухан выставил свою охрану. Он предпочитает лично заботиться о своей безопасности. С одной стороны, это правильно, потому что никто посторонний так о тебе не позаботится, как ты сам. С другой – это же может его и подвести в критической ситуации, потому что родственники-милиционеры лучше знают здешнюю обстановку и среагируют в случае чего правильно. У боевиков реакция иного характера. Они слишком быстро начинают стрелять. Даже когда этого делать не следует. Шерхан умение договариваться всегда ставит выше быстроты указательного пальца, нажимающего спусковой крючок. Слово всегда несет за собой меньше последствий, чем выстрел.
Он пошел к дому по бетонной дорожке, скрытой, как навесом, ветвями старых яблонь. Сейчас яблони стоят холодные и мрачные, темнеют страдающей от непогоды корой. Слишком быстро накинулась на них осень, слишком сильно щипает деревянное тело. Не успела полностью листва опасть, а уже прихватило изморозью землю. Ночью и утром ветки примораживает, лишая упругости. Когда такое случается, ветки часто ломаются при сильном ветре. Без листвы они ветер рассекают и пропускают через себя. Сейчас не могут. Сопротивляются и ломаются.
Как люди…
Если нет в тебе гибкости, не вставай против ветра, чтобы не сломаться…
Шерхан не встал…
Батухан встал…
Каждому свое…
Высокое крыльцо обычно освещается одной лампочкой, но сильной. Сейчас лампочку чуть-чуть вывернули, чтобы при взгляде со стороны не было видно, кто в дом входит, кто выходит. Выключен свет и в коридоре, из которого на крыльцо и веранду выходит четыре окна. Простые очертания человеческой фигуры никому ничего не скажут. Фигур может быть много, а кто из них кто?… Это правильная мера безопасности, и придумал ее еще сам Шерхан, когда в первый раз принимал брата в своем грозненском доме.
Дом этот построен год назад. Раньше Шерхан как-то удовлетворялся квартирой в обыкновенном доме. Но министру несолидно жить в многоэтажке. К тому же полуразрушенной. Его не будут уважать.
Сейчас его уважают, несмотря на брата…
* * *Мама почти ослепла.
Сама говорит, что видит только очертания. И еще говорит, что ослепла от слез. Слез за старшего сына…
– Плачут по покойнику… – сказал когда-то, в один из прошлых приходов, Батухан. – Плачут, когда человек покрыл свое имя позором… Во всех остальных случаях мужчина достоин радостной улыбки, а не слез…
Он не всегда отвечает на слова мамы, потому что не всегда слышит их. О своем думает. Сначала она повторяла, теперь перестала. Смирилась.
Но мама уже не та, что в прежние годы. В прежние годы она была директором в той самой школе в Асамгах, где Батухан преподавал литературу. И сын подчинялся ее власти, хотя когда-то и был между ними конфликт. Батухан снял со стены кабинета портрет Пушкина и повесил портрет Шамиля. Этого не поняли. И кто-то из комиссии районо сделал директору замечание. Она приказала Батухану вернуть старый портрет. Он возразил. Она повторила только раз и, повернувшись, ушла. И он послушался. Тогда еще он слушался ее.
Сейчас, что бы ни сказала мама, он сделает по-своему.
Он начал делать по-своему тогда, когда пошел за Дудаевым. Мать возражала.
– Я ничего не имею против Дудаева. Может быть, он сам и хороший человек, хотя его тейп не дал ни одного хорошего человека, который принес бы людям пользу. Но посмотри, кто окружает твоего генерала!.. Присмотрись и поймешь… Эти люди только разрушают.
Батухан не присмотрелся. Он не понял.
– Шерхана я тебе не отдам.
Шерхан, как младший, всегда был любимчиком матери. Ему и ласки больше других доставалось, и теплых слов. Но брата это не обижало. Он сам младшего любил и заботился о нем. Однако сейчас решил возразить:
– Шерхан взрослый мужчина. И имеет право выбирать сам.
– Он поедет дальше учиться в Москву.
В этом мама была категорична. Она хотела, чтобы Шерхан окончил аспирантуру. Тогда еще, в первые годы, из Чечни можно было попасть в аспирантуру по разнарядке. И Шерхан поехал. А мама оставалась в селе, где через три года закрыли школу. Школа оказалась не нужна.
– Этого ты добивался? – сказала мама Батухану во время очередной встречи.
Она написала в Москву младшему сыну. Тот позвал ее к себе, но мама уехать не пожелала.
