Славянский сокол

Глава 1

– Меня ждешь, княгинюшка?

Дражко подступил к Рогнельде с обычной своей полуулыбкой, о существовании которой можно было догадаться только по шевелению усов и по тону сказанного. Он всегда так разговаривал с ней, по-братски выказывая шутливо-повышенное уважение и любовь, потому что не мог себе позволить показывать их иначе, хотя очень хотел бы в действительности совсем иного. Но любое иное в его понимании граничило с предательством брата и князя. И потому князь-воевода даже в мечтах старался не выходить за поставленные самим собой границы. Только в снах, которые он контролировать был не в силах, он приходил к Рогнельде, и она приходила к нему. И разговаривали они совсем иначе, и чувствовали они себя совсем иначе. А потом, проснувшись, Дражко не мог смотреть Годославу в глаза и страдал так, словно обманул и предал человека, которого искренне любил и уважал.

Рогнельда медленно повернула голову, словно только что заметила появление князя-воеводы, закончившего разговор с боярами, или же просто трудно оторвалась от тяжелых дум, присутствие которых стало теперь нелегким ее ежедневным бременем, одновременным с приятным бременем, естественным уделом каждой женщины и матери. И кивнула.

У двери стояли стражник и глашатный Сташко. Если последний был в курсе событий, и даже принимал активное участие в них, то стражникам, всегда тесно связанным семьями с городом, ничего не рассказывали. А ту пару, что утром выпускала князя из задних ворот, категорично предупредили о необходимости держать язык на засове. Иначе Дражко обещал их за этот язык подвесить. А верность князя-воеводы слову все знали. На эту пару стражников надеяться было можно. Но лишних посвящать в тайную поездку Годослава не стоило. И потому князь взял Рогнельду под руку и повел в сторону.

– Пойдем, княгинюшка, к твоему мужу, там и поговорим втроем…

Они вышли к лестнице. Здесь тоже стоял на посту стражник.

– Чужого кого-то пропускал?

– Как можно, княже… Не велено! – зычно рыкнул постовой. – Только свои без конца снуют туда-сюда. И что им на месте не сидится…

Дражко с вопросом посмотрел на Рогнельду. Как же тогда прошел к ней жалтонес? Она только показала взглядом на лестницу. Значит, случилось еще что-то.

Непредвиденное…

И только в спальной светлице Годослава, когда они остались наедине, княгиня устало села в обитое лионским бархатом кресло и уронила руки, словно силы полностью покинули ее, беременную, ослабленную и все последние дни нервно вздрагивающую от любого резкого звука. Воеводе самому стало больно смотреть на княгиню, на ее синеватые мешки под глазами, говорящие о бессонной ночи, на красноватые белки глаз, показывающие частый в последнее время плач.

– Что случилось, сестренка? Тебе нельзя так переживать. Подумай о здоровье будущего князя бодричей, которого не будут звать Гуннаром…

Она посмотрела на него маленьким затравленным зверьком, и Дражко удивился, как и с чего эта высокая и статная женщина превратилась вдруг в непонятное запуганное существо. Неужели настолько сильно придавило ее беспокойство, чтобы стать такой?

– Пока я думаю и беспокоюсь только о здоровье настоящего князя бодричей, которого зовут Годослав. И беспокоюсь о нем обоснованно. Очень беспокоюсь, имея к тому, как тебе известно, достаточные основания…

– Сон нехороший видела?

– Я не сплю днем. Кроме того, как Горислав со Ставром учат, дневные сны вестят о том, что ты должен в себе услышать, а не то, что есть в действительности. Все гораздо хуже, Дражко… Все так плохо, что я просто в растерянности…

Она опять посмотрела на воеводу. Да, он узнал этого зверька. Такое уже бывало не однажды, только не с людьми. Попавший в петлю заяц так смотрит на охотника. Искоса, со страхом, но и с пониманием неизбежности.

– Мне передали пузырек с ядом.

– Приходил жалтонес?

– Если бы так… Никакого жалтонеса я не видела.

– Тогда – кто?..

Рогнельда молчала с минуту, переживая еще что-то, Дражко неведомое.

– Фрейя… – сказала наконец. – Кормилица моей дочери… Она датчанка… Она передала. Она сказала те слова от отца…

– Еще не легче! А ты-то ей так доверяла, ты-то в ней души не чаяла! – князь-воевода почти равнодушно говорил то, что должен был сказать, а сам мыленно уже прокручивал изменившуюся ситуацию и лихорадочно соображал, чем эта ситуация может грозить им всем.

– Это все пустяки. Это я пережила бы, потому что чужим не дано нас предать… В другом беда! Фрейя знает, что Годослав уехал, знает, куда он уехал, знает, зачем…

Дражко так резко нахмурился, словно уронил брови на глаза. Да, о Годославе еще предстоит побеспокоиться, для этого еще есть время, к тому же поехал он в сопровождении разведчиков Ставра, на которых вполне можно положиться. Но сейчас стоит побеспокоиться и о самой Рогнельде. Герцог Гуннар не прощает предательства. Он не пощадит даже родную дочь.

– Надо же, а такое красивое имя…[1] Фрейя знает, что это ты предложила Годославу назначить нового наследника? Знает?

– Нет. Когда мы с Годославом говорили об этом, Фрейя была в другой светлице, с моей и своей дочерьми. Но я хотела… Я хотела с ней поговорить… Сама хотела… Мы же с ней говорим обо всем. Просто еще не успела…

Дражко вздохнул с таким откровенным облегчением, что даже Рогнельда это заметила.

– Что ты?

– Слава Свентовиту. Иначе она могла бы уже накапать те же капли и тебе, и маленькой княжне, которую кормит. Но подошло, кажется, время и нам действовать. Да… Я немедленно отправляю твою богиню красоты для беседы с нашим хозарским мастером.

Рогнельда испугалась так, словно это ее Дражко пообещал отправить к палачу.

– Это… обязательно? – спросила и снова посмотрела на князя-воеводу затравленным зверьком. Кормилицу ей – понял без труда воевода – было откровенно жалко. Конечно, княгиня привязалась к единственному в доме человеку, с которым говорила на родном языке, которому поверяла все свои думы. И, как ни суди, получается, что именно она, Рогнельда, отправляет молодую, красивую, близкую женщину в руки палача. Дражко при этом только инструмент. – Нельзя ли просто поговорить с ней? Может быть, я сама спрошу…

– Тебе стоит, пожалуй, уже выбрать, кто тебе дороже – Годослав с маленькой княжной или кормилица, – жестко сказал Дражко и увидел на глазах княгини слезы. Это для него было сильнее, чем удар меча, и не было на левом плече щита, чтобы от слез заслониться. – Хорошо. Вместе поговорим. В присутствии ката. Пусть она на него посмотрит и подумает, как тебе отвечать. И из дома она уже не выйдет. Где Фрейя сейчас?

– С дочкой.

– Я пошлю стражников. Пусть приведут ее в подвал. Через двор, чтобы не видели бояре. Ты спускайся туда одна. Я пока займусь другим делом. Во дворе тебя догоню. С Фрейей без меня не разговаривай. Можешь все дело испортить. Она по твоему виду все поймет и сможет подготовиться.

Княгиня, полная растерянности, вышла, а князь-воевода прильнул к окну. С минуту он всматривался в торговые ряды на площади, потом увидел Сфирку и распахнул ставни. Разведчик заметил это сразу. Взгляды встретились, и Дражко подал знак.

Князь-воевода уже шел во двор, когда с лестницы увидел, как разведчик вошел во Дворец, и махнул рукой, приглашая того с собой. Когда Сфирка догнал, Дражко сразу спросил:

– И где твой долговязый лив?

Сфирка излучал довольство.

– Сидел, княже, внизу вместе с посольскими слугами. Наверх не поднимался, потому его и не повязали. Вроде как и не за что пока. Да при наших сварливых боярах и не хотелось бы этого делать. Шум поднимут. Пять минут назад трое бояр ушло, жалтонес вместе с ними. Наши следом привязались. Теперь его не выпустят. Научены… Но будем ждать… Должно, сейчас была просто разведка… Может, и пузырек с собой не брал… Он еще придет…

– Догнать! – вдруг рявкнул Дражко так, что Сфирка чуть не подпрыгнул. – Немедля догнать! Посылай людей! Надо, стражников возьми. Скажи, я велел. Пусть коней берут. Догнать и доставить к хозарину немедленно. Посылай людей, или сам с ними иди, но приведи мне этого лива. Я у хозарина буду. Прикажи не обращать на бояр внимания. Будут шуметь, дубьем по головам их, да с доброй душой, чтоб помнили…

Князь-воевода завелся. Никогда еще разведчик не видел его таким возбужденным. Казалось, Дражко сейчас с легкой душой, чтоб помнил, и самого Сфирку огреет. И потому Сфирка побежал бегом. А воевода, чувствуя себя виновником переполоха, но нимало не смущаясь этим, вышел во двор, послал оттуда двух стражников наверх за Фрейей и еще одного отослал к княгине-матери с наказом с малолетней княжной посидеть и присмотреть, никого к ней не допуская. И велел стражнику рядом со старой княгиней оставаться, не покидая поста ни на минуту.

