На полной скорости
- -
- 100%
- +
Я быстро прихожу в себя, когда снаружи кто-то истерично кричит. Смотрю на оставленный без внимания диджейский пульт, мысли сменяют одна другую. Я достаю телефон и вбиваю в поисковике запрос. Несколько манипуляций – и в следующую секунду раздается громкая полицейская сирена.
Многие, испугавшись, бегут из дома раздетые и оставляют при входе целую груду вещей, из которой другие хватают верхнюю одежду наугад. Я успеваю отобрать у незнакомой девочки свою куртку и на всякий случай беру первую попавшуюся под руку мужскую. Протискиваюсь на улицу через несущуюся мне навстречу пьяную толпу и сталкиваюсь в дверях с Лесей, которая понимает все без слов. Мы с ней уже однажды проворачивали нечто подобное.
– Они оба там, тебя ждать? – спрашивает, пропуская меня, пока я одеваюсь.
– Да, я не задержусь.
Когда я выхожу во двор, мимо проводят Эмина, который закрывает нос рукой. Я делаю к нему шаг, но его друзья в грубой форме просят меня отойти – мол, хватит подарков имениннику на день рождения. Золотов что-то шипит в мою сторону, но, кажется, ему и правда лучше проспаться – выглядит он не очень.
Я некоторое время смотрю им вслед, и лишь когда компания исчезает в доме, осмеливаюсь повернуть голову в сторону бордюра, где одиноко сидит Саша. Он упирается локтями в колени, спина согнута, но почему-то не выглядит побежденным. Его светлые кеды перепачканы грязью, рукав футболки разорван. А когда Чумаков вскидывает на меня глаза, я вижу разбитую губу и красные костяшки пальцев.
Бросаю ему чужую куртку со словами, что не могу вернуть толстовку сейчас, поэтому придется смириться с тем, что даю.
– Не хочу брать грех на душу. Вдруг ты замерзнешь насмерть.
– Смелая? – усмехается он и тут же шипит, вытирая кровь на губе тыльной стороной руки. – Не бежишь со всеми?
Разблокировав экран с включенным видео сирены, я кручу в пальцах телефон, как раз когда в доме снова становится тихо.
– Диджею нужно лучше следить за оборудованием.
Саша запрокидывает голову и смеется. Звучно, едва ли не до слез, и снова непроизвольно кривится на миг. Он запускает пальцы в густые волосы и оставляет беспорядок на голове, как часто делал и раньше, решая сложные задачи в гараже или на треке, где они с папой тестировали машину после апгрейда.
– Малыш, ты все такая же изобретательная. И не боишься, вдруг твой парень обидится на то, что ты осталась со мной?
Мне не нравится его заискивающий тон.
– Я не малыш. Эмин не мой парень, и мне плевать. – Это было бы отличной точкой в нашем бессмысленном разговоре, если бы Чумаков снова не открыл свой рот.
– Ах да. Тогда Крошка Ру? Ты вроде бы не возражала.
Какого черта?
– Вижу, ты в порядке… – собираюсь уйти, но Саша явно не желает меня так просто отпускать.
– Ты нужна мне, Крошка Ру.
Слова, которые когда-то могли сильно обрадовать, сейчас вызывают только раздражение и злость.
– Зачем ты это делаешь? – шепчу сквозь зубы почти неслышно, но в вечерней тишине, которую нарушают лишь отдаленные голоса и шум колес, он все прекрасно разбирает.
– Что это? – Изогнутые в наигранном непонимании брови, взмах длинных ресниц, насмешливая улыбка. Он делает из меня дуру.
– Шутишь? Зачем ты вернулся? Что ты здесь делаешь? – Я злюсь, и вопросы один за другим сами срываются с губ. – И без тебя нормально жили! Тебя здесь никто не ждал!
Это, конечно, неправда. Здесь его родители, которые всегда будут ему рады, а это уже повод приехать. Вечеринка – другое дело, но здесь у него тоже много знакомых. Может, я и не имею права говорить что-то подобное, но обида так гложет изнутри, что хочется хоть как-то сделать ему больно. Только Саше все нипочем. Он поднимается, просовывает руки в рукава куртки, делает шаг, другой и касается теплым дыханием моего лица.
– Отвали! – Я упираюсь ладонями в его грудь и с силой толкаю назад, но это не мешает Чумакову приблизиться снова. – Не подходи ко мне!
