След Сокола. Книга третья. Том первый. Новый град великий
- -
- 100%
- +
Найти нужный дом с подсказки сотника стражи ворот оказалось не сложно.
Велибора, как понял Гостомысл, устроилась весьма даже неплохо. Добрые люди, приютившие ее, по сути дела, добровольно пошли к ней в услужение, и во всем старались Велиборе угодить. Во-первых, просто по своему характеру, во-вторых, из уважения к погибшему княжичу Вадимиру, которого в городе всегда любили за приветливость и добрый нрав, в-третьих, из уважения к женщине, которая только недавно, в этом самом, как говорили, доме, произвела на свет сына. К молодым матерям и детям у словен всегда было особо бережное отношение и заботливость. Но хозяевам дома Гостомысл откровенно не завидовал, поскольку хорошо знал властолюбивый и требовательный характер Велиборы. И предполагал, что она уже успела его проявить. Это было бы вполне в духе княжны. По крайней мере, еще в сенях Гостомысл увидел, как топает ногами на дворовых людей чужого дома рабыня Велиборы старая труболетка[25] Бисения. Но, увидев Гостомысла, оставила дворовых людей в покое, всплеснула в испуге руками, и побежала внутрь дома, докладывать своей хозяйке о госте.
Хозяева дома были немолодыми людьми, тем не менее, как и другие жители Людинова конца, помогали погорельцам побыстрее построить хотя бы временное жилье. И в доме в отсутствие хозяев Велибора со своей рабыней чувствовали себя полноценными хозяевами. Впрочем, княжича Гостомысла это не удивило. Его больше удивило то, что Велибора не желает, как другие, отправляться на общественные работы, ссылаясь на то, что не может надолго оставить малого сына одного. С одной стороны, это была уважительная причина. Но ведь с княжной находилась ее рабыня, на которую ребенка можно было бы и оставлять. Однако сам Гостомысл не намеревался учить Велибору правильному поведению, хотя его жена и дети от первой жены физической работы не чурались. Он даже совет давать ей не хотел. И вообще Гостомысл рад был, что князь Годослав не воспротивился его предложению, хотя еще и не дал своего окончательного согласия, потому что терпеть в своем доме Велибору даже для такого мягкого и доброго человека, как княжич Гостомысл, было трудно. И он надеялся вскоре от нее избавиться хотя бы таким способом.
Гостомысл поднялся по той же лестнице, по которой только что поднялась Бисения, открыл дверь, и оказался в большой горнице, из которой три двери вели в какие-то другие покои. Не зная, куда пройти, и дожидаясь дворовых людей, которых присутствие княжича сильно смутило, и потому они медленно поднимались по лестнице, Гостомысл остановился у низенького окна, подернутого замысловатым морозным узором, и почти не допускающего возможности посмотреть во двор, где княжич передал дворовому человеку повод своего коня. Но княжна Велибора появилась из средней двери раньше, чем поднялись по лестнице дворовые люди.
Она, вопреки ожиданиям Гостомысла, не выглядела убитой горем вдовой.
– Здравствуй будь, брат, – сказала без приветливости в голосе то, что должна была сказать. – Как твое здоровье? А то мы все сильно за тебя беспокоились. Но моя Бисения бросала птичьи кости, и они сообщили ей о твоем добром здравии, и скором возвращении.
– Здравствуй будь и ты, сестра, – с легким поклоном ответил Гостомысл негромким своим голосом, не просто потому что за дверью слева раздался плач ребенка, а потому что привык говорить так. Может быть, даже подспудно, в противовес своему отцу, но подражая матери, которая тихим спокойствием самое яростное возбуждение Буривоя обуздывала. – Если твоя труболетка уже сказала тебе о моем здравии, зачем тогда спрашиваешь… Но я все равно отвечу, что вернулся здоровее, чем уезжал в дальний край. Меня чувство ответственности делает сильнее, и не позволяет поддаваться слабости. Я сейчас один остался, и город в таком тяжелом положении, что даже женщины с малолетними детьми ходят на строительство… – он не удержался, и высказал свой справедливый упрек. Но Велибора не пожелала принять его в свой адрес. Она считала себя выше городских бед.
– Я рада за тебя.
– Племянник мой спешит с дядей познакомиться? – кивнул Гостомысл на дверь, из-за которой раздавался детский плач.
