Тайна разбитого. Мой лунный рыцарь

– Помнишь, когда мы встретились?

– Разве забуду я тот день, когда впервые увидел твои глаза? Это было при свете полной луны…

Пролог

Рамина Эдиева

Что тут происходит?

Приближаюсь к подъезду и замечаю, что собаки опять растаскали мусор. Я уже устала с ними бороться. Достаю из сумки одноразовые перчатки и начинаю собирать содержимое бака обратно. Запах гниющих отходов смешивался с ароматом цветущих лип. Мимо проходит женщина с ребенком. Судя по форме, они идут со школы. Она окидывает меня недоверчивым взглядом и останавливает взор на хиджабе, а затем недовольно бурчит:

– Вот видишь, сынок, будешь плохо учиться, станешь таким же, как эта тетя.

Я чуть не умерла со смеху. Вот что значит, решила сделать доброе дело. Никогда не понимала, почему работу уборщиц так не любят. Да, зарплата у них маленькая, но ведь эти люди делают мир чище. Хотелось сказать той даме, что я с отличием закончила десятый класс и успешно прошла все экзамены, но она уже ускользнула из поля видимости. Локтем вытираю переносицу, на которой мелкими капельками скопился пот и снимаю перчатки, закончив дело.

Собираюсь открыть дверь, но вновь замечаю под ногами кожаный дневник. Кто мог его здесь оставить? Третий день подряд он лежит, и никто не додумался убрать. На мгновение мне показалось, что он ждал именно меня, но я тут же отбросила эти мысли в сторону. Подняв, его я ощутила, что обложка теплая, словно живая кожа.

Страницы были пусты, пока я не задержала дыхание. Чернила побежали сами по себе, складываясь в строки.

Откроешь – не закроешь.

Возьмешь – не вернешь.

Захочешь – получишь.

Получишь – потеряешь.

Я жутко перепугалась, и хотела бросить его, но пальцы не разжимались. В тишине раздался шепот или это был стук моего сердца. Разобрать было сложно, но внутри все сжалось от страха. В тени за спиной мерцали два тусклых огонька, похожих на глаза.

Тогда я еще не подозревала, что нашла дневник, исполняющий желания, а плата за них, потеря чего-то ценного, будь то даже душа близкого человека…

***

Всю жизнь я мечтала переехать из своего родного городка – Лирска. Это, мягко говоря, дыра: нету нормальных больниц, школа одна, жителей мало, а экономика страдает. Городом мы называемся только потому, что у нас есть одна пятиэтажка, а так сплошное село. Вся молодежь хочет уехать отсюда, а вместе с ними и я. Я решила испытать найденный дневник, написала желание и вот…

Вчера маме предложили работу с проживанием в Санкт-Петербурге.

Моя мечта сбылась. В этот момент я жутко перепугалась и решила спрятать дневник от греха подальше. Сколько бы я не пыталась выкинуть его или даже сжечь, он снова и снова появлялся в моей комнате. Однажды я вовсе скинула его с пятого этажа квартиры в грязную лужу, а затем обнаружила его на подоконнике. Тогда я поняла, к чему были те слова в дневнике «возьмешь – не вернешь».

Сейчас я думаю о переезде. Множество эмоций переполняют меня. И радость, и волнение перед неизведанным, но больше всего во мне главенствует страх.

Я мусульманка, ношу хиджаб и все семнадцать лет своей жизнь я выслушивала упреки по этому поводу. В голове куча вопросом. Как отреагируют одноклассники, смогу ли я найти подругу? Как не перейти границы дозволенного и найти баланс между своей верой и современным обществом?

В детстве надо мной издевались одноклассники, и предводителем этой банды была она – Лали Крысалонова. От одного имени меня бросает в жар.

Как же она испортила мне жизнь!

Тот день до сих пор не выходит из головы. Палящее солнце жгло кожу. Мне исполнилось одиннадцать, после созревания я покрылась. Тогда я ощущала себя самым счастливым человеком на земле. Одев хиджаб, я почувствовала себя в безопасности, словно платок стал моим щитом от непрошенных взглядов. Тогда я была невинным ребенком, не знающим, каким жестоким может быть этот мир.