Тревога в моем голосе вызывает у него лишь усмешку. Он останавливается, но его губы теперь слишком близко. Я оказываюсь прижата спиной к стене, а его руки ложатся по обе стороны от меня, заключая в ловушку. Именно так я ощущаю себя – загнанным в капкан кроликом, которого вот-вот сожрет волк.
– Не ждала меня, значит, Крошка Ру? – Не услышать издевку в его словах невозможно. Он ведь знает, что нравился мне. Только глупый не понял бы, а Чумаков таким не был. И теперь он так просто использует прошлое против меня? Это низко.
– Нет.
Больно вдавливаю затылок в стенку, но настырно стараюсь выиграть хотя бы лишние миллиметры – только бы подальше от него.
– Зачем ты вернулся? – тревожно шепчу я, и на этот раз мой голос звучит почти так же холодно, как ноябрьский воздух, обжигающий губы. И пожалуй, с искренним недоумением. Потому что, как бы ни старалась ничего о Чумакове не знать, даже если специально не гуглила его имя, информация о нем постоянно попадалась мне на глаза то тут, то там. Я была в курсе, что он довольно успешно закончил прошлый сезон, и хотя в этом году дела у него обстояли хуже, Чума, как прозвали Сашу в интернете, все еще занимал седьмое место в общем зачете и должен был готовиться к ралли Японии, а не играть в гляделки со мной.
– Мне нужно поговорить с твоим отцом.
Вот оно что.
– Не выйдет, – произношу спокойнее, когда понимаю, что ему нужно. – Рад он тебе точно не будет. Он винит тебя во всем. И так будет всегда.
Саша кивает и повторяет уже без улыбки:
– Поэтому мне и нужна твоя помощь.
Ну конечно. Ему нужно, и все должны сразу расшибиться, но дать ему это. Захотел новую экипировку – папа должен был найти ему новых спонсоров. Не смог выжать из «Дьявола» всю мощность – Руслан неделями дорабатывал движок. Решил пропустить эстонский этап ралли, на котором вечно сходил с дистанции, чтобы лучше подготовиться к Финляндии, где ставил новые и новые рекорды, – все лишь кивали и шли на поводу у будущего чемпиона.
Как итог, он всех нас бросил, Руслана больше нет, а папа перенес два инсульта, потерял подвижность в пальцах, бизнес и дом. Без моего брата налаженная система перестала работать, папа не справился с навалившимися на него проблемами и распустил команду. У нас осталось одно помещение под сервис и несколько старых клиентов, которые не уходят к Золотовым, что ворвались в наш город с оборудованными по последнему писку технологической моды автомастерскими, просто из вредности. Вдобавок нам пришлось переехать к бабушке, чтобы хоть как-то существовать.
– Ничем не могу помочь, – вложив в слова всю накопившуюся обиду и вздернув выше подбородок, говорю ему с вызовом.
Саша издает смешок, который бьет по нервам. Он опускает взгляд в землю и что-то тихо, неслышно говорит. Отворачивается от меня, пока я, замерев, все еще держусь из последних сил, и, так больше и не взглянув в мою сторону, уходит вместе с тенью от уличного фонаря, которая ползет следом за ним. Хлоп – это закрывается дверь в дом, и я наконец выдыхаю. Дрожащими руками обнимаю себя и моргаю, моргаю, моргаю, оставшись одна на темной промозглой улице, пока Леся не находит меня и не уводит оттуда силой.
Глава 3
Саша
Быстро пробегаю глазами по заголовкам статей по ссылке, что скинула мне Валенсия – это менеджер команды, за которую я катал два года. В ее обязанности входило все: от бронирования билетов до заказа спецовок с символикой, но не связи с общественностью. Подборку громких постов с дюжиной смайлов, прикрывающих лицо рукой, она прислала мне по дружбе. Валенсия хоть и была на пять лет старше и родом из Канады, оказалась первым и единственным членом команды, с которым я нашел общий язык. В прямом смысле: кроме нее, никто не говорил по-русски (даже с таким смешным акцентом).
«Скандальный уход гонщика после победы», «Чемпионат мира по ралли продолжает удивлять: в „младшем“ зачете грядут перемены», «Главная надежда России не оправдалась: Александр Чумаков покинул команду». Смахиваю фотографии одну за другой и тихо смеюсь: некоторые обозреватели оказались изобретательнее и написали про трехочковый бросок кубком в технического директора. А кто-то, вспомнив конфликты России и Германии в прошлом и додумав историю, которую не знал, практически обвинил меня в расизме.
