Поцелуй негодяя

1

В четвертом часу утра 23 июня 2005 года жители домов по Вилюйской улице в Москве, страдай они тяжелой бессонницей, могли бы увидеть идущего по тротуару пешехода. Выглядел он вовсе не загадочно: сорока лет от роду, в старых джинсах и широкой клетчатой рубахе навыпуск, с физиономией человека, не видевшего за свою жизнь ничего поразительного. Холостой, беззаботный и счастливый, не имеющий денег на частника или такси, путешественник следовал по едва продирающей заспанные глаза столице и, казалось, не видел в своем приключении ничего обременительного или унизительного. Логично было бы предположить, что неуравновешенный образ жизни время от времени приводил путника к ситуации выживания посреди сурового мегаполиса. Более интимное знакомство с упомянутым человеком дало бы желающим дополнительные подробности: большинство близких ему женщин состояли замужем и относились к гуляке ласково, не ожидая излишнего постоянства, а только основательности, искусных ласк и готовности при необходимости улепетнуть самым невообразимым путем: в окно, через чердак, даже незаметно во входную дверь, только что захлопнувшуюся за объявившимся не вовремя мужем. Ловелас и теперь еще ощущал женское тепло на своих ладонях и на лице, слышал счастливый шепот и мечтал о судьбе тех редких кардиологических больных, коим довелось закончить жизнь в объятиях юной избранницы. Объяснить причину его успехов у женщин пытались лишь некоторые из его знакомых, и все быстро отказались от бессмысленных усилий. Можно только предположить: он эмпирическим путем нащупал идеальное соотношение материального, интимного и имиджевого параметров и оказался своего рода монополистом в области глубоко личных отношений финансового характера.

Оставалось пройти еще километров десять, и как раз к открытию не нужного к тому моменту метро Воронцов (так называли ходока все его знакомые, мужчины и женщины) полагал добраться до собственной остылой постели, но тут он увидел впереди себя женщину с ребенком. Точнее, мамашу с подростком, который, разумеется, не желал ее слушаться и громко кричал, далеко слышный в утренней тишине, среди гомона городских птиц. Кто-то скажет, что птичий концерт сам по себе нарушал тишину, но Воронцов воспринимал его частью природного безмолвия, поскольку очень хорошо представлял себе подлинный шум, заполняющий московские улицы днем. Человеческие истеричные вопли к звукам природы не относились и привели невольного слушателя в раздражение. Он ускорил шаг, намереваясь поскорее обогнать нарушителей гармонии и вернуть себе ощущение мирового совершенства, но, приблизившись к ним, обнаружил, что женщина беззвучно плачет, вытирая глаза платком.

– Зачем, ну зачем ты вылезла со своими дурацкими вопросами! – вопил на нее пацан с прыщавой физиономией и проступившими от напряжения венами на висках. – Что тебе не сиделось спокойно! Чего ты хотела добиться, чего! Ну куда ты идешь, куда! Ты ведь сама не знаешь, куда!

Женщина по-прежнему промокала глаза платочком, а Воронцов, огибая парочку, успел подивиться совершенной омерзительности искаженного ненавистью подросткового лица. «Хоть аллегорическую скульптуру с него лепи», – подумал беспечный путник, в жизни не занимавшийся никаким из доступных человеку искусств. Он ускорил шаг, желая поскорее избавиться от неприятного соседства, но мать подростка, прикрывая лицо измятым платочком, бросила на Воронцова мимолетный растерянный взгляд. Она ничего не сказала, даже глаз не задержала на прохожем, а поспешно их опустила, словно испугалась свидетеля. Во всяком случае, помощи она точно не просила, и Воронцов лишний раз убедился в своей непричастности к происходящему, но вдруг остановился.

– Может, вам помочь? – спросил он с некоторой натугой, опасаясь положительного ответа.

– Не надо, – рявкнул подросток, блеснув белыми от ненависти глазами.

– Что-нибудь случилось, гражданочка? – настаивал Воронцов, борясь с острым желанием схватить молокососа за ухо и хорошенько его выкрутить.

– Нет, спасибо, – отозвалась в конце концов мамаша и снова бросила на упорного прохожего взгляд исподлобья.

– Мужик, иди, куда шел! – проорал наглый пятнадцатилетний шкет, даже изогнувшись от яростного усилия, словно хотел уподобиться соловью-разбойнику и одной силой легких ниспровергнуть оппонента.

– Что значит «нет, спасибо»? – неожиданно для самого себя спросил Воронцов. – Я же вижу – вы попали в какой-то переплет.

– Нет-нет, ничего страшного.

– Конечно, ничего страшного! – опять завопил костлявый голенастый горлопан. – На старости лет побомжевать захотелось, а так – ничего страшного!

Воронцов ощутил неприятный холодок под ложечкой. Он возникал там редко, в тех сложных и неудобных ситуациях, в которых умелый человек оказывается лишь изредка. Воспитание не позволило своему несчастному обладателю притвориться неслышащим.

– Вам негде жить?

– Мужик, ну тебе-то какое дело! Иди, куда шел!

Женщина подняла на сочувствующего блестящие карие глаза:

– Спасибо, я сама разберусь.

– Как ты разберешься, как! У тебя же ни хрена нет, ни хрена! Ни копья у тебя нет, понимаешь! Ты же дура, дура!

– Это ваш сын? – на всякий случай поинтересовался Воронцов, хотя был абсолютно уверен в положительном ответе, потому что не представлял, на кого еще может орать в таких выражениях прыщавый пацан – еле-еле душа в теле.

Разумеется, женщина утвердительно кивнула – видимо, растерялась от неожиданности.

– Куда вы идете?

– На вокзал, наверное.

– На вокзал она идет! – вновь возопил пришелец из ада. – Что тебе делать на вокзале, дура! У тебя же денег нет на билеты! На вокзал она идет!

– У вас действительно нет денег на билеты?

– Нет-нет, спасибо, я придумаю что-нибудь, – поторопилась ответить женщина на предложение, которое Воронцов не успел сделать. Тот и сам не знал, как следует себя вести в создавшемся положении. Извиниться, попрощаться и отправиться дальше – после всего услышанного просто подло. Двадцать первый век, документальные фильмы о тайнах криминального мира и многочисленные детективы учили его не доверять людям, но он родился давно и никак не мог избавиться от вбитых в его голову азбучных истин.

– Знаете, я не хочу силой влезать в вашу жизнь, – осторожно начал Воронцов.

– Спасибо, спасибо, я сама, – оборвала его женщина.

– Охотно верю, но на всякий случай возьмите, – он протянул собеседнице свою визитку.

– Ну куда ты лезешь, мужик! Ты замуж ее хочешь взять? – с новой силой заистерил подросток.

Воронцов изо всех сил старался и дальше игнорировать сопливого придурка, но с каждой минутой терпение иссякало, и всякое могло случиться.

– Спасибо, не надо, – испуганно отворачивалась от протянутого ей кусочка картона странная женщина.

– Она у тебя деньги возