Я не знал что у меня есть права

ТО, ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ

Проза одного года

–―――――――――

Написано для тех, кто ещё ищет.

То есть – для всех.

Погружение в чтение есть не что иное, как таинство пресуществления: вы впитываете чужое бытие столь безраздельно и упоенно, что границы стираются, и прожитые на страницах мгновения становятся плотью и кровью вашей собственной судьбы.

Семнадцать лет – тот зыбкий порог, когда само мироздание вменяет вам в обязанность извечную бдительность. Не ради какой-то ясной цели, но ради самой готовности встретить неведомое. Быть во всеоружии перед лицом жизни, которая еще не назвала своего имени.

Я пишу это не потому что должен. Я пишу это потому что если не напишу – умру. Не буквально, не от болезни, не от пули. Просто умру той смертью, которой умирают люди, носящие внутри себя нечто огромное и так никогда и не выпустившие это наружу. Задыхаются от собственной полноты – от невысказанного, незаписанного, незарождённого. Это, поверь мне, страшнее любой другой смерти. Страшнее той, что с болью и криком. Потому что эта – тихая. Медленная. Почти незаметная. Человек ходит, говорит, ест суп за ужином, смотрит в телефон – а внутри всё меньше воздуха, всё меньше пространства, всё плотнее давит то, чему не дали выйти.

Мне было столько лет, сколько тебе сейчас. Или почти столько. Семнадцать – это возраст, ни к какому берегу пока не приставший. Ты уже не ребёнок, которому можно объяснить мир простыми словами, но ещё не человек в том смысле, в каком люди становятся людьми – с прожитым, с отболевшим, с понятым через боль. Ты что-то между. Личинка чего-то огромного, и это огромное давит на тебя изнутри, распирает, как распирает почку дерево весной – изнутри наружу, с неотвратимой, почти жестокой нежностью. И ты не знаешь, куда себя деть. Злишься – не всегда понимая на что. Плачешь в подушку по ночам – не всегда понимая почему. Смотришь в потолок и думаешь: ну почему, почему, почему со мной всё не так, как у других?

Так вот. Я хочу сказать тебе кое-что важное – прямо сейчас, пока ты ещё читаешь, пока не закрыл страницу. У других – тоже не так. У всех не так. Это главный секрет человечества, который почему-то не принято говорить вслух. Все думают, что только у них – не так. Что все остальные знают какой-то пароль, держат в кармане какой-то ключ, и только ты один стоишь перед запертой дверью и делаешь вид, что просто вышел подышать. Стоишь в холодных сенях чужого праздника и делаешь вид, что тебе и так хорошо. Что ты выбрал именно это место. Что тебе и не надо внутрь.

Надо.

Всем надо.

Просто никто не говорит об этом вслух.

Его звали Артём.

Нет, подожди. Прежде чем я скажу про Артёма – я хочу сказать про утро. Про то конкретное утро, которое всё изменило. Потому что всё настоящее – начинается с утра. Не с судьбоносных вечеров, не с красивых закатов над рекой, не с торжественных ночей у костра. С обычного серого утра, когда будильник орёт, и ты лежишь с закрытыми глазами и думаешь: ну зачем, зачем вставать, зачем всё это, зачем снова.

Семнадцать лет. Конец октября. За окном – то, что в метеосводках называется «переменная облачность», а на деле является просто серостью, плотной и ватной, такой, будто кто-то накрыл город огромным серым одеялом и ушёл, забыв снять. Батарея в комнате уже включена, но ещё не горячая – просто тёплая, вялая, как запоздалое извинение за прошедшее лето. На полу разбросаны учебники: физика, химия, история. История – в особенности: пухлая, потрёпанная, измятая по краям, с закладками из конфетных фантиков. Артём её не любил. Говорил: зачем учить то, что уже случилось? Вот если бы учили тому, что ещё не случилось – это было бы дело. А так – мёртвые события для живых людей. Тыкать пальцем в засохших бабочек.

Мать кричала с кухни: вставай, опоздаешь.

Он знал, что опоздает. Это было предрешено с того самого момента, как он лёг в час ночи – не потому что не хотел спать, а потому что читал. Читал – и это он скрывал от одноклассников, потому что читать в семнадцать лет считалось чем-то старческим, непонятным, подозрительным. Каким-то признанием в слабости. Он читал лёжа на животе, прикрывшись одеялом с фонариком, будто ему десять и он прячется от родителей. Хотя мать уже давно не заходила в его комнату после одиннадцати – у неё была своя усталость. Глубокая, взрослая, та, что накапливается годами незаметно, как накапливается пыль на полках: вроде бы убирала, вроде бы протирала, а оглянешься – опять слой. Артём тогда ещё не понимал этой усталости. Понял позже.

Книга называлась странно. Вернее, называлась – не разобрать. Он нашёл её на рынке, на лотке с ненужными вещами – среди советских термосов с откисшими прокладками, потрёпанных словарей с загнутыми углами, чьих-то детских фотоальбомов с незнакомыми чужими лицами, которые смотрели с пожелтевших карточек с беспечным выражением людей, не знающих, что их разлучат с семьёй, что их фотографию будет рассматривать незнакомый мальчик на октябрьском рынке, думая – кто это вообще, куда они все делись. Обложка книги была выцветшей, буквы – наполовину стёрты временем и чьими-то руками. Он разобрал только часть названия: «…и всё, что было после». Автора не разобрал вообще. Взял – потому что дёшево. Потому что у него в кармане было сто двадцать рублей и надо было как-то прожить до конца недели. Не до стипендии – они были в школе, не в институте – просто родители иногда забывали дать деньги на неделю, а просить было неловко. Не потому что откажут. А потому что тогда надо объяснять, что нет, а объяснять – значит причинять беспокойство, а причинять беспокойство – значит быть виноватым. Лучше уж сто двадцать рублей и старая книга без начала.

Взял потому что на первой странице было написано, крупным, чуть дрожащим шрифтом: «Если ты это читаешь – значит, ты ещё ищешь. Не останавливайся».

Он не остановился.

Утро тянулось так, как умеют тянуться только октябрьские утра, когда не хочется никуда – ни в школу, ни на улицу, ни вообще в существование. Мать ушла на работу в восемь – поцеловала его в лоб холодным, торопливым поцелуем, таким, каким целуют второпях, когда уже думают про автобус и про рабочий день. Отец не жил с ними уже три года, и это давно перестало быть событием – превратилось просто в факт, в часть интерьера, вроде трещины на потолке в прихожей: знаешь, что она есть, иногда замечаешь краем сознания, но уже не думаешь о ней. Трещина и трещина. Потолок держится.

Школа начиналась в восемь тридцать. В восемь двадцать пять Артём наконец встал. Натянул джинсы, найденные на полу – они пахли вчерашним днём, то есть пахли нормально, потому что вчерашний день был обычным днём, без особых запахов. Серая футболка. Серая куртка. Не потому что он любил серое – просто у него было много серого. Жизнь сама распорядилась цветами его гардероба с той непринуждённой жестокостью, с какой она распоряжается многими вещами: незаметно, постепенно, пока не оглянешься.

Он вышел на улицу – и вдруг остановился.

Прямо на тротуаре, под ногами, лежала книга.

Не та, с рынка, – другая. Новая, почти нетронутая. В хорошей обложке – синей с серебряными буквами, без потёртостей, без следов чужих рук. Он поднял её, посмотрел на название. «Побег из обычного». Автор – имя незнакомое, нерусское, из тех, которые читаешь и тут же забываешь. Открыл наугад, прочёл первое, что попалось на глаза: «Самый долгий побег – это побег от самого себя. Самый короткий – это признание: я здесь. Я такой. И это, наконец, можно».

Он стоял на тротуаре. Октябрьский ветер шевелил страницы. Мимо проходили люди – с зонтами, с собаками, с лицами, занятыми своими мыслями, своими маршрутами, своими трещинами на потолке. Никто не смотрел на него. Никто не смотрел на книгу. Кто-то потерял – и книга лежала, ждала. Его.

Артём опоздал на два урока.

Это было не в первый раз и не в последний.

Но впервые – из-за книги. Стоял у подъезда и читал прямо на улице, прямо под этим серым октябрьским небом, не замечая ни холода, ни времени, ни того, что прохожие иногда бросали на него взгляды – лёгкие, мимолётные взгляды людей, неожиданно увидевших нечто не вполне привычное в привычном месте. Мальчик с книгой у подъезда. Стоит, читает. Октябрь. Что ж, бывает.

В школе его встретила Карина.

Карина – это отдельная история, и к ней надо подходить осторожно, как подходят к чему-то, что имеет значение. Карина была из тех людей, которые занимают пространство сразу и полностью – не физически, не громко, не демонстративно. Иначе. Она входила в комнату – и комната начинала существовать иначе. Как будто до неё стены были просто стенами, а после – стали границей чего-то живого. Артём не был в неё влюблён – или был, но не знал об этом, или знал, но называл другими словами. Называл «мы просто друзья», «мы из одного класса», «мы иногда разговариваем». Иногда – это почти каждый день.

