След Сокола. Книга третья. Том первый. Новый град великий
- -
- 100%
- +
– Какая картина? – не очень понял Бравлин, что объяснял ему Гостомысл.
– Посадский совет значительной своей частью будет подкуплен Здравенем и Ворошилой. Бояр подкупить – дело не сложное. Другая часть посадского совета как боялась моего батюшку князя Буривоя, так же, в той же степени, не доверяет мне, ожидая, что я буду продолжать войну за Бьярмию, и вообще буду продолжателем дела отца, как вообще-то, честно говоря, и полагается сыну. То есть, две трети посадского совета выскажутся за проведение вече и общие выборы князя. Оставшаяся треть вообще не будет знать, за что выступать, и будет советоваться по своим концам и кварталам с народом. Там тоже невозможно предсказать решение советников. В итоге за меня может высказаться меньшинство. Подавляющее меньшинство. И совет предпочтет переложить ответственность со своих плеч на общие городские плечи. То есть, на решение вече.
– Ну и что с того? Вече, так вече. Это будет законным решением. Как мне говорили, кроме тебя в Славене нет ни одного достоянного претендента на княжеский стол.
– Есть такой претендент! – резко не согласился княжич Гостомысл.
– Кто? – удивился князь Бравлин.
– Ты. Как т хочет того Здравень со своими приспешниками.
– Но я не собираюсь отнимать у тебя княжение. Я прибыл в твои земли, как проситель приюта. И народ привел с той же целью. Ты меня принял. Неужели я кажусь тебе настолько неблагодарным и подлым человеком!
– Наши законы не отодвигают на задний план чужеземцев. Если ты прибыл сюда жить, то ты уже стал своим среди словен. И твой народ прибыл с тобой. И уже вступил в городскую жизнь, начал участвовать в строительстве. Значит, твой народ и может, и будет принимать участие в вече. И он, конечно, выберет тебя. То есть, случится то, чего именно и хочет добиться князь Здравень. И какая-то часть моего народа тоже тебя поддержит уже по одной той причине, что когда-то давным-давно у нас был князь Бравлин Первый…
– Да, я знаю, что был такой князь, и он сумел объединить под своей властью славянские земли от полуночных земель до Таврии.
– Тебя могут посчитать возможным продолжателем дел Бравлина Первого. Мне уже говорили, что есть среди словен такие разговоры.
– Но я не хочу быть князем над тобой, – строго и категорично заявил Бравлин Второй. – И своему народу я могу приказать выступить на твоей стороне, как выступлю и я. Я просто откажусь от любых претензий. И все решится в твою пользу.
– Это ничего не решит, – снова опустив голову, тихо возразил княжич Гостомысл. – Кому подчиняться, решает народ. Я сам не хочу быть князем, которому народ не подчиняется. И у меня нет характера моего батюшки, который мог силой заставить себе подчиняться.
– Так что ты предлагаешь сделать?
– Я предлагаю поступить изначально так, как того желают князь Здравень и посадник Русы Ворошило. Но только изначально. Они-то надеются, что я возмущусь, что я призову полки из Бьярмии, и начну войну с тобой. Но я этого не сделаю. Я подчинюсь решению вече. Однако ты должен будешь высказать одно условие своего вхождения на княжение.
– Какое условие?
– Ты пожелаешь видеть меня посадником Славена. Хотя это уже будет, скорее всего, не Славен. Ты говорил что-то про Новый город. Новгород…
– Если ты будешь согласен. Ты, и возглавляемый тобой посадский совет.
Последняя фраза была произнесена без раздумий, и показала, что Бравлин все понимал, и сам в мыслях просчитывал эти варианты. Так состоялся устный договор о разделении власти между Годославом и Бравлином Вторым. Договор этот обещал быть крепким и нерушимым, несмотря на то, что он не записывался ни на пергаменте, ни на дощечках, ни на бересте, и не скреплялся печатями. Но два правителя настолько уважительно относились один к другому, что ни один из них даже не думал хитрить в разговоре, и держать в голове обманные мысли. Подтверждением тому стали последующие слова князя Бравлина:
– Тогда я сразу возьму в свои руки все строительство. И, извини уж меня, буду строить не так, как привыкли словене, а так, как положено строить по науке, по опыту многих городов мира. Я этот опыт изучал. А то я смотрел сегодня ваши городские валы под стенами. Такие валы вполне может смыть хорошим ливнем, растянувшимся на седмицу.