Он еще успел зайти в пристрой, оттуда заглянул в нижнюю гостевую горницу, где совещались бояре. Их осталось только пятеро. Все со слугами. Причем, слуги вооружены. Без доспехов, но с мечами. Значит, не простые это слуги. Не те, которые горшки подносят и руку подают, чтоб с крыльца сойти. Это уже показалось странным и не понравилось Дражко.

– Где остальные? – спросил он так резко, что бояре растерялись. Они привыкли, что Дражко чаще валяет дурака и говорит полушуточками.

– Они эта… – промямлил Мистиша.

– Что – «эта»? Где они?

– Отправились в посольский двор, к данам… Разведать надо, как там дела, как настроение. Чтобы подготовиться к встрече. А то чем Чернобог не шутит, да и герцог Гуннар шуток не любит, еще осерчает на нас за неуважение.

Ничего не сказав, Дражко вышел во двор. Отыскал сотника стражи.

– Сколько у тебя человек под рукой?

– Три десятка под копьем. По постам стоят. Два десятка отдыхают.

– Сколько быстро собрать можешь? Всех…

– Две сотни за четверть часа. И стрельцов сотню.

– Готовь всех. Быстро и без шума.

– Война? – осмелился спросить обычно беспрекословный стражник.

– Война! – сказал Дражко, нимало не сомневаясь, что война в самом деле уже началась. – И сразу поставь, сколько сочтешь нужным, у нижней гостевой горницы…

– Где бояре? – удивился сотник, но удивился обрадованно, словно очень желал этого приказа.

– Где бояре. Никого не выпускать, пока я с ними не поговорю. Слуг разоружить, оружие им не возвращать, и впредь запретить слугам приходить в княжеский дворец оружными. Это мой указ и на сегодня и на будущее. Так и скажи боярам. Это мой указ!

Мимо него провели упирающуюся и ругающуюся на своем языке Фрейю. Она посмотрела на князя-воеводу со злобой, понимая, что только по его распоряжению в отсутствие Годослава могут с ней так обращаться. Однако стражники не слишком и грубо тащили женщину. А на нее следовало бы перед допросом и страха нагнать.

– Что ты с ней в игрушки играешь. Будет упираться, ткни ее копьем под зад… – подсказал Дражко, и усы его опять изобразили улыбку.

Не понимающая славянскую речь Фрейя сразу и вдруг, словно прозрела, все поняла и пошла без сопротивления. Однако стражники ее запястий не выпустили. Но Фрейя теперь тактику переменила и посмотрела через плечо на воеводу совсем другим взглядом, как только женщина может смотреть на мужчину.

– Что ты хочешь от меня, воевода? – спросила по-датски, пытаясь изобразить задор, хотя страх заставил ее голос трепетать. – Может быть, я смогу это дать тебе без насилия…

– Я тебе сейчас объясню это, – ответил Дражко.

– А что скажет на твое поведение княгиня?

– И это ты сейчас тоже узнаешь.

Он осмотрел двор, увидел, как высыпали из охранной избы стражники, часть сразу побежала бегом во дворец, трое встали у дворового выхода из пристроя к гостевой горнице. Теперь можно быть спокойным за бояр, никто их не обидит.

На подвальную каменную лестницу вышел кузнец в кожаном фартуке, держа в одной руке два молота, в другой большие клещи. Насчет кузнеца Дражко не распоряжался. Значит, его вызвал сам хозарин Ероха. Следом за кузнецом к лестнице подошел толмач. Кат не владел датским языком. Он и по-славянски-то говорил плохо. За десять лет рабства из-за своей мрачной натуры так и не удосужился обучиться.

Теперь уже и Дражко пора. Время дорого, а основные распоряжения уже отданы…

Он спустился в нижний этаж, под самое основание закладки Дворца Сокола. Мрачные и сырые каменные глыбы основания здания освещались кровавым светом факелов, развешанных по стенам предельно далеко один от другого. Уже это навевает жуть и страх. За каждой из десяти тяжелых, окованных металлическими пластинами дверей клети без окон. За самой последней, самой глухой, одиннадцатой дверью в торце коридора не клеть, а мастерская ката, как он сам называл это место. Себя хозарин звал мастером…

Князь-воевода не торопился, он чувствовал неуютность, потому что никогда раньше не присутствовал при пытках и даже испытывал к ним неприязнь. Воин всегда считает себя выше палача. Но обстоятельства заставили и через это пройти. Дражко толкнул дверь ногой.