Они разговаривали.

Карина заметила книгу у него под мышкой – не ту, что он нашёл на улице, а ту, с рынка, которую он зачем-то взял с собой. Она не читала названия, не разглядывала обложку – она просто посмотрела на него тем своим взглядом: чуть прищуренным, светлым, серым, таким, будто она всегда немного прищуривается на мир, проверяя его на правдивость.

– Что это? – Нашёл. – Где? – На улице.

Она взяла книгу, не спрашивая разрешения – как берут то, что имеют право взять. Перелистнула несколько страниц. Прочла что-то. Молчала долго – так долго, что Артём уже собирался сказать что-нибудь просто чтобы заполнить тишину. Но она успела раньше.

– Ты это понял? – спросила она наконец. – Что именно? – Вот это место. – Она показала пальцем. – «Мы не видим себя изнутри. Мы видим только то, что решаем показать другим, и называем это собой».

Артём перечитал. Кивнул.

– Понял. Но не принял. – Почему? – Потому что если мы не видим себя изнутри – тогда кто видит?

Карина закрыла книгу. Отдала ему. Посмотрела в окно – на серую улицу, на мокрый тротуар, на прохожих с зонтами.

– Наверное, никто, – сказала она тихо. – Наверное, поэтому и нужны другие люди. Чтобы кто-то снаружи видел то, что ты сам не видишь.

Это был один из тех разговоров, которые остаются с тобой. Не весь – не каждое слово, не каждую интонацию. Но ощущение от него. Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где давно не проветривали, и вошёл воздух – свежий, немного холодный, необходимый.

Уроки шли своим чередом. Математика – уравнения, которые нужно решить, и совершенно неважно, что ты при этом чувствуешь, что у тебя в кармане лежат две незнакомые книги, что тебе хочется читать, а не сводить в столбик иксы и игреки. Биология – митоз и мейоз, деление клеток, и Артём смотрел на схему в учебнике и думал: вот так и мысли делятся – из одной получаются две, из двух – четыре, из четырёх – восемь, и не успеваешь уследить, как уже целый лес мыслей, дремучий, без тропинок, и в нём темно, и непонятно, куда идти, и каждое дерево – отдельный вопрос, на который нет ответа в учебнике.

Учительница литературы – Наталья Вячеславовна – была женщиной лет сорока пяти, с негромким голосом, который, тем не менее, всегда достигал самых дальних парт. Голос звучал так, будто она читает вслух даже когда просто говорит. Читает что-то важное. Она любила паузы – длинные, медленные, почти невыносимые паузы после значительных фраз, такие, что весь класс невольно задерживал дыхание, ожидая продолжения. Ждал, как ждут, когда качели качнутся обратно.

Сегодня она говорила о Достоевском. О том, что он писал про людей, которым плохо. Про людей, которые думают слишком много и слишком глубоко. Про людей, которые не могут просто жить – а всё время спрашивают: зачем, почему, что это значит, что такое вообще жизнь и зачем она мне дана именно такой, а не другой.

– Раскольников, – сказала она и сделала паузу. Класс ждал. – Это не злодей. Это человек, которому было очень одиноко. Одиноко среди людей. Это особый вид одиночества – быть может, самый мучительный. Когда ты окружён людьми – на каждой перемене, за каждым обедом, в каждом шумном коридоре – а внутри тишина. Холодная, пустая тишина, как в заброшенном доме, где когда-то жили.

За окном проехала машина, проскрипело что-то, пролетела птица – большая, тёмная, стремительная, как мысль, которую не успеваешь поймать. Наталья Вячеславовна смотрела на класс – или ему казалось, что на него. Но когда говоришь то, что попадает точно в человека – это неважно, смотришь ты именно на него или нет. Слова всё равно дошли. Как доходит свет – независимо от того, смотрит ли на тебя источник.

Холодная, пустая тишина.

Да. Он знал это. Узнал – как узнают в описании незнакомца собственное лицо.

После уроков они с Кариной шли домой через парк. Это был не самый короткий путь – но самый правильный. Там росли несколько старых елей, которые пахли так, как должна пахнуть жизнь: смолой и хвоей, устойчивостью, тихим достоинством. Под елями всегда было сухо, даже в дождь – под их густыми тёмно-зелёными шапками земля оставалась тёмной и мягкой, пружинящей под ногами. Они иногда останавливались там – просто постоять, подышать, побыть в месте, где хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.