«Нужна ли команде победа ценой нескольких миллионов? И захочет ли кто-нибудь иметь дело с Чумой после громкого…»
Да я сам не захочу. Блокирую экран, бросаю телефон на барную стойку и успокаиваю нервы горячим и сладким кофе. Вроде бы давно уже не должны цеплять тупые сплетни, и времени прошло достаточно, чтобы остыть, но только вспомню – двух недель как не бывало: снова в ушах звенит разъяренный голос из рации, диктуя, что мне делать. Вот на хрена я так долго терпел? Жалко времени и дурацких надежд.
– Все еще не верю, что ты дома, – слышу я за спиной мамин голос и поворачиваю голову в сторону лестницы. Не устаю ею восхищаться: семь утра субботы, а она уже бодро вышагивает навстречу и выглядит на миллион баксов в свои сорок девять. Улыбается мне, а я чувствую острый укол вины за то, что слишком долго не навещал родителей. – Так, а это что?
Сжав пальцами мои скулы, она заставляет меня повернуться к ней той стороной, где разбита губа, и хмурит рыжие брови идеальной формы. От нее приятно пахнет легким цветочным ароматом, которому она никогда не изменяет, хотя, много лет работая в банке управляющим директором по обслуживанию юридических лиц и имея мужа, ведущего инженера ПТО[2], точно могла бы позволить себе гораздо более дорогой парфюм.
– Не вписался в дверь, ерунда, – отмахиваюсь я, возвращаясь к кофе, но она выдергивает чашку из моих рук и пожимает плечами на мой вопросительный взгляд.
– Считай это платой за ложь. – Мама делает глоток, приземлившись на барный стул, и закатывает от удовольствия глаза, потому что это ее любимый капучино на соевом молоке с ореховым сиропом. Мы с ней совпадаем во многом: пьем одинаковые напитки, любим сырную пиццу и привыкли быть ранними пташками. И я всегда считал себя ее сыном, несмотря на то что я приемный.
Мама с папой были и остаются лучшими родителями, которых я мог себе представить. И я определенно точно совершил ошибку, когда полез в те документы из сейфа. Но какой десятилетний пацан бы устоял?
Так после серьезного разговора с родителями я узнал правду: меня усыновили и очень любят, моей биологической матери нет в живых, а отец работает кем-то важным на автомобильном заводе в Германии – родители собрали целую папку с подробной информацией, которую я читал не отрываясь всю ночь. И сколько бы ни отрицал, но, пожалуй, именно с того времени машины стали для меня смыслом жизни.
Я никогда не связывался с биологическим отцом напрямую. Мама с папой сказали, что пытались, но не получили ответа. Я боялся, что тоже не получу, и просто мечтал, что когда-нибудь… Вот так где-то в процессе этих самых мечтаний Сатановский-старший и поймал меня гоняющим по проселку на старой копейке одного из старшаков, и путь привел меня туда, где я сейчас есть.
Конечно, теперь я понимаю, что на одном из поворотов свернул не туда, что мне следовало оставаться с теми, кому я нужен, а не переезжать в другую страну, чтобы просто посмотреть в глаза человеку, который мог быть моим отцом и не стал. Но что сделано, то сделано. Зато я убедился, что моя семья здесь, а другой нет и не будет. Я должен быть благодарен, что мама с папой когда-то выбрали меня и терпели все мои детские выходки. На их месте я бы в первый же день сдал себя обратно в детдом. Без зазрения совести, как бракованный товар. Ну или по закону о защите прав потребителей обменял на аналогичный в первые четырнадцать дней после приобретения.
– Ты куда-то собрался, главная надежда России в чемпионате мира по ралли? – с улыбкой спрашивает мама, когда я встаю, чтобы убрать в посудомойку тарелку после багета с шоколадной пастой, за которую душу продам. Бросаю взгляд на наручные часы и киваю ей. Не буду разочаровывать ее, что меня уже записали в «бывшие надежды». Или правильнее будет сказать «несбывшиеся»?
– Да, нужно заскочить к Сатановским в сервис. Хочу успеть к открытию.
– Ты уверен, малыш?
Мне двадцать третий год, но я так и не перестал быть для мамы малышом.
– Ты подпортила бы мне репутацию, если бы тебя услышали мои поклонницы, – намеренно игнорирую ее вопрос, потому что сомневаюсь в каждом своем шаге, с тех пор как вернулся. – И я помню про семейный обед. Обещаю, что приеду к тому времени.
Мама, к счастью, не давит на меня, знает, что бесполезно, если я не хочу о чем-то говорить. Я это никогда не ценил.
– Тебе лучше сдержать слово, – требует она, но яркие веснушки под цвет волос, как всегда, портят ее строгий образ. Не знаю, как она отчитывает своих подчиненных на работе, но меня по-прежнему забавляет то, как она злится. – Иначе твоя бабушка снова начнет причитать, что помрет раньше, чем увидит любимого внука.
О да, противостояние мамы и Бэллы Захаровны, бабушки по папе, не сравнится с войной «Форда» и «Феррари».
– Она еще всех нас переживет, – улыбаюсь я.
– Конечно, потому что выпьет всю нашу кровь. В общем, не бросай меня, – просит мама, достает шоколадную пасту с полки, куда только что ее убрал я, и запускает в банку столовую ложку. Она, без сомнений, расстроится, когда узнает, что я собираюсь снять квартиру и не буду жить с ними под одной крышей, но все это произойдет позже. Сейчас я готов пожертвовать личным пространством на несколько дней, лишь бы просто порадовать ее, после того как несколько лет подряд был отвратительным сыном.
Спустя десять минут я сажусь в тачку, которая досталась мне в прошлом году за вторую строчку в личном зачете WRC-2 в составе заводской команды. Мое настроение падает, и так происходит всегда. Я ненавижу ее, ненавижу все, что связано с моими последними достижениями, потому что все это того не стоило. Я ушел не для того, чтобы проигрывать, но меня вынуждали делать это.
Вместо «САРТ», частной команды, которая была для меня почти семьей и в которой я был кем-то вроде любимого ребенка, которая работала на меня и для меня, я стал мелким винтиком в сложной системе. Простым исполнителем и часто позволял выигрывать тем, кого выбрало руководство. С моим мнением не считался никто, хотя на той машине и с тем штурманом, которыми меня обеспечили и которых нельзя было сменить без видимых на то причин, я ехал медленнее, чем раньше, и каждый раз приходилось выкладываться по полной, чтобы удержать результат.
Потеряв год на подготовку, я провел два не совсем полноценных из-за пандемии сезона, которые СМИ называют успешными, но для меня, несмотря на подиумы, они кажутся пустой тратой времени. Шагом назад. Никакой эксклюзивности, никакой романтики и рискованных маневров. Только приказ по рации – и его исполнение. Меня просто использовали, но я послушно терпел, потому что ждал какого-то знака, какой-то подсказки от отца, который, сам того не зная, помог мне проделать весь этот путь, пока… пока не понял, что ему наплевать и мои детские мечты, где он меня с радостью признает, не воплотятся в реальность. Тогда-то меня и сорвало.
На последнем этапе чемпионата, в котором я участвовал, другой экипаж класса RC2 из нашей команды сошел с трассы с сильными повреждениями, хотя на протяжении гонки уверенно показывал второй результат. Теперь я занял их позицию и получил реальный шанс побороться за победу, но вместо этого мне приказали не рисковать. Руководству нужен был подиум – любой, что нужно было мне – им было наплевать. Тогда и я плюнул. Убил подвеску, стер шины, но выиграл – в последний день взял лучшее время на каждом из спецучастков. До сих пор в ушах стоит крик отца, требующего прекратить самодеятельность, после которого рацию я приглушил.
Да, Питер Миннулин, технический директор команды, был еще и моим биологическим отцом, хотя я бы не называл его таким громким словом. Скорее, так – просто донор, который никогда не жалел, что отказался от меня. Как выяснилось, он не имел никакого отношения к тому, что меня позвали в Германию. И рад мне тоже не был. У него была новая семья, ребенок. Меня он не хотел знать, хотя еще до заключения контракта служба безопасности обо мне доложила. И он за все время даже не намекнул, что в курсе, пока я гадал, как лучше с такими новостями к нему подкатить.
«Привет, папа, я твой сын!»
«Гордишься крутым чемпионом?»
«Обнимемся?»
Ага, как же.
«Все, что мне нужно от тебя, это кубок», – сказал он после моей длинной тирады с признанием за несколько дней до гонки. Он его получил. Жаль, прилетел не в морду, а всего-то по плечу.
Я завожусь с пол-оборота, вспомнив взбешенного отца, который велит мне проваливать на все четыре стороны. Ярость долбит в виски, чувствую, как разгоняется сердце, и вместе с тем вжимаю педаль газа в пол, чтобы со старта уйти в отрыв. От самого себя. Сильнее сдавливаю пальцами руль, выверяя каждое движение: контроль прежде всего, следом – инстинкты. Только так. Неоправданный риск – удел дураков.