Я зашла в школу с уверенностью и сразу же стала искать своих подруг – Дину и Лиану. Мы дружили с садика, хотя правильнее будет сказать, Я дружила. Они друг друга не переносили, и я играла роль соединяющего звена. Лиана всегда была тихоней, у нее были плохие оценки, и я всячески старалась ей помочь, но она не горела желанием учиться. Внешность у нее была не приметной. Дина же была пышечкой. Училась она нормально, старалась получать хорошие оценки, внимательно слушала учительницу и вечно рисовала что-то в тетради.

А я? Оу, я была зажигалочкой! Еще до того как я покрылась и не понимала, что такое скромность, меня боялись даже пацаны.

Дина подошла тогда ко мне, на ней не было лица и вдруг она начала свою "душевную" речь:

– Ты только не обижайся… – ее голос затих, а взор пал на сзади стоявшую троицу класса – это было крайне подозрительно.

Кира и Ира дружили с Лали только из-за того, что она делала им подарки и тусоваться с ней было престижно, ведь это означало не попасть под ее козни. Кира и Ира были не разлей вода, а Лали стала их спонсором. Они льстили ей, делали то, что она хотела, сплетничали с ней и придумывали новые подставы для учеников. Первоклассников они вообще терпеть не могли, все время оскорбляли и бросали колкие взгляды, а мне с Лианой и Диной приходилось их защищать. Так одна троица нашего класса была темной, а другая светлой.

– Что случилось? – меня смущал хохот девочек сзади, будто они знали, что Дина собирается сказать.

– Знаешь… Твой хиджаб и религия, мне все это не нравится. Я больше не собираюсь дружить с тобой. Теперь я буду с троицей нашего класса. Можешь думать что угодно, хочешь, говори, что я перешла на темную сторону, но с тобой находится, я больше ни собираюсь.

Лали расхохоталась, ей нравилось делать мне больно. Я прослезилась. Дина была моим самым близким человеком, мы вместе росли, переживали дружно невзгоды, поддерживали друг друга. Я крайне сомневаюсь, что это связано с моей религией. Это не в ее духе.

Неужели деньги завлекли и Дину?

Сердце разрывалось от боли, Лиана пыталась успокоить меня, но по большей части я понимала, что она рада, что, наконец, осталась моей единственной подругой.

Лали все время задевала меня. Просто каждый день! Проходя мимо моей парты, она скидывала с нее пенал и тетради, ставила мне подножки и оскорбляла при всех. А я и не давала себя в обиду. Возмущалась и нервно жестикулировала.

В один из дней мне все это надоело, и я поняла, что без боя тут не обойтись. Во дворе моего небольшого домика висела груша. В тайне пока мама не видела я тренировалась на ней, представляя лицо этой гнусной Крысалоновой. Затем на следующий день все повторилось. Она вновь скинула все с моего стола, и это стало последней каплей моего терпения. Я резко подскочила, Лали не ожидала такого и вдруг замерла. Тогда ей в лицо прилетел смачный удар кулаком.

Оо, нужно было видеть ее! Она вся пыхтела от злости и была красная как помидор. Одноклассники подлетели и стали разнимать нас. Лали пыталась выбраться, она махала кулаками в надежде, что попадет в меня, но все было напрасно. Я была горда собой, за то, что постояла за себя. У меня не было ни отца, ни брата, поэтому защищаться всегда приходилось самой.

На следующий день мы вышли во двор. Я чувствовала себя не очень: слабость, мутный взор, все потому что я не ела до обеда. Мама всегда давала мне деньги, но я не решалась ничего купить в столовке, так как жутко стеснялась. Согласна, звучит странно, я, которая только что не побоялась постоять за себя, стесняюсь купить себе булочку?

Да это я и ничего не могу с этим поделать.

И ела я только тогда, когда был обед. Как раз в тот день классная ушла в столовую, чтобы узнать все ли готово. Мы вот-вот должны были пойти есть. Внезапно я почувствовала, как горло сжалось, а сзади кто-то старательно давил на меня своим телом, пытаясь задушить. Это была Лали. Я не знаю, действительно ли она хотела убить меня или она даже не думала о последствиях.

Ни помню, стал ли ее кто-то останавливать, перед глазами стояла мутная пелена. Из-за того, что у меня не было сил, я теребила руками и ногами, но выбраться ни удавалось, мои удары были столь слабые, что еле касались ее.

Послышался чей-то голос.

Лали стали останавливать, но она не отпускала меня, душа все сильнее. Я чувствовала, как воздуха не хватало и все внутри сжималось. Металлический привкус страха, шум в ушах как прибой. С десятой попытки мне все же удалось ударить в живот, и она скрючилась от боли. Я жадно глотала воздух, схватившись за горло.

Я дышала. Просто дышала. А Лали смеялась.

Затем мы оказались в столовой, и как ни в чем не бывало ели суп, второе и запивали компотом. Я ни стала говорить об этом инциденте кому-либо. Порой мне действительно было жаль ее, искренне без задних мыслей. Ее мама умерла при родах, и Лали воспитывал отец. Я пыталась подружиться с ней, как-то поддержать, даже тогда, когда она унижала меня.

Ее отец крупный бизнесмен, владелец модельного агентства, сотрудничает с ведущими мировыми компаниями и несносно богат.

Я всегда задавалась вопросом, почему он не отдал ее в частную школу?

Единственный ответ, который я находило, это то, что наш городок безопасный и вероятно он не хотел погружать ее в суету популярной жизни. А он действительно популярная личность. Чтобы его дочурка хорошо себя чувствовала, он спонсировал всю школу, задабривал учителей и директора. Поэтому ее проделки всегда сходили с рук.

На следующий день после уроков маму вызвали в школу. Она сразу спросила, сделала ли я что-то. Я ответила, что нет, на самом деле ведь я ничего не сделала. Зайдя в школу, мы увидели во дворе директора, который разговаривал с Олегом Крысалоновым, а рядом стояла Лали вся в слезах.

Я сразу заподозрила что-то неладное.

– Марина, что происходит?

– А что случилось? – насторожились мама, поправляя свой хиджаб, она всегда делала так, когда находилась в замешательстве.

– Ваша дочь душила Лали, что это за безобразие! – трепетал директор, не зная, куда провалиться от неловкости перед Олегом, ведь он боялся потерять его финансирование.

После этой фразы в моей голове все перевернулось. Голоса взрослых звучали, отдалено, как шум. Я смотрела в глаза Лали, она еле скрывала ухмылку. Меня не волновало мнение остальных, я не собиралась ничего объяснять и говорить "нет, я так не делала". Ведь я знала мама всегда на моей стороне, а мнение остальных меня не волновало. Мне было до ужаса обидно за то, что она так все перевернула без угрызений совести. Наверняка побоялась, что я расскажу обо всем, и решила напасть первой, ведь лучшая защита это нападение.

Подул ветер и по телу прошелся легкий холодок. Я на мгновение оставила размышления. В тот день пришло осознание – люди не ценят добро и если хочешь делать его, то делай только ради награды от Всевышнего.

– Она просто завидует мне! – трепетала Крысалонова, мастерски имитируя истерику – Она хотела убить меня! – всхлипнула та вновь, а я молчала. Потому что знала: если заговорю, мой голос дрогнет и они решат, что я виновата.

Я смотрела на ее заплаканные глаза и думала. Действительно ли я завидую, ведь она знает, что это ее роль. Почему она всегда задевала меня? Потому что у меня есть любящая мама? Потому что ей не удается меня унизить, и я могу постоять за себя?

Почему?

Я никогда не делала ей ничего плохо, но она не возлюбила меня с первых дней. С тех пор я с ней не общалась, просто игнорировала ее присутствие. Когда я покрылась, то у нее появилось больше тем для унижения меня, но я проходила мимо, понимая, что ее натуру ничем не изменить.

Безнаказанность губит.

Я не видела ее уже два года. После окончания девятого класса Лали уехала из Лирска. Не знаю, продолжила ли она учиться, переведясь в другую школу, или решила, что девяти классов ей будет достаточно. Но одно могу сказать точно, после ее ухода моя жизнь мигом наладилась. Так хорошо я себя еще никогда не чувствовала.

И вот теперь, стоя на пороге новой жизни, я снова думаю о ней.

Санкт‑Петербург. Город, который всегда казался мне недостижимой мечтой. Широкие проспекты, величественные дворцы, каналы, мосты – все это теперь станет частью моей реальности. Но вместе с восторгом приходит и тревога. Смогу ли я влиться в новый коллектив? Найду ли друзей, которые примут меня настоящую или вновь столкнусь с буллингом?

Сейчас мама занята сбором вещей. Грустно расставаться с нашей маленькой квартиркой. В ней все воспоминания и плохие и хорошие, но такие родные. Мама старается держаться бодро, но я вижу, как дрожат ее руки, когда она складывает фотографии в коробку, на одной из которых был мой отец. Мама беременная мной, папа сидит, держа на коленях двухлетнего кудрявого мальчика.

Кто этот мальчуган?

Он есть буквально на всех семейных фотографиях, но каждый раз, когда я спрашиваю маму о нем, то она вступает в замешательство. Иногда думаю, может это мой брат, но доказательств нет. Если это так, то куда он делся, и почему мама никогда не рассказывала мне о нем.

На семейном портрете сияют улыбки, они так счастливы. Отец обнимает маму, смеется, смотря на этого мальчугана. Кажется, что это мое рождение лишило их счастья.

Порой я чувствую вину за это.

Наши взгляды с мамой сошлись. Она резко стала вытирать слезы, не ожидая, что я зайду. Мы обе понимаем: это ни просто переезд. Это новый этап, шанс начать все с чистого листа.

– Готова? – мама пытается перевести мое внимание от этих портретов.

Я киваю, но внутри все сжимается. Готова ли я оставить прошлое позади? Готова ли я встретить будущее лицом к лицу? В голове снова всплывает лицо Лали – ее ухмылка, ее слова, ее попытки сломать меня. Но теперь понимаю: она не смогла, я выстояла и если придется – выстою снова.

– Да, мам, – отвечаю твердо – Я готова.

Завтра начнется новая глава… и я надеюсь, что в ней не будет места для Лали и для дневника. Но что-то шептало мне: оба уже вплетены в мою судьбу.

Глава 1

Рамина подрабатывала в местном продуктовом магазинчике продавцом‑консультантом. Сегодня был как раз такой день: смена затянулась, а зима диктовала свои правила – темнело рано. В небе уже сияли звезды, а посередине мерцала полная луна, будто холодный фонарь, наблюдающий за городом.

Рамина была невысокой – где‑то метр шестьдесят. Хиджаб скрывал ее густые каштановые волосы и закрывал шею, грудь и плечи. Поверх было надето пальто цвета кофейного зерна. Рамина предпочитала лаконичные оттенки. Ее карие глаза с медовым отливом обрамляли длинные ресницы, губы алые от природы, а на щеках рассыпались светлые веснушки. Что тут скрывать – она была весьма красива и не раз получала комплименты по этому поводу.

Она быстро шагала по заснеженной земле, стараясь дойти до дома прежде, чем окончательно замерзнет. При дыхании выходил пар, по телу пробежались мурашки. Снег хрустел под ногами, создавая приятный, почти убаюкивающий шелест.

Обычно мама ждала ее у работы – вместе идти было спокойнее. Но сегодня у нее поднялась температура, и встречать Рамину было некому. От этой мысли стало не по себе.

Район выглядел удручающе. Ржавые машины с выбитыми окнами, едва припорошенные снегом. На земле – свежие следы пары прохожих. В окне многоэтажки одиноко горел свет. Скрип пустой качели навевал тревогу. В темном углу хохотали мужчины в черных куртках; на асфальте валялись бутылки из‑под алкоголя и окурки сигарет.

На обшарпанной стене дома темнел силуэт граффити – полустертый ангел с обломанными крыльями, словно символ этого места. У подъезда лежала разорванная кукла без головы, присыпанная снегом. Фонари горели через один, отбрасывая на тротуар рваные тени, похожие на когти.

Рамина вдохнула холодный воздух: от снежных сугробов исходило металлом и далеким дымком из печных труб. Пальцы в тонких перчатках немели, уши горели даже под платком.