– С ним Бисения и кормилица. Сейчас покормят его, и вынесут тебе показать. Как-никак – это твоя родная кровь, брат. Я надеюсь, что ты проявишь о нем свою заботу.
– Можешь не сомневаться. Проявлю. И о нем, и о тебе. О тебе я уже начал проявлять, если, конечно, ты сама не будешь против моего предложения.
– Что за предложение?
– У меня есть добрый друг – князь большого княжества бодричей Годослав. Слышала ты что-нибудь о нем?
– Только то, что ты к нему ездил, и сейчас вернулся. Большое у него княжество?
– Большое. Больше, чем наше вместе с княжеством русов. И сильное. Три с лишним года назад Годослав заключил договор частичной вассальной зависимости с королем франков Карлом Каролингом, который захватил уже, практически, всю Европу. Но тогда же Годослав был вынужден принять христианство. Когда Годослав находился при дворе Карла, и не имел возможности вовремя вернуться, на княжество пошел войной король данов Готфрид, которого поддержали мятежные бояре-советники. Это немножко не то, что наши бояре, но нечто общее есть. Жена Годослава княгиня Рогнельда, по рождению датчанка, и подданная Готфрида, чтобы спасти княжество от захвата, заманила в ловушку, и приказала убить своего отца герцога Гуннара, который и занимался устройством бунта бояр. Потом сама бунт очень жестоко подавила. А князь-воевода Дражко в течение одного дня дал два сражения, и разбил две армии данов, которые значительно превосходили его силы количественно. А Дания по силам может сравниться только с королевством франков или с Византией.
– И что же? – спросила Велибора.
– Беда в том, что после смерти отца княгиня заболела. У нее что-то с головой не в порядке, и она не может родить Годославу здорового сына, наследника княжеского стола.
– Ты предложил Годославу изгнать жену, и жениться на мне?
– Он не может ее изгнать, потому что заболела она, спасая княжество для своего мужа. Годослав – благородный человек, и не допустит подлости. А, как христианин, он не может иметь вторую жену. Хотя вторую жену и славяне берут редко, но все же наш закон это разрешает. Сейчас отказаться от христианства Годослав не может по многим политическим причинам. Но готов это сделать, и вернуться в веру предков. У него при дворе есть какой-то видящий отрок. И этот отрок сказал князю, что видит его мужем женщины из княжеского дома ильменских словен. Я сразу подумал о тебе. Ты согласилась бы стать второй женой князя Годослава?
– Я не очень понимаю, что такое вторая жена. Она тоже княгиня? Или наложница, как в народе… моей матери? – Велибора не решилась назвать хозар своим народом, и Гостомысл сразу уловил это. Своему мужу она говорила о хозарах откровенно, называя их – «мой народ». С Гостомыслом такой вольности себе не позволяла.
– Она тоже – княгиня. Официально, первая жена называется – правящая княгиня. Только я сомневаюсь, что она правящая, потому что волхвы вагров говорят, что Рогнельда не способна управлять даже собой и своими поступками, не то, что княжеством в отсутствие, предположим, князя. Как это было в тот раз, когда она приказала заколоть копьями своего отца, влиятельного сподвижника короля Дании Готфрида. К тому же у нее часто бывают приступы бешенства, когда она становится совершенно неуправляемой. Тогда она может на любого напасть, и только Годослава слушается.
Глаза Велиборы загорелись надеждой, но она, чувствуя это, сразу начала смотреть в пол, и только тихо ответила:
– Ты, брат, сейчас старший в нашем доме. Ты вправе распоряжаться моей судьбой по своему усмотрению. Как решить соизволишь, так и будет.
Все свершилось просто, хотя Гостомысл рассчитывал, что ему придется долго уговаривать Велибору. Однако ее легкое согласие тоже чем-то княжичу не понравилось, хотя он и не мог точно сказать, чем именно.
Подержав на руках племянника, которого ему вынесли, Годослав вернул его на руки кормилице, хотел выйти, но перед порогом обернулся, и сказал Велиборе достаточно твердо:
– Вообще-то, когда все жители города работают, когда даже моя жена с моими детьми работают, тебе тоже не мешало бы выходить в город. И хотя бы показывать, что ты со всеми вместе, – и добавил еще серьезнее. – Право называться княгиней бодричей следует заслужить…
– Я завтра же присоединюсь к Прилюде, так и передай ей, – пообещала Велибора.