Гул двигателя возбуждает меня быстрее любой красивой девчонки. Адреналин растекается по венам. Прямая дорога вот-вот закончится, и я прибавляю газу, чтобы войти в резкий поворот. Мягкие шины визжат от трения с асфальтом – музыка для моих ушей. Запах стертых покрышек выбивает из легких смешок. Это не лечится. Жажда скорости. Гонки – это образ жизни и мыслей, а не профессия. Уверен, любой гонщик WRC и «Формулы» выйдет на старт, даже если ему перестанут платить. Ники Лауда писал об этом: деньги – последнее, что интересовало его в начале карьеры.
Гонки – это жизнь, а ралли – лучшая ее часть. Я знаю, о чем говорю, я многое пробовал. Но гнать по бездорожью на бешеной скорости, слушая подсказки штурмана, который читает стенограмму, вовремя реагировать на очередной крутой участок трассы едва ли не над пропастью – это истинный, ни с чем не сравнимый кайф. Это круче оргазма и победы – сам процесс гонки, когда любое промедление, любой неуверенный маневр может привести к жутким последствиям. Когда твой мозг задействован на все сто процентов и ты без передышки жмешь на педали. Слышал где-то, что синхронному переводчику позволено работать без перерыва около сорока минут, авиадиспетчеру – два часа. А вот гонщик ралли может крутить баранку до шести часов подряд на протяжении трех дней.
Это жестко. На грани. И потрясающе.
Ты испытываешь себя на прочность. Ты борешься только с самим собой. В этом отличие ралли от других гонок. В ралли тебя ждет лишь пустая гравийная дорога, которую окружает темный лес. Ты, твой напарник и машина – все. Ты не сражаешься за позицию с другими гонщиками. Никто не может выбить тебя с трассы. Гоночная дирекция не заставит тебя финишировать за сейфти-каром, как было на Гран-при в Абу-Даби в ноябре прошлого года. Тебя встречает только дикая природа и неизвестно какое состояние дорожного покрытия в момент прохождения поворота. Может, где-нибудь на углу лежит большой камень, который сломает подвеску машины, – кто знает. Здесь только ты и время, за которое преодолеешь скоростной участок. Один из многих за несколько дней, чтобы по общему зачету очков подняться на подиум и… почувствовать вкус победы? Ну разве что на одну минуту, а затем снова работать – остановка в этом виде спорта равносильна смерти. И сейчас я чувствую себя живым трупом.
Я выдыхаю, лишь притормозив перед сервисом Сатановских, где провел большую часть жизни. От вида знакомой улицы и привычных пейзажей на душе становится спокойней, но я не могу не отметить, как сильно отличается нынешний вид мастерской от той, что запомнил. Прилегающая территория выглядит запущенно, вывеска с названием перекосилась, а в табличке «Открыто» на двери не горят две последние буквы. Привычной очереди из тачек на парковке тоже не наблюдается, хотя в свое время в выходные сюда съезжались отовсюду – подлатать, подкачать, потрепать языками, развлечься. Сейчас здесь пусто и тоскливо. Чувство вины накатывает с новой силой, но я шлю его куда подальше. Я не отвечаю за поступки других людей, не я в этом виноват.
Легче, правда, было убедить себя на расстоянии, а не когда я вижу мелькающий силуэт Леонида Дмитриевича за стеклянной дверью. Слишком многим я ему обязан, чтобы не чувствовать в этот момент ничего. До двенадцати лет я был таким отбитым, что если бы он не взял меня под свой контроль, то я либо загремел в кутузку, либо давно убился бы. У меня не было тормозов. Он научил дисциплине. Да почти всему.
Мой путь начался с картинга. К тому времени старший Сатановский сделал себе имя в серии гонок «ВАЗ-2108», имел собственную команду по обслуживанию автоспорта, крупный сервис и несколько действующих чемпионов в разных видах гонок вплоть до мотоциклетных. То, чем занимался Дмитриевич со мной, не было официальной школой, но он вместе с другими членами команды и правда вложил в меня душу и все доступные знания.