– У нас обычно не бывает таких длительных ливней. Это в Вагрии, где море рядом, такое возможно. У нас же – я не припомню такого. Моросить целую седмицу или даже три седмицы подряд порой может. Но не ливень на целую седмицу…
– Случиться может всякое.
– Я никогда не строил городов. Я даже малых крепостиц не строил. И потому полностью тебе доверяю. Делай, княже, как знаешь…
* * *Князь с княжичем проговорили до утра. Правда, гораздо раньше отпустили отдыхать Русалко и людей, что участвовали в захвате боярина Самохи. Тем не менее, еще в утренней темноте, заслышав на лестнице тяжелые шаги, Гостомысл подошел к двери, и выглянул. Поднимался Русалко. Княжич оставил дверь приоткрытой, чтобы сотник стрельцов понял приглашение. И, когда тот вошел, князь Бравлин сразу задал вопрос:
– Есть новости?
Обычному человеку времени на сон в эту ночь не хватило бы. Отпустили сотника поздно, а он уже вернулся, и выглядел с морозца свежим и улыбчивым, каким был всегда. Бравлин и подумал, что Русалко не отдыхал, а вернулся с новостями.
– Так… Мелочи всякие…
– Говори, – предложил Гостомысл.
– Я, как только проснулся…
– А ты спал вообще-то? – удивленно переспросил Бравлин.
– Конечно, княже. Как только отпустили, я домой отправился, и спать лег. А проснулся, как обычно, в одно и то же время зимой встаю. Облачился, и к воротам отправился. А там боярин Самоха уже допрос чинит. У самого глаз синяком заплыл, не видит ничего, говорит, с лестницы в доме упал. Нога подвернулась, и скатился, о балясину стукнулся. А сам стражу расспрашивает. Сначала про Буривоя все пытал. Не видел ли кто его дух после смерти. Ему поддакнули, начали какие-то байки рассказывать, кто что слышал с детства. В детстве всех, должно, пужали. Я сам помню, сестра на ночь страсти рассказывала. Потом боярин начал стражу пытать, кто сегодня ночью из города выезжал, в какое время, и кто возвращался. Ему и сказали, как я еще ночью велел, что только его дворовый человек на боярском же возке отправлялся жену навещать, через три часа вернулся. И тоже с синяком под глазом, как у боярина. Правда, сказали, что синяк у того поменьше был. Жена, наверное, ревнючая, указала, как себя вести след. Но женская рука слаба, оттого и синяк меньше. Кто ж скажет, что синяк за ночь расплывается… Потом опять же, другой дворовый человек боярина Самохи в Перынь отправлялся, и вернулся с волхвом. Через час этот волхв уехал к себе в капище. Больше за ночь никто ни в одну, ни в другую сторону через эти ворота не проезжал и не проходил. Если боярин кого-то ищет, пусть в других воротах поспрашивает. В Людином конце трое ворот вместе с воротами на мост…
– Подозревает что-то Самоха, – решил Гостомысл. – За шею свою опасается. Чувствует, что по его шее давно петля плачет…
– Я так думаю, – добавил Русалко, – что вечером по купеческим лавкам пойдет. Будет спрашивать, может, кто золотом расплачивался? У нас же золото в редкость в ходу бывает. Чаще серебром платят.
Сотник кивнул на кучку золота, что все еще лежала на столе перед князем Бравлином.
– А мы золотом русов будем русам же и платить за работу, – улыбнулся князь. – А лавок-то в Людином конце много ли?
– Шесть лавок. Основные торговые ряды были на той стороне, за Волховом. Погорели все.
– Отстроятся. На это же варяжское золото отстроятся. Золота здесь много.
– А я отправил городского стражника в Перынь, чтоб привел ко мне того волхва, что к боярину ездил. Ему этот стражник ворота открывал, лицо, говорит, запомнил. Как привезет, я попытаю его, что за надобность ночью у боярина в нем возникла.
– Лучше ко мне его пришли. Я сам спрошу. А гонцов Самоха не рассылал? – спросил Гостомысл. – Должен был членов посадского совета собирать.
– В ночь троих отослал. Еще до своей поездки, когда ночной дорогой напуган не был. С утра еще никого. Но что с рассветом будет… Наверное, тогда и пошлет. Сам темнотой уже напуган, понимает, что там какие-то призраки бродят. Только понять не может, думаю, зачем призракам золото нужно…
– Золото нужно не призракам, – заявил Гостомысл. – Золото нужно городу. На эту сумму можно пару хороших теремов построить. А Ворошила не скупится. Знать, важным это дело считает – стравить словен с ваграми.