– Не забудь, – Годослав развернулся, и пошел из горницы. За ледяным узором, налипшим на оконное стекло, уже собирались сумерки. Скоро должна была вернуться из города Прилюда с детьми. Годослав спешил к ним…
Глава вторая
По завершению посадского совета посадник Русы Ворошила вышел не с воеводой Блаженом, с которым пришел к князю Здравеню, а с начальником городской стражи Перестаном, которому подчинялись городские соглядатаи. Обычно у Перестана собиралась информация о том, кто и что говорит в городе. Эти данные начальник стражи докладывал обычно самому князю Здравеню и посаднику, который настоял на том, что именно посадский совет оплачивает работу соглядатаев, а вовсе не княжеская казна, значит, его тоже должны ставить в известность обо всех настроениях людей. Пришлось даже пригрозить князю, что посадский совет будет оплачивать работу только собственных соглядатаев, которых собрать не сложно. Княжеская казна оплачивала службу только городской стражи, вообще-то входящей в княжескую дружину. А соглядатаи были людьми со стороны, простыми горожанами. Здравень, подумав, рассудил здраво, что посадник должен иметь доступ к данным, тогда и князю лишнее платить не придется. И согласился.
– Ты все понял, что князь приказал сделать? – спросил Ворошила.
– Конечно. Что ж тут не понять… Кто из посадников Славена имеет поместья в нашей земле – мне давно известно. Осталось только узнать, кто сейчас в поместье находится.
– Когда узнаешь?
– К утру все сообщу. Сразу людей соберу, дам задание. К утру все сойдется…
– Утром, до рассвета, со списком ко мне.
– А княже как же?
– Он все равно раньше обеда не проснется. А нам до обеда с этим списком еще поработать предстоит.
– Понял. Перед рассветом и приеду.
Расстались они во дворе княжеского терема. Ворошила сел в свой возок, задернул полог, и крикнул вознице:
– Домой.
Но у крыльца, выйдя из возка, Ворошила не стал подниматься по лестнице, а двинулся в нижний пристрой, где жили его дворовые люди. Заходить не стал, потому что в этом пристрое всегда, на вкус посадника, плохо пахло, только двери открыл, увидел в сенях человека в охапкой дров на руках, и приказал:
– Самовита ко мне… И пусть бегом бежит…
И ушел, не сомневаясь, что его приказание будет в точности выполнено. И даже дверь за ним закроют, чтобы посадник не утруждал себя лишним движением. В самом деле, сам Ворошила из-за возраста и тучности ходил медленно, и, пока он поднялся в свою горницу на второй этаж, пока раскрыл дверь, и сразу взял с подноса у дворовой девки жбан подогретого хмельного меда, что хорошо греет после мороза, Самовит догнал его, и остановился за порогом. Впрочем, это не помешало Ворошиле мед выпить, и только этого махнуть Самовиту рукой, требуя пройти в горницу. Посадник дождался, когда закроется дверь за дворовой девкой с подносом, и сразу отдал приказ:
– Скоро стемнеет. Потому коня не жалей. Коня возьми любого, кроме моего. Скачи, что есть силы, пока не стемнело, в Славен. Срочно найди мне боярина-советника Самоху, и вежливо попроси обязательно сегодня же ко мне приехать. Дело отлагательства не терпит. Так и скажи…
– Уже еду…
– Все понял?
– Понял, посадник.
– Иди…
Самовит, длинный, жердеобразный и мосластый, вышел так, словно ходил на ходулях. Но посадник знал, что неуклюже он выглядит только внешне, а в действительности быстр и сообразителен. А, главное, в верховой езде необычно хорош. Какая-то у Самовита, как говорили, дружеская связь с лошадьми существует. Зря что ли у него у самого морда на лошадиную похожа! Такие вещи возможны, не сомневался Ворошила. И князь Здравень как-то рассказывал, что знавал некогда знахарку, которая умела с волками словом ласковым ладить. Они к ее лесной избушке собирались, знахарка кормила их, и посылала по своим надобностям. Волки искали ей в лесу травы, прибегали, говорили, и она понимала, где надо эти травы искать. Но, то волки. А здесь лошади. Однако одному дано с волками общий язык находить, другому с лошадьми. Так и следовало быть среди людей разных и видом, и характером.