– Как же Батухан? – Она считала себя ответственной за него, как раньше, когда она была директором, а он учителем.
Тогда, именно в тот период, как рассказывала потом мама, Батухан поссорился с Яндарбиевым, который на время заменил погибшего Дудаева. Из-за школы. И в своей республике, со своим отрядом, оказался без поддержки правительства. Впрочем, поддержки не было и без того. И другие полевые командиры не очень спешили Яндарбиеву подчиниться. Но любой отряд – это маленькая армия. А армию следует кормить… И чтобы кормить свою армию, Батухан занялся своим промыслом – похищением людей. К тому времени он уже понял, что национальная свобода обернулась свободой только для того, кто умеет хорошо пользоваться оружием.
Он им пользоваться умел…
* * *Шерхан открыл дверь в комнату.
Петли смазаны, установлен механизм с автодоводкой. Войдешь, и не надо дверь за собой закрывать. Сама плавно закроется. Его шаги тоже никто не услышал. Он разулся у двери в дом, как и полагается. Мягкие кожаные тапочки делают походку легкой. И полы в доме цельнолитые. Пластиковые. Не скрипят. Большие связи нужны, чтобы такие полы в доме сделать. Но разве могут быть скрипучими полы в доме министра строительства республики? Люди смеяться будут!..
Батухан сидит за столом лицом к входной двери. Мама уже покормила его. Посуда на столе. Кувшин с водой. Вина Батухан не пьет, хотя никогда особым усердием в вере не отличался. Шрам на щеке брата выходит из усов и расширяется к скуле. Он раскраснелся, словно готов раскрыться и показать старую рану. Это от тепла в комнате.
Мама сидит спиной к двери и не слышит, как вошел Шерхан. Она говорит, и говорит, похоже, уже давно.
– …Мое сердце, Бату, пусть тебя не тревожит. Болеть оно будет, но кто скажет, когда материнское сердце не болит… Болит за маленьких, вырастают, больше болит за больших… Я хотела бы с тобой видеться каждый день, но Аллаху виднее, как распорядиться нашими судьбами. Поезжай и будь покоен… И брату дай покой… Он у нас будет большим человеком… Может быть, тогда и ты сможешь вернуться. Будет кому тебя защитить.
– Шер, – сказал старший брат вставая.
Мама не сразу поняла, почему старший брат произнес имя младшего, но после короткого раздумья повернулась к двери. Батухан из-за стола вышел и обнял Шерхана, прижался бородатой щекой к бритой щеке. И слегка потряс за плечи, как тряс его, когда младший был мальчишкой.
– Я боялся, что ты не успеешь… Мне уже пора уходить…
– Ты так спешишь?
– Дорога сегодня предстоит дальняя. До рассвета я должен быть уже в Асамгах. Потом дальше, в горы…
– И…
– Я пришел попрощаться. Мое время подошло. Через полторы недели я буду уже в Грузии. А закончу там дела, переберусь в Турцию. Навсегда… Семью я отправил еще в августе.
От последнего слова теплая волна радости прошла по груди Шерхана…
ГЛАВА 3
1
После прогулки по морозному воздуху открытые пальцы рук у подполковника слегка подмерзли и в тепле покалывают. Он пошевелил ими, разгоняя кровь и возвращая привычную упругую гибкость – дома балуется, десятикопеечные монеты тремя пальцами гнет. Кому ни предлагал – никто так не может. Но замерзшими пальцами монету не согнуть. Надо в дополнение к этим перчаткам для небоевой обстановки обзавестись обычными, только размером побольше. Впрочем, может быть, и не надо. Если быстро завершат операцию по захвату Меченого, то вскоре уже отправятся домой.
Разин дождался, когда Ростовцев опорожнит, а потом и ополоснет командирскую кружку. Ростовцев человек аккуратный. Порядок любит даже в чужом хозяйстве.
Капитанский чай подполковник не пьет. Жидковат для его натуры. И, ожидая окончания капитанского чаепития, не снял кипящий, армейского образца пятилитровый чайник с электроплитки, позволив ему продолжить истеричное гудение мятыми алюминиевыми боками. И только потом положил прямо в кружку стабильные две чайные ложки чая и залил кипятком. Сахар Разин традиционно презирает. Не сынок маменькин. Как обычно, поставил кружку на блюдечко посреди стола. И новый пар, поднимаясь клубами, показал близкую к минусовой температуру штабного помещения. Печка-буржуйка на группу выделена всего одна. Ее приладили на подобранный где-то металлический лист под окном за стеной – труба выходит в форточку в комнате, которую назвали казармой, невзирая на то, что казарма не имеет ни одной кровати. Матрацы, правда, есть. Без постельного белья. Спят на бушлатах. Рука вместо подушки. И так – уже третью неделю. Обычная командировка.