– А много ли варяжских лавок в Славене было? – поинтересовался Бравлин.
– Много. Целых два ряда занимали. Они друг с дружкой рядом держались. Но я это прекращу. Пусть варяги в своем городе торгуют. Пусть хоть всю Русу распродадут.
– Значит, прибыль хорошую в Славене имели. Как же допустили сжечь и своих, и словен?
– Воевода Славер жег, – объяснил Русалко. – Ему до Русы дела было мало. Он из Бьярмии. А теперь на Буян к Войномиру отправился. Это тот, что нам на пути сюда встретился. Там, на острове, для его тяжелой руки работы хватит. Он, говорят, и разрешения у князя Здравеня не спрашивал. Пришли его полки из Бьярмии, сразу и начал действовать. А попробуй Здравень возразить, Славер и Русу мог бы с таким же успехом перед отъездом сжечь. Он человек таких правил. Характер, как у князя Буривоя…
– Кто-то жжет, кто-то строит, – рассудил Бравлин. – Так жизнь устроена.
– Но существует же в жизни и другое направление, – продолжил Гостомысл. – Кто-то строит так, чтобы невозможно было сжечь.
– Вот так мы и будем строить, – сделал вывод князь Бравлин. – Но вот ты, Русалко, скажи мне, как человек из города… Что нужно в первую очередь, чтобы город жил хорошо, и чтобы никто ему не угрожал? Полки, наверное, сильные под стенами?
– Полки тоже кормить надо, княже, – возразил молодой сотник. – И воям жен и детей нужно кормить. Наши полки в соседние земли набегов давно не устраивают, значит, за счет ремесла воев прокормить ни себя, ни жен с детьми, не смогут.
– Тогда что нужно городу?
– Чтобы торговля и ремесла развивались. Это значит, что у городской казны деньги будут, казна сможет и полки сильные содержать.
– Вот, княжич, глас из народа, – Бравлин повернулся к Гостомыслу. – А ты говоришь, что не допустишь варягов в торговые ряды. А они ведь в нашу казну деньги будут приносить. Я так думаю, что следует отдельные ряды для разных торговых людей построить. Пусть, хоть хозары с торговлей приезжают, хоть франки, хоть саксы. Чем лучше будет жить столица словен, тем сильнее будет княжество. И свои торговые обозы будем во все страны посылать. И даже оплачивать их будем, как храм Свентовита в Арконе экспедиции викингов оплачивает…
* * *Рассвет пришел поздний, с начавшейся тягучей метелью. О предстоящей метели говорила еще ночная обильная поземка, что каждой метели предшествует. Но с рассветом метель пришла и сама, не сильная, но быстрая, стремительная, несущая мелкий колючий снежок, что безостановочно сек лица. Воздух был не холодным. Это ощущалось сразу, стоило только от ветра отвернуться. Но постоянно стоять спиной к ветру возможности не было. Словене вместе с ваграми начали работу еще затемно. Словенский обычай использовать вместо лошадей лосей сначала вагров сильно удивил, поскольку для них лось представлял только объект охоты, но они быстро к этому привыкли, и уже не удивлялись, даже видя верховых лосей в боевом строю словен. Некоторые из воев-вагров даже просили воев-словен обучить их езде на лосе, и с интересом слушали рассказы о том, как лось ведет себя в сече, как сам становится воем, и ударами передних копыт пробивает вражеский строй лучше любого копья, а широкими рогами порой защищает от того же копья противника, от меча и от стрелы. Потому боевые лоси и подбирались с самыми большими рогами.
Воями по-прежнему распоряжался Первонег, но, чтобы отправить дополнительно воев-вагров на работы в лес, Первонег спросил разрешения князя Бравлина. Князь думал не долго.
– Со стороны русов неприятностей ждать пока не приходится?
– Пока тишина. Тот полк, что приходил для захвата Славена, частично ушел со Славером на Буян, частично вернулся в Бьярмию. Городская дружина и слаба, и возрастом стара – стены оборонить сможет, но не в набег пойти. А мелкие дружины варягов, что обозы защищают, в один полк не собраны. Но я на всякий случай посты наблюдения выставил. Если что, прямком по льду прискачут, сообщат.