– Что я сделала, княгиня? В чем я провинилась? – не плакала, не молила о пощаде Фрейя. Голос ее был возмущенный, требовательный, почти обвиняющий.

– Это ты сама нам сейчас расскажешь, – пообещал ей Дражко, спускаясь по внутренней каменной лестнице в пять ступеней. – Ероха умеет разговорить любого человека. Даже самого сильного мужчину…

Она обернулась. И все поняла. И, к общему удивлению, зло засмеялась.

– Ладно. Пусть вы, глупые мужчины, так думаете. Но ни один мужчина не сможет перенести боль, как переносит ее женщина. Боги научили женщину рожать и дали ей умение терпеть. Ни один мужчина… Слышите, вы… А через час во дворец приедет герцог Гуннар. Он обязательно спросит у своей дочери, где Фрейя… Он же спрашивал в первый вечер?

В этом-то и была ее ошибка. Слишком Фрейя привыкла считаться со значением герцога Гуннара, чтобы бояться бодричей, которых она в душе презирала. Но эти слова кормилицы придали решительности и Рогнельде.

– Да, Фрейя… Я помню… Отец спрашивал о тебе. Спрашивал, как ты справляешься с работой, спрашивал, как здоровье моей дочери и как здоровье твоей… – вдруг вспомнила Рогнельда, но заговорила она уже совсем без жалости, нечто заподозрив. – Почему он спрашивал о тебе, ответь мне, Фрейя? Почему мой отец спрашивал о тебе, о таком ничтожном для него человеке, так настойчиво?

– Я – ничтожная!.. Пора бы тебе и самой догадаться! Потому что это именно он послал меня к тебе. Потому что моя дочь – твоя сестра… – выпалила кормилица с ненавистью и с истеричным смехом. – Ты ее место занимаешь. Твое место могло бы принадлежать моей дочери… Но в сердце Гуннара ты все равно ничего не значишь. Он придет сюда и заберет меня и нашу дочь. И ничего вы не посмеете возразить, иначе он вас уничтожит вместе с вашим вонючим княжеством.

Дражко вдруг тоже засмеялся. Открыто и весело, совсем не наигранно. И даже усы этот смех не прятали, не превращали в гримасу. Фрейя испуганно в сторону шарахнулась, и Рогнельда, растерянная, посмотрела на князя-воеводу удивленно.

– Ты сама не знаешь, Фрейя, насколько ты права… – Дражко задорно зашевелил усами.

– О чем ты говоришь? – огрызнулась кормилица, и лицо ее стало острым и злобным, нос сморщился, зубы блеснули под приподнятой верхней губой, словно у оскалившейся крысы.

– Я говорю о том, что через час ты свидишься с герцогом Гуннаром.

– Я знаю это. Мне так сказал его человек, – Фрейе показалось, что она уже одерживает победу над этими славянами. А как же ей не одержать победу, когда за ее спиной такая сила, как герцог Гуннар, один из самых влиятельных людей в Дании.

Еще десять минут назад Дражко не предвидел, что решится на это. Хотя такое решение давно витало в воздухе. И воевода мысленно не однажды возвращался к нему. И Годослав об этом тоже думал, – видел и понимал Дражко во время последнего разговора с князем. Но произнести мысли вслух Годослав все же не решился. А сейчас вдруг Дражко стало ясно, что это следует сделать обязательно. Это необходимо сделать по простой логике. Княжество бодричей уже все целиком, вместе с князем и княгиней, вместе со своей столицей Рарогом, вместе со всем народом прыгнуло через пропасть. И чтобы удачно приземлиться на другой стороне, следует избежать удара в спину. А такой удар готовится.

– Я знаю, Фрейя, что через час ты будешь висеть в этой камере на цепях, а рядом с тобой будет корчиться от боли герцог Гуннар. И вы оба будете очень много говорить, будете много вспоминать каждый в отдельности и помогать друг другу восстановить в памяти забытое.

– Что? Герцог Гуннар… – не смогла поверить услышанному Фрейя. – Да кто же решится…

– Дражко… – строго сказала Рогнельда, но продолжить не осмелилась. Она тоже поняла, что вместе с княжеством, вместе с мужем летит над пропастью. И невозможно повернуть назад. Невозможно остановиться, иначе погибнешь.