Если бы дорогу не перекрыли из-за протечки труб, то она никогда не пошла бы по этой улице. Множество слухов ходили вокруг этого места. Потерянные дети, застреленный олигарх, сумасшедшая старуха, угощавшая соседей печеньем, в составе которого была кровь ее жертв и прочии. И зачем только Рамина вспомнила об этом? Теперь становилось еще страшнее.

Больше всего во всей этой жуткой атмосфере, ее волновала толпа мужчин. Она задержала дыхание, перешла на противоположную сторону, засунула руки в карманы и слегка сутулилась, стараясь стать незаметней. В темноте лиц почти не разглядеть.

Может, приезжие?

В Лирске все друг друга знают: город маленький. Но эти явно не местные. Улица сузилась. Мужчины продолжали хохотать, поначалу не замечая девушку. Но вскоре Рамина ощутила на себе пару чужих глаз, испепеляющих ее тыл.

Чей‑то свист раздался издалека.

«– Неужели это они мне? Что за хамство!» – подумала она и ускорилась. Случилось именно то, чего она до жути боялась – ее заметили.

Оставаться здесь было нельзя. Днем, при свидетелей, Рамина не упустила бы возможности бросить им колкую фразу или пару нравоучений. Но ночью смелость всегда куда-то улетучивалась.

– Стой, стой, стой! – крикнул один из парней, и они плотной стеной возникли перед ней. – Это наш район, просто так тут не пройти, – ухмыльнулся он.

«– Ваш район? Да вы что! А ничего, что в этом районе прошло все мое детство? Раньше тут был порядок, а теперь творился полный кошмар. Но все равно называть его своим районом больше прав у меня!» – так и хотелось бросить Рамине, но, глядя на двухметровых бугаев, желание сразу отпало.

– Парни, давайте не будем создавать друг другу проблем и спокойно разойдемся, – твердо сказала она.

Хоть внутри все и дрожало, но Рамина старательно пыталась это скрыть. Скрестив руки на груди, она уставилась на парня в центре – похоже, он был предводителем. Его глаза переливались серым, но в лунном свете становились ярко‑голубыми. Черные, слегка волнистые волосы отдавали синевой. На вид ему было лет двадцать.

– Тебе не страшно? – ухмыльнулся он.

«Они думают, я испугаюсь?» – Рамина сжала кулаки в карманах. – «Пусть смотрят. Я не стану бежать, как загнанный зверек. Хиджаб на месте, спина прямая – вот и все, что им дозволено увидеть».

Она намеренно замедлила шаг, хотя сердце колотилось так, что, казалось его бешеный темп, было слышно всем. При дыхании выходил пар в виде облаков.

– Я боюсь только Всевышнего Аллаха, – процедила Рамина, сжимая край хиджаба так, что побелели пальцы.

Парень на мгновение замер. Его ухмылка дрогнула, но тут же вернулась – будто приклеенная. Он медленно обвел взглядом ее фигуру: коричневый платок, пальто, сапоги. Остановился на веснушках, потом на глазах – карих, с медовым отливом. В них читался страх. Рамина не отводила взгляд, хотя внутри все сжималось. Становилось некомфортно от такого пристального внимания и она сделала шаг назад. Снег под тяжелыми сапогами хрустнул слишком громко. Пытаясь справиться с волнением, она резко поправила хиджаб, надеясь, что ни один волос не выбился из строя.

В этот миг ей вспомнились слова из дневника: «Откроешь – не закроешь. Возьмешь – не вернёшь. Захочешь – получишь. Получишь – потеряешь».

«– Неужели плата… уже начинается?» – пронеслось в голове и от этой мысли по телу прошлись мурашки.

– Дэв, что будем делать? – нарушил тишину один из них. Голос звучал похабно, в прищуренных глазах читалась алчность.

Тот вздохнул: «Опять эти игры… Хватит уже» – подумал он, смотря на страх в глазах Рамины. Неужели она считает его настолько ничтожным человеком, готовым напасть на беззащитную девушку. Он бросил злобный взгляд на того алчного пацана.

– А что ты собирался делать? – Дэв провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Пусть идет.