– Ну, тогда бери воев, сколько надо, пусть больше бревен запасают. Их ближе к весне много понадобится. Много больше, чем сейчас…
Глава четвертая
Князь Войномир слегка задержался в Рароге, ожидая прибытия своего выписанного полка. Но, когда пришли вести от разведчиков из Дании, и эти вести поторопили князя-воеводу, Войномир не стал дожидаться прибытия Славера, отправив ему встречного гонца с распоряжением следовать на Руян, и сам отправился туда же с князем-воеводой Дражко в сопровождении только малой дружины, состоящей из полусотни стрельцов и полусотни конных воев. Отобранные у бояр дружины князь-воевода Дражко отправил в сторону границы под командование воеводы Полкана. Сам пообещал прибыть туда же вскоре, сразу после посещения Руяна. Возможно, с дополнительной дружиной, которую сумеет набрать среди руянских викингов.
На начало пути погода выпала солнечная и сухая. Иногда даже казалось, что в воздухе начинает пахнуть весной, хотя, по большому счету, зима только недавно началась, и весны еще предстояло ждать долго. Но уже после преодоления половины дороги отряд двух князей с ними во главе въехал в такой густой туман, что рассмотреть что-то впереди можно было только на половину полета стрелы обычного, не стрелецкого лука. Иногда туман приносил звуки со стороны, причем, казалось, что звуки эти раздаются совсем рядом. Сначала послышался разговор мужчины и женщины. Слов разобрать было невозможно, но звучи слышались так же отчетливо, как чавканье грязи под копытами лошади. Небольшой отряд минувшим днем ехал по сухой дороге, и не попал под дождь. Здесь же, когда въехали в туман, дорога оказалась сильно размытой. Дождь, видимо, прошел интенсивный, настоящий ливень. Ни князя-воеводу Дражко, ни, тем более, князя Войномира, не интересовало, кто там едет впереди, не интересовало даже, в какую сторону едут мужчина и женщина. Но оба хорошо знали, как далеко в тумане разносятся даже негромкие звуки, и потому не удивились, что только через несколько часов конники догнали телегу смердов, в которой сидели мужчина и женщина. Смерды, услышав позади себя всадников, быстро спрыгнули на землю, отошли в жухлую сырую траву, достающую им до колен, и потянули в сторону вожжи лошади. Мужчина снял в голову шапку, и оба путника поклонились проезжающей мимо колонне. И не поднимали глаз, пока колонна не въехала в ближайший лес, растворяющийся в тумане. Только после этого смерд натянул на голову шапку, посмотрел в глаза женщине, и довольно улыбнулся.
– Они и есть… Я Дражко по усам узнал. Таких усов больше во всем княжестве ни у кого не сыщешь. Поспешим, а то нам ничего не достанется… А у меня руки по мечу соскучились. Подраться хочется… – он приложил обе руки ко рту рупором, и прокричал в туман ухающим филином. Звук, состоящий из двух слогов, полетел далеко. Приближался вечер, скоро должно было начать темнеть. Время как раз встало такое, когда филин вылетает на привычную ему ночную охоту. И этот крик никого удивить не должен был бы. Да филин всегда может вздумать и днем что-то прокричать. Это значило бы, что его кто-то побеспокоил. Или просто ворону увидел в небе. Ворон ест из всех хищников только один филин. Другим воронье мясо не нравится.
Через короткий промежуток времени ответный крик филина прилетел, словно прискакал по дороге, из глубины тумана. Точно такой же двухсложный. И тут же, откуда-то из тумана на первый крик филина, прямиком через грязное и раскисшее поле, выехала целая сотня воев, возглавляемых человеком, носящим поверх доспеха медвежью шкуру, и защищающим голову рогатым скандинавским шлемом.
– Сколько их? – уважительно спросил предводитель смерда.