– Я уже решился и отдал приказ. Можешь, Фрейя, успокоиться. Герцог не бросит тебя умирать в одиночестве. Вы умрете вместе под пытками. И будете стараться умереть быстрее, чтобы меньше мук перенести. Наш кат умеет продлить жизнь своим жертвам. Правда ведь, Ероха?

– Правда, княже… – страшно заулыбался кат всем своим лунообразным азиатским лицом.

Только тут Дражко заметил, что он говорит по-датски, Фрейя говорит по-датски, Рогнельда говорит по-датски, а толмач переводит весь разговор палачу и кузнецу. Потому палач и ответил. Но теперь это уже не имело значения, потому что Дражко решился.

– О моя бедная дочь… – Фрейя в слезах упала на колени перед Рогнельдой. – Не убивайте мою дочь! Княгиня, это же твоя сестра…

Рогнельда посмотрела на Дражко. Она поняла, что сейчас не она решает, а он.

– Мне было бы проще принести твою дочь сюда, – сказал Дражко. – Наш Ероха умеет разговаривать и с маленькими детьми. Даже с грудными, чтобы развязать язык матери. Правда ведь, Ероха?

– Правда, княже…

Маленькие поросячьи глазки палача даже заблестели от предвкушения представляемой пытки.

Дражко содрогнулся. Он предпочел бы десять раз умереть, чем один раз попасть в руки Ерохи.

– И потому я предлагаю тебе сразу, сейчас и здесь все рассказать, чтобы не пришлось отдавать Ерохе твою дочь.

– А что с ней теперь будет? – Фрейя взвыла, запустив пальцы в густые белокурые волосы.

– Если мать пожалеет дочь, княгиня Рогнельда возьмет, я думаю, сестру на воспитание… – даже для Дражко неожиданно твердо сказала Рогнельда.

– Я все скажу… – Фрейя, вся в слезах, упала на земляной пол. – Я все скажу, княгиня…

Ее маленькие кулаки застучали по сырому земляному полу, не издавая звуков.

Дражко прошел вперед и склонился над женщиной. С другой стороны тяжеловесной походкой, враскачку, к ней же придвинулся Ероха, поигрывая в руке многохвостой плеткой.

Фрейя вся задрожала, переводя взгляд с князя-воеводы на ката и обратно.

– Вот и рассказывай… У нас к тебе много вопросов…

– Спрашивай, князь…

Глава 2

День был жарким, вечер теплым, но уже начало ночи подсказало, что в Саксонии стоит только май, и лето, как ни торопится, как ни пытается в светлое время заявить о себе, все же еще не вступило во владение природой. Прохладный ветерок принес свежесть, легкость дыхания и одновременно пообещал к утру прохладу.

Прямо на вершине холма, на куче громадных валунов, неизвестно какой великой силой сюда занесенных, горел большой костер, видимый, должно быть, издалека. А уж ближайшие окрестности он освещал прекрасно. Три воина постоянно подкармливали прожорливое пламя из большой кучи хвороста, собранной королевскими пехотинцами по приказу всегда соблюдающего бдительность Бернара. Незамеченным, использующим темноту, к королевской палатке подойти не мог никто.

Граф Оливье, выйдя сразу после окончания расширенного королевского совета на свежий воздух, подошел к стоящим отдельно от других Кнесслеру и Аббио.

– Прошу прощения, милостивые государи, что помешал вашему разговору, но я желал бы обратиться к господину Кнесслеру с просьбой познакомить меня с эделингом Аббио. Для меня большая честь пожать руку такому рыцарю, каковым уважаемый эделинг Аббио является, и высказать ему свое восхищение линией поведения на совете, которую не смогло изменить даже присутствие короля.

Кнесслер поклонился такой прекрасной речи.

– С великим удовольствием, граф. Аббио перед вами, и его представлять особо, я думаю, не надо. А это, мой молодой друг, тот самый знаменитый граф Оливье, по поводу возвращения которого из сарацинского плена и состоится наш турнир.