Поначалу я несколько лет тренировался на кольце. В четырнадцать, сдав экзамен Российской автомобильной федерации, был допущен до участия в кубке LADA Granta, где мы выступали в паре с тренером. В пятнадцать я стал самым молодым победителем гонок Кубка России. В шестнадцать – чемпионом РФ в командном и личном зачете, параллельно набираясь опыта в европейских гонках, где умудрился подняться на подиум несколько раз в течение сезона. И даже когда я вдруг решил сменить карьеру на кольце на ралли, Сатановский поддержал меня, хотя все остальные, включая Руслана, его сына, который к тому времени стал одним из моих лучших друзей, крутили пальцем у виска. Но мы справились.
Я безгранично доверял Леониду Дмитриевичу и поддерживал его философию о том, что талант лишь часть успеха. Все решал подход к спортивной программе и рабочие методики бесконечных тренировок, которые давали видимый результат – меньше секунд и больше километров в час. Его безграничная вера в меня и немалые денежные вложения в те времена, когда я не был никому нужен, толкали вперед и вперед. Так в девятнадцать лет вместе с Глебом, моим штурманом, мы оказались первым российским экипажем в чемпионате мира по ралли в классе WRC-2. Наш успех оценили все, а дальше… дальше было много ошибок, которые привели меня обратно.
Домой.
Я точно знаю, что не обязан все исправлять, но проблема в том, что я хочу это сделать. Я хочу начать сначала и на этот раз сделать все правильно. Поэтому выхожу из машины и тяжелым шагом иду туда, где мне могут помочь. Меж ребер что-то простреливает. Ностальгия? Хотя тот же Дмитриевич сказал бы, что это невралгия, и отправил к врачу. Ухмыляюсь, представив сцену в голове, а когда вхожу, в нос бьет знакомый с детства запах машинного масла и благовоний, которыми вечно заставляли весь периметр гаража. Я сканирую помещение, подмечаю наводящие грусть детали, пока не стопорюсь взглядом на девчонке за стойкой в углу.
– Доброе утро, – здоровается она, мешая ложкой, судя по аромату, мятный чай и не поднимая на меня глаз. Но ее дежурная улыбка вмиг исчезает с лица, когда она видит, кто стоит перед ней.
– Здравствуй, Крошка Ру, – включив все свое обаяние, которое ее, кажется, совсем не трогает, говорю я. Та молчит в ответ.
Зря, конечно, я полез к ней вчера без какого-то плана, заручиться ее поддержкой мне бы точно не помешало. Но едва я увидел Руслану, узнал на той вечеринке, то не смог удержаться. Тем более выглядела она просто потрясающе в сравнении с той юной малышкой, которую я помнил. Даже сейчас без яркой помады и стрелок, когда ее волосы собраны в две тугие косички и на ней надет простой флисовый костюм, она хоть и кажется младше, но все равно вызывает интерес. Не совсем в моем вкусе – я больше по блондинкам, но есть в ней что-то завораживающее. Может быть, пристальный взгляд. Иногда кажется, что она и не моргает вовсе.
– Угостишь чем-нибудь горячим? – не могу удержаться, чтобы не начать дразнить ее.
– У входа стоит автомат с напитками. Ни в чем себе не отказывай, – произносит и медленно, со смешным звуком, совсем невежливо тянет из чашки чай, а я пялюсь на ее губы.
Мне не показалось, девчонка и правда рисковая.
– А если я замерзну насмерть? Возьмешь грех на душу? – Прячу руки в карманы и не спеша подхожу к ней, возвращая вчерашние слова и, кажется, испытывая ее выдержку. Останавливаюсь, лишь когда выходит разглядеть блики от светодиодных ламп на потолке в ее темных немигающих глазах.
– Такие гады, как ты, обычно живучие, – без единой эмоции на лице произносит она, как будто ей скучно со мной разговаривать. – В ужастиках их сколько ни бей, они все равно оживают на титрах и мстят в следующей части. Так что справишься как-нибудь.
Ее черный юмор внезапно смешит. Я, не сдерживая себя, смеюсь, отвлекаюсь от цели визита, и меня застает врасплох Сатановский-старший, который выбирается из смотровой ямы под «цивиком» в противоположном углу гаража. Не хочу, но напрягаюсь от его взгляда. Замечаю, как подрагивают у того пальцы, когда он сжимает их, – от мамы слышал, что после инсульта у него парализовало часть лица и плохо слушаются руки. В интернете я читал, что только пятнадцать процентов людей возвращаются после таких приступов к прежней жизни, а после двух… Дмитриевич держится даже молодцом ввиду всех событий, но мне тяжело признать, что он так сильно постарел всего за пару лет: волосы поседели, лоб изрезали глубокие морщины.