– Как и должно было быть – два князя в сопровождении сотни воев, – за мужчину ответила женщина, выпрямила согбенную спину, и сразу перестала быть женой смерда, превратившись в молодую, и, несомненно, знатную женщину, чья участь – повелевать. Женщина эта шагнула к телеге, отбросила ворох соломы, вытащила из-под него тонкую легкую, но длинную, как платье, кольчугу, и тут же натянула на себя, прямо на платье, тогда как вои обычно одевают кольчугу на рубаху из тонкого войлока. Но женщина спешила, и в телеге, видимо, не было войлочной рубахи. Из телеги же на свет появился остроконечный славянский шлем, за шлемом довольно легкий для мечного боя меч в богатых ножнах, пригодный, разве что, пеших разить, когда те убегают, и круглый щит без умбона[37], какими пользуются даны, свеи и норвеги. Поверх кольчуги женщина набросила на плечи распашной широкий плащ черного цвета. Ткань плаща была легкая, и колыхалась при каждом ее движении. А вот щит, что она достала из той же телеги, показался слишком тяжелым для женской руки. Из конного строя сотни привели красивого тонконогого белого коня, и женщина, сначала подвесив к луке седла тяжелый щит, легко запрыгнула в седло, несмотря на тяжесть доспеха. Ее кольчуга не смыкалась спереди снизу на три вершка, и позволяла сидеть в седле без помех, но за счет своей длины хорошо при этом прикрывала ноги. Конная сотня быстро выстроилась в походный порядок за ее спиной. Из-под шлема женщины свисали длинные черные волосы. Перед тем, как тронуть пятками коня, она оглянулась. Ее спутник, недавний смерд, тоже уже облачился в доспехи, достав их из той же телеги, и взбирался на второго коня, приведенного из глубины строя сотни. Одна половина лица мужчины была красной от старого ожога. Женщина поскакала первой, и волосы ее развевались на ветру. Телегу, в которую была впряжена жалкая усталая от жизни и работы смердовская кляча, так и бросили на дороге. Но тут где-то далеко в лесу завыл волк. Лошадь испугалась этого воя, и побежала вслед за сотней так быстро, что это вызвало бы удивление у любого постороннего наблюдателя. Трудно было ждать от клячи такой прыти. Телега при этом подпрыгивала на грязной дороге тек, словно лошадь скакала по сухим ухабам. Лошадь, несмотря на усталость от постоянной работы и изношенное этой работой тело, все равно просто хотела жить, и убегала от волчьего воя, надеясь, что люди спасут ее. Лошади всегда любят людей, доверяют им и на них надеются…
* * *– Ты, княже, охотник? – спросил Войномир, зачем-то пошевеливая плечами, словно разминая их, и пробуя, не потерялась ли в руках сила.
– Я – воин и воевода княжества! – спокойно, без какой-то особой гордости, хотя и с достоинством ответил Дражко, и шевельнул усами, как ворон взмахивает крылом. Его спутнику даже показалось, что легкий ветерок от этого пошел. – Обычно у меня не хватает времени на охоту. Одни заботы сменяются другими, и так круглый год. Врагов много – враги со всех сторон. Об охоте уже и думать некогда. Если только Годослав позовет, тогда я, как послушный воле князя придворный, еду. А сам не трачу времени на такие пустяковые занятия. И вообще, я не люблю убивать, как ни странно это может прозвучать из моих уст. Как правило, мне не верят, когда я так говорю, но я не кровожадный, поверь мне, мой юный друг.
– Тем не менее, лесные звуки ты слушать умеешь?
– Слушаю. Правда, я не очень в них разбираюсь. Знаю, как кричит во время охоты Гайана – это, если ты помнишь, любимая кошка твоего дядюшки Годослава. И вот это знаю, – князь-воевода мотнул усами в сторону леса, словно пальцем показал. Издалека доносился одиночный вой волка. – А во всем остальном могу напутать, и не отличу хрюканья вепря от рева медведя.
– А есть в твоей сотне хорошие охотники?
– Есть у меня один стрелец, он в лесу вырос, сын охотника…
Дражко обернулся и позвал:
– Квашня!
Молодой стрелец из второго ряда вывернул из общего строя, и догнал князя-воеводу.
– Слушаю, княже.
Дражко усом показал на князя Войномира, но Войномир и сам уже повернулся к высокому молодому стрельцу, не по годам хмурому.
– Ты, говорят, охотник?
– Я только сын охотника, княже. Батюшка мой – настоящий охотник, чем и живет. Я и половины не знаю того, что знает он.
– Тем не менее, слышал, как филины перекликались?
– Слышал… Я, княже, только начал говорить десятнику, когда меня князь-воевода позвал. Это не филины. Один, первый, что позади нас кричал, похож. Хорошо кто-то подражает или филин раненый, такое тоже бывает. А вот второй не правильно кричит.
– Чем неправильно? – спросил князь-воевода.
– У филина крик обычно из двух слогов. Как человеческое слово бывает. Например: «Ба-ба». И всегда ударение на первом слоге. Иначе филин не умеет. А вот, например, франки обычно говорят не так. У них всегда ударение на последнем слоге. Филин в природе своей так кричать не может. У него просто не бывает долгого дыхания, и потому он ударение делает на первом слоге, а второй только договаривает. Докрикивает…
– А хохочет он когда? – проверяя знания охотника, спросил князь Войномир.
– Только, когда пугается… Часто-часто хохочет… Там с испуга дыхания хватает.
– Правильно. Знаешь ты, как филин кричит, – согласился Войномир, и посмотрел на Дражко. Но тот уже отдавал команду. Вся сотня тут же повернула коней, и скралась среди кустов и деревьев густого девственного леса, окружающего дорогу с двух сторон. Два князя, переглянувшись, и понимая друг друга без слов, углубились в лес последними.
И маневр был выполнен вовремя. Только-только Войномир с Дражко сами скрылись среди деревьев, как раздалось характерное шелестение металла. Так шелестят только кольчуги конного войска. Оба князя знали это прекрасно.
– Впереди засада, – понял Войномир. – И сзади ударить хотят. Потому пока едут неторопливо. Видели нашу скорость, ее и придерживаются.
Дражко согласно кивнул.
Преследователи показались вскоре. Впереди сотни конного войска скакала женщина не тонконогом белом коне. Мужчины тоже носили порой длинные волосы, но тонкий стан и узкие плечи и даже манера держаться в седле показывали, что это женщина. Густой туман не давал возможности рассмотреть ее лицо, но это было не столь важно для двух князей. Оба, опытные воины, понимали, что произойдет дальше. Эта сотня в тумане будет воспринята засадой, как сотня сопровождения Дражко и Войномира. И будет, вероятно, расстреляна из засады стрельцами. Стрельцы не пожелают допустить сотню до сечи, где у конников будет преимущество копейного удара, и постараются перебить всех.
Князь-воевода дал негромкую команду. Отдавать громкую команду в тумане он не хотел. Тем не менее, ближние передали так же тихо команду дальним. Те, в свою очередь, еще более дальним. И так услышана она была всеми. И вои-бодричи, из-за невозможности выдерживать строй в лесной чащобе, двинулись вразнобой вдоль дороге прямо через лес. Но как раньше на дороге, так и теперь, впереди двинулись стрельцы, приготовившие луки к бою, и наложившие на тетиву стрелу, а еще четыре стрелы зажимали между пальцами левой руки. Раньше бодричи умели стрелять подряд четырьмя стрелами, но недавний приезд княжича Гостомысла с сотней своих стрельцов показал, что можно готовить сразу пять стрел. Сотник стрельцов-словен Русалко сам показывал стрельцам-бодричам, как удерживать стрелы. Сначала это казалось неудобным, пятая стрела многим мешала. Но постепенно стрелять так научились все. А если полусотня выпустит по лишней стреле в противника, не дав ему времени опомниться, это на полусотню сократит количество врагов, поскольку стрельцы-бодричи обычно стрелы берегут, и не любят пускать их неприцельно, просто в толпу. Они обычно выбирают кого-то конкретного, в кого стрела и попадает. Конечно, часто случается и так, что сразу два стрельца стреляют в одного и того же врага. Тем не менее, урон, нанесенный стрельбой с пятью стрелами, всегда эффективнее простой стрельбы, с привычными четырьмя стрелами, не говоря уже о том, чтобы стрелять, поочередно вытаскивая из тула[38] по одной стреле. Полусотня конников ехала, раздвигая ветви копьями, сразу за стрельцами, готовая послать при необходимости коней вперед. Обычно стрельцы, отстрелявшись, по команде расступались, и тогда в дело вступала конница. Но часто стрельцы просто не оставляли работы коннице, потому что у славян не было обычая довивать копьями лежачих раненых. И конница оставалась рядом с теми, кто боем командует.
Громкие крики и ржание коней впереди слышались явственно. Но туман не давал возможности точно определить расстояние до места, где сотня преследование нарвалась на свою же засаду. Тем не менее, князь Войномир, не вынимая мечей из ножен, а носил он на поясе два меча, чтобы драться ими сразу с двух рук, посмотрел на старшего по возрасту и по опыту князя-воеводу с немым вопросом во взгляде. Дражко согласно кивнул. Оба понимали, что нападавших следует добивать, чтобы не ждать потом следующего нападения.