Граф и эделинг пожали друг другу руки и посмотрели один на другого с нескрываемым любопытством, уважением и чуть ли не с поклонением. Оба они умели ценить в людях мужество и воинскую доблесть. Оливье еще семь лет назад, до Ронсеваля, доводилось слышать о тогда еще юном воинственном вожде повстанцев, совершавшем опасные молниеносные рейды прямо между несколькими франкскими колоннами и нападавшем неожиданно в том месте, где его совсем не ждали. Быстрота, натиск с молниеносными действиями, быстрый отход, пока противник не успел сообразить, что к чему, и через короткий промежуток времени повторение точно такого маневра, только уже в другом месте. Так, за один только день, летучие отряды Аббио успевали отметиться в трех-четырех местах и, за счет внезапности и быстроты своих действий, даже не несли существенные потери. И хотя тактика партизанской войны была далека от идеалов графа, искусство полководца, с которым Аббио перемещал свои летучие отряды на большие расстояния, не могло не вызвать восхищения воинским талантом эделинга.

Сам же эделинг уже наслушался немало песен менестрелей и голиардов[2] о Рансевальской битве и не мог не восхищаться двумя героями франкского народа – Хроутландом и Оливье. Герои всегда остаются героями, и их подвиги способны вдохновить даже противника, каковым, по отношению к франкам, с детских лет считал себя Аббио.

– Я признаюсь, что испытываю к вам симпатию и уважение, – сказал Оливье молодому эделингу, – хотя вы постоянно воевали против моих соотечественников. Более того, я посчитал бы для себя за честь испытать своим щитом силу вашего удара в турнирном единоборстве, но король назначил меня маршалом, и это лишает меня права стать участником схваток до тех пор, пока не потерпит поражения вся королевская партия, в которую входите и вы, и все зачинщики. А это, я думаю, невероятный вариант. Но я хотел бы быть вам полезным любым другим способом. Тем более что и сам наш повелитель высказал желание видеть меня в качестве вашего не наставника – нет! – и не покровителя, но только лишь путеводителя в нашем лагере и в несколько непривычном для вас мире франкских отношений. И потому я подошел к вам напрямую, чтобы с чистым сердцем предложить свои услуги.

Аббио слушал, наклонив голову и глядя на Оливье с некоторым напряженным непониманием. Привыкший к простой и грубоватой речи воинов и не в совершенстве владеющий франкским языком, молодой эделинг с трудом понял предложение графа. Но все же выказал готовность к дружеским отношениям.

– Я буду только рад вашей заботе, дорогой граф, хотя и не понимаю, чем заслужил такое внимание со стороны короля Карла.

– Зато понимаю я и понимает граф, – вставил фразу в разговор серьезный Кнесслер. – Король желает не только воевать, но и управлять. В нашем случае я понимаю его так: Карл хочет мира в Саксонии и желает нашей стране благоденствия под своим управлением. А благоденствия не может быть, пока продолжается война.

– Я вполне согласен с вами, – легким поклоном Оливье подтвердил солидарность с эделингом. – Не так уж плохо живется всем народам, вошедшим в наше королевство. Думаю, что и саксам выгоднее быть подданными Карла, нежели его врагами. Король милостив с друзьями и только с противником суров. И никто не сможет обвинить его в том, что национальность заставляет монарха отдать предпочтение франку перед другим, более достойным. Примером может служить хотя бы аббат Алкуин – это самый близкий к королю человек. Он по национальности тоже сакс, хотя и из Англии.

– Англию, между прочим, Карл не завоевывал… – ответил Аббио.

– Англия – это вотчина датчан, – уточнил Кнесслер.

– Не вотчина, – поправил его молодой соотечественник, – а место для постоянного грабежа. Датчане держат английские королевства только для себя, не разрешая другим викингам отправляться в походы на остров. Я слышал, что было целое морское сражение между датчанами и норвегами за право грабить английские побережья.

– И такое было, – согласился Кнесслер. – Они перетопили друг у друга кучу драккаров вместе с уже захваченной добычей…

– Я уверяю вас, что Карл не хуже относится к саксам из Саксонии, чем к саксу из Англии, – вернулся к прежнему разговору граф Оливье. – Если только саксы из Саксонии не поднимают на него оружия…

– У нас еще будет время обсудить эту тему, – осторожно заметил Аббио, не желающий с распростертыми объятиями бросаться к тому, с кем он воевал еще только вчера, причем воевал жестоко, бескомпромиссно, не щадя ни собственных сил, ни полученных по наследству средств, поскольку денег на войну эделингам никто не выделял. Однако, как понимал и сам эделинг, без всякой надежды на будущую победу. – А сейчас нам предстоит заняться более неотложными делами. Сюда идут князь Бравлин с сарацином. Можете присоединиться к нам, дорогой граф, если имеете желание познакомиться еще и с заносчивым Зигфридом[3]. Мы отправляемся к герцогу Трафальбрассу, чтобы попросить его возглавить сакских воинов в меле.