– Ну‑у‑у, вот – с досадой протянул тот, дергая серьгу в ухе.

– Заткнись, а… – Дэв проводил взглядом девушку, которая медленно удалялась. – Как тебя зовут? – внезапно бросил он вслед.

Ответа не последовало – лишь тишина и хруст снега.

– Зачем тебе ее имя? – снова загудел тот, пиная носком ботинка ком снега. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом веток. Фонарь над ними мигал, отбрасывая дрожащие тени на сугробы. А дым от сигарет пробивал нос. – Может, у неё хоть деньги были, а ты отпустил её.

– А у тебя что, денег нет?

– Нет, брат, – с надеждой сказал тот, явно рассчитывая на долю.

– Так иди и работай! У тебя что, дел других нет, кроме как девушек обворовывать?

– Ну, а че мы тогда тут торчим?

– Дурень, мы разве не пришли сюда просто покурить? Чертов гений, блин! О чем ты только думаешь?

– Ладно, Дэв, не кипятись, – произнес другой парень – русоволосый, с зелеными глазами. – Ты завтра едешь в Питер?

– Конечно, Ник. Отец убьет, если меня не будет.

– Тогда я тоже буду. Уезжать, конечно, не хочется: здесь так тихо, хорошо, – он вдохнул еле уловимый чистый воздух, растягивая умиротворенную улыбку.

– Ха‑ха, – рассмеялся Дэв, но смех прозвучал фальшиво. – Неужели за пару дней ты успел влюбиться в этот город?

Ник замолчал. Улыбка погасла, и на секунду в глазах мелькнуло что‑то темное.

– Ну, ты же знаешь… Тут никто не дергает. Ни родители, ни полиция. Пьешь что хочешь, куришь что хочешь, ходишь, где хочешь.

Ник размял шею, мотая головой в разные стороны. Дэв кивнул, но взгляд его стал жестче. Он тоже бежал. От себя.

– Ладно, брат, – они пожали руки с хлопком. – Пойду я. Что‑то глаза режет.

– Может, потому что мы гуляли целые сутки? – усмехнулся Ник, поправляя русые волосы.

– Да не, я и две ночи могу не спать. Просто много выпил. Башка раскалывается.

– Понял. Тогда увидимся завтра.

Ник смотрел, как Дэв уходит, растворяясь в сумраке. Ветер подхватил обрывки их разговора и унес вдаль. Где‑то за горизонтом мерцали огни Питера – города, который ждал их с распростертыми объятиями… или с цепями.

***

Рамина шла быстрым шагом. Скоро из‑за маленьких домиков должен был показаться ее дом – с красной, пошарканной крышей. Фонари здесь уже не работали, и территорию освещала лишь полная луна. Ноги начали затекать, и она сбавила темп. Остановившись, Рамина вдруг замерла, услышав шаги позади. Внутри все сжалось.

Набравшись смелости, она бросила взгляд через плечо и уловила силуэты двоих парней. Похоже, они следовали за ней с того самого перекрестка. Сердце заколотилось. А вдруг она не дойдет до дома? А что если это ее последние минуты жизни. Мысли, что возможно она больше не увидит маму, окончательно загнали в угол, и Рамина прослезилась. Она решила позвонить маме, быть может, тогда преследователи испугаются и отстанут.

Только Эдиева потянулась в карман, как тут же в руку кто-то вцепился. Рамина попыталась вырваться, но хватка была железной. Не успела она обернуться, чтобы разглядеть лицо, как у горла оказался острый нож. Запах метала ударил в нос, а холод лезвия ощущался даже через платок.

В ту же секунду она поняла: вот что означали слова из дневника – «получишь – потеряешь». Неужели платой станет ее жизнь?…

В глазах темнело, колени дрожали. С языка слетела всего одна фраза:

– Хасбия-Аллаху ва ни’маль вакиль… – в переводе с арабского "достаточно мне Аллаха и Он – наилучший покровитель".

Это последняя фраза, произнесенная пророком Ибрахимом (мир ему), когда его бросали в огонь, после чего Всевышний по своей Милости сделал огонь для него прохладой.

– Это мой конец!

Тучи, небо закрывая