Офицеры группы привыкли спать урывками. Любая надобность – они в готовности. На зов собрались сразу. Даже Парамоша не сел на корточки и не прислонился к стене. И глаза держит открытыми. За сорок минут в лежачем положении он успел почти выспаться. Это маршевая норма.
Дверь в казарму осталась открытой. Оттуда потекло сонливое тепло. Обдало командира привычным необжитым бытом и другими характерными армейскими запахами.
– Австрияки выезжают немедленно? – с образцовой мрачностью поинтересовался майор Паутов причиной подъема и прикрыл тяжелой ладонью рот. Зевнул почти вежливо. – Идем в преследование?
Подполковник отцепил от пояса кобуру «стечкина». Положил пистолет на стол поверх карты. Жест, показывающий отсутствие оперативной необходимости в спешке.
– Ага… – понял Паутов. – Значит, не идем в преследование…
– Австрияки взяли паузу до утра. На раздумья. Я просил определиться до шести. Они решили, что вставать рано для здоровья вредно. Назначили мне свидание на семь ноль-ноль. Думаю, на реальное время, они уже согласны.
– Долго уговаривал? – поинтересовался Паутов.
– Я красноречиво сказал несколько слов. Господин Кеслер понятливый.
– Сильно не бил?
На это подполковник не нашел нужным ответить. Хотя за собой знает черту характера: нужно было бы для дела, и кулаком приложиться не постеснялся бы. Невзирая на национальность и социальное положение. Даже на политическое.
Повернулся через плечо:
– Толя, докладывай…
Капитан Ростовцев шагнул к столу с картой, как к университетской кафедре.
– Поскольку вы неразумно доверили мне роль дежурного, мне ничего не оставалось делать, как сидеть и раздумывать о предстоящей операции. И потому я пришел к плачевному выводу, что вы в жестокости своей душевной собираетесь заморить голодом несчастных заложников, угодивших в лапы злобного лесного волка Батухана Дзагоева.
– Ага… Я тоже об этом думал… – сказал Паутов.
– И я, – добавил Парамоша. – Не «расколятся» они и не сдадут базу. Резона им нет…
– Не ври, ты спал, – майор Парамоше поверить не захотел.
– Я и во сне думать умею. И даже слышу во сне, как вы, товарищ майор, храпите…
– Не ври…
– Так это ж я во сне… – Парамоша расплылся в довольной улыбке. Они с Паутовым часто посылают друг другу словесные уколы и радуются каждой удачной, к месту произнесенной фразе.
– Отставить! – спокойно приказал Разин.
Храпеть во сне для спецназовца – смертный грех, хуже предательства. Тренировки по отучению от храпа основываются на жестком включении контроля со стороны подсознания. Храп – это профнепригодность!
– Ближе к делу. Шутки спрячьте до утра. Толя, продолжай…
– Первое, следует перепутать его подготовленные планы. Действия «по обстановке» у боевиков, как правило, получаются немного хуже. Если командир договорится с австрияками, мы сдвинем место расположения амбулатории на окраину села. Там есть достаточно подходящая площадка. Нас устраивает по всем параметрам. И рядом с дорогой. Это – оправдание: удобно.
– Я договорюсь. Как обосновать необходимость?
– Если располагать палатки амбулатории в центре Асамгов, в перестрелке будут жертвы среди мирных жителей.
– Резонно, – Разин слушает не моргая. – Лекари это поймут. Обоснование для нас?
– Первое. Меченый может прикрыться мирными жителями и уйдет через их сады. Путаница, неразбериха. Мы можем его потерять, – теперь уже, включившись в доклад, Ростовцев говорит так, как обычно говорит сам командир – рублеными короткими фразами. Такая речь в группе стала почти узаконенной формой делового общения, а совсем не подражанием. При неделовом общении речь другая. У каждого своя. – Нам же необходимо заставить его уходить только единственной тропой. Где его будут «провожать». Второе. Исходя из первого, нам важна сторона подхода! Желательно увидеть, откуда он прибудет. Необходимо выяснить хотя бы направление. Карта саму тропу определит. И тогда мы можем перекрыть ему дорогу.