Посадник Ворошила предвидел, что утром ему поспать никак не дадут, дел утром будет много. И потому решил лечь пораньше. Впрочем, в зимнее время все в доме посадника ложились рано. Но в этот раз он особо предупредил дворовых людей:
– Если ко мне кто пожалует или Самовит вернется, сразу запускать и меня будить. Без промедления, не то трепку вожжами устрою…
И отправился спать в свою комнату, не заглянув даже к своей старой больной жене, хотя обычно старался зайти к ней, проведать, и о здоровье спросить. Разбудили посадника глубокой ночью. Сообщили:
– Самовит вернулся.
– Где сам?
– Конягу после скачки обтирает. Поставит, войдет…
Ворошила знал, что Самовит в первую очередь о коне позаботится, и только потом доложит. Но, это уже само по себе значит, что срочного ничего нет. Срочное могло бы быть только в том случае, если бы боярин-советник Самоха или уехал куда-то, так, что ждать его не следовало, или по какой-то другой причине приехать не может. Простыл, и слег – вот и причина для зимней поры весьма расхожая. Но, если Самовит не торопится, значит, Самоха пообещал приехать.
Так все и получилось. Самовит поднялся на второй этаж, вошел в горницу, когда Ворошила уже облачиться в свои обычные одежды успел, и сразу сообщил:
– Пообещал только одеться, и сразу выехать… Скоро, стало быть, прибудет…
И едва стих скрип половиц под ногами вышедшего гонца, как по бревнам двора застучали копыта. Кроме, как боярину-советнику Самохе, прибыть было некому.
Самовит и проводил боярина к посаднику, который уважительно встал при входе гостя. Птица этот боярин не великая, но уважение любит, и тщится постоянно важным показаться. Тем не менее, и про важность свою сразу забывает, когда носом слышит звон монет. Знает, где ему может перепасть, и стремится туда без сомнения, как ястреб на болотную лягушку. Так-то, что бы ему спешить в соседнее княжество, в другой город? Но он понимал, что в сложившейся ситуации он может хорошо заработать, и по первому зову отправился в темень, в ночь, невзирая на ветер, что всегда гулял по открытому замерзшему пространству Ильмень-моря. Конечно, это все стоило оценить и оплатить, понимал посадник Ворошила. При этом знал и то, что платить он будет не из собственного кармана, а из посадской казны, всегда хорошо пополняемой купцами.
Приехал боярин Самоха не в обычной своей богатой соболиной шубе, надетой на расшитый золотом кафтан. Так он у себя в городе ходил, показывая всем свою знатность и богатство. Сейчас на Самохе был простой мужицкий овчинный тулупчик, перепоясаны кушаком, и заячий треух на голове. И, чтобы узнать боярина в этом наряде, следовало его хорошо знать. Но Ворошила такое переодевание одобрил. Лучше, если никто знать не будет, что знатный советник посада Славена встречается ночью в посадником Русы.
– Звал, посадник? – спросил боярин, вытерев рукавом нос. Но с мороза не только нос, а даже язык у него работал плохо. Слова звучали не совсем внятно, хотя и понятно. С наступлением темноты морозы подступали уже не шуткующие, и это ощущали все. Наверное, даже в землянках с печками люди в Славене долго не могли согреться.
– Звал. Меду горячего хочешь? Или сбитень[26] предпочтешь? С морозца-то…
– Лучше сбитень, если позволишь.
– Самовит, там самовар вскипел, принеси боярину сбитень.
Самовит вышел, а посадник молча показал боярину-советнику соседнего княжества на скамью по другую сторону стола, жестом предлагая присесть в ожидании горячего напитка. Самоха размотал кушак, распахнул тулупчик, под которым оказался еще и армяк из верблюжьей шерсти, какие бедные простолюдины носят вообще вместо тулупчика или шубы. Так боярин запустил тепло под одежду, чтобы быстрее согреться. А принесенный жбан горячего сбитня одновременно начал согревать тело и изнутри. Ворошила жестом отослал Самовита, и ждал, когда Самоха хоть слегка согреется, и сообщит об этом.
Ждать пришлось не долго. Горячий сбитень всегда согревает быстро.
– Что ты хотел, посадник? – боярин уже обрел устойчивый дар речи, и хотел, похоже, быстрее перейти к делам. Ворошила хорошо понимал, что Самохе хотелось в темноте, никем не узнанным, вернуться в свой дом. Для того он и переоделся, чтобы остаться не узнанным.
– Ты приехал верхом? – спросил посадник.
– Нет, конечно. В возке…
– Возница у тебя надежный, болтать не будет?
– Не будет. Я сам за возницу. Мой возок в городе хорошо знают. При выезде заглядывали за полог. Спросили, где боярин. Я сказал, что отпустил меня на ночь к жене съездить, детей навестить. Нормальное дело.
– Это хорошо. Возвращаться через те же ворота будешь?
– Конечно. Там уже знают, что я вернуться должен. А зачем мне вообще через другие ехать. Внешние ворота в Людином конце одни. Так, что за надобность во мне?
– Надобность большая, – серьезно сказал Ворошила, глядя боярину в смурные и честные воровские глаза, и тут же переложил со своей лавки на стол перед Самохой мешочек с золотыми монетами. Боярин легко различал звон золота, и звон серебра. И потому сразу понял, что мешочек очень даже ценный. На такую сумму можно большой участок земли купить, да, пожалуй, если поторговаться, то и с домом впридачу. – Это только половина. Вторая половина, как сам понимаешь, будет после завершения дела. А сумма получается такая, что требует удачного завершения дела. Такого завершения, которое ты закажешь…
– Что я должен заказать? – боярин-советник и сам понимал, что такие деньги за какое-то пустяковое дело платиться не будет, и потому в голосе у него прозвучала опаска. За дело, которое ему самому угрожать последствиями будет, боярин Самоха браться не желал.
– Что говорят ваши словенские установления относительно выборов князя?
– Они говорят, что выборы должны проходить раз в десять лет. Хотя я и не припомню, когда в последний раз такое было. Вече мы собирали, но по другим вопросам.
– Например?
– Например, посадский совет не хотел выделять Буривою деньги на войну в Бьярмии. Буривой потребовал собрать вече. Перед этим сам обратился к старшинам всех концов города. Собрал их у себя в тереме, не пригласив и даже не пустив туда членов посадского совета. В итоге вече решило вопрос в пользу Буривоя. А нескольких бояр даже побили, и грозились с моста в Волхов сбросить.
– Да, у вас же большое вече всегда на мосту проходит… – усмехнулся Ворошила. – Наверное, специально, чтобы было куда несогласных сбрасывать.
– Наверное, – кивнул Самоха.
– А сейчас что планируется?
– У нас погиб посадник, и князя тоже пока нет. А собрать вече может только посадник и князь. У посадского совета нет таких полномочий… Положение почти безвыходное. Замкнутый круг, из которого трудно выйти, – боярин замолчал, и было видно, что он не все высказал, но сомневается, говорить ли ему. Взгляд Самохи перебегал с лица Ворошилы на мешочек с золотыми византийскими, видимо, монетами[27]. А в голове, должно быть, взвешивались возможные варианты интереса Русы, с одной стороны, и стоимости монет, с другой. Так и не определив даже мысленно интерес соседнего княжества, боярин-советник собрался говорить дальше, выведывая, что от него хотят, и намереваясь принять решение только тогда, когда все станет ясно. Самоха не хотел быть врагом самому себе, и браться за дело, которое было выше его сил.
А свои силы боярин-советник оценивал вполне здраво, хотя хотел выглядеть более могущественным и влиятельным, чем был в действительности. Но, как правило, за дела, которые были выше его возможностей, Самоха не брался. И Ворошила это знал, потому что встречаются они в этом доме не в первый раз, и разговоры между деловыми людьми бывали всякие.
– Продолжай… – потребовал Ворошила, хорошо понимая состояние собеседника. Он его возможности знал, наверное, даже лучше, чем сам боярин Самоха.
– Княжич Гостомысл, как только прибыл, сразу имел со мной беседу…
– И о чем договорились?
– Гостомысл пожелал как можно быстрее стать князем. Для этого посадский совет даже раньше, чем выберет нового посадника, должен вручить княжичу символы власти – меч и щит.
– А где они?
– Они были привезены в Славен после смерти Буривоя, и переданы на хранение мне. Символы власти находятся в моем доме.
– Что за спешка такая?
– Гостомысл хочет княжеским указом уравнять словен и приехавших с ним вагров, а вагрским смердам выделить землю. Одним словом, желает сразу удвоить свои силы.
– И что же дальше? – с легким пренебрежением спросил посадник Русы. – Насколько я понимаю, наши с вами законы были установлены еще братьями Славеном и Русом. Некоторые законы потом трансформировались, изменялись, в зависимости от обстановки. Но, понимая свои законы, я понимаю и ваши. Изменялись они, практически, одновременно, и в одну сторону у нас и у вас. Есть маленькие разногласия, но они не существенны. В большом все совпадает. И из моего знания закона получается, что, если не сам Буривой передал сыну символы власти, то посадский совет не вправе делать это? Даже простая передача власти по наследству не допускается. Допускается только в том случае, если князь убит или ранен на поле боя, и его место во главе полков занял наследник. Тогда он и становится правителем княжества. Так уже не установление, а традиция говорит. А вообще, выбирать князя – это привилегия вече…
– По большому счету – это так. Хотя Гостомысл, как я его понимаю, настроен получить символы власти от посадского совета. И даже хотел заставить меня собрать посадский совет как можно быстрее.
– Когда?
– Через пять дней.
– И что?
– Я взял седмицу, потому что многие посадские советники разъехались по загородным имениям. И чтобы собрать всех, требуется время.
– Слишком малый срок ты взял. Нужно было брать две седмицы.
– Тут дело такое, что все мы воспитаны Буривоем, и ждем от его наследника бури в случае несогласия. Это привычка. Наверное, можно было брать две седмицы, и Гостомысл не возразил бы. Только больше просить было нельзя, потому что княжич мог бы заподозрить неладное.
– А что он мог бы заподозрить? – невинно, и с неприкрытым интересом спросил Ворошила.
– Что его хотят лишить княжеского стола, – сердито, хотя и приглушенным шепотом ответил боярин Самоха.
– Кто? – удивился посадник Русы.
– Члены посадского совета.
– А он хочет стать князем, вопреки закону? Он что, не знает закон? Тогда вече вправе изгнать его. Случаи уже бывали…
– Знать должен. Он человек грамотный. Но и в Гостомысле тоже живет привычка. Он уже привык считать себя будущим князем, и полон уверенности, что все так и будет. Да и обстановку в городе он знает. Кроме него, возглавить Славен некому. Из бояр никого князем выбрать невозможно. Друг друга съедят, и не уступят один другому. Если кто-то захочет, много людей на лед с моста сбросят, драки по кварталам пойдут…
– Тут разговор не о боярах идет…
– Я тебя понимаю, посадник. Но, думаю, что деньги здесь не помогут. Народ Славена не захочет видеть князем Здравеня, – боярин Самоха сказал это твердо и с несчастным вздохом отодвинул от себя мешочек с золотыми монетами.
– Речь не идет о Здравене, – Ворошила протянул руку, и подвинул мешочек снова в гостю.
– Тогда я просто не понимаю, чего ты хочешь.
– Может быть, ты даже прогадал, не согласившись на пять дней. Княжич Гостомысл прибыл в Славен не один. Князь Бравлин Второй – самостоятельный и опытный человек. И он, наверняка, сам желает стать князем Славена. Или Нового города, который он желает построить и назвать его не Старгородом, как называлась столица вагров, а Новгородом. Большой сильный город, в котором поселятся два народа, уважающие друг друга.
Боярин Самоха явно был озадачен таким предположением посадника Ворошилы.
– Да, Бравлин – уважаемый князь. И уважаемый в своем народе, может быть, больше, чем в нашем народе был уважаем Буривой. И наши люди с первого же дня к нему присматриваются. Мне уже говорил воевода Первонег, что Бравлин всем командует. Спрашивает разрешения княжича Гостомысла, и тот соглашается, легко дает себя уговорить. Даже для Гостомысла Бравлин значит много. И уважение Гостомысла заметили простые словене. Но Бравлин из чувства благодарности не захочет противопоставить себя Гостомыслу. Я разговаривал и с тем, и с другим.
– Посадник Лебедян сумел бы поставить дело так, чтобы в Словене был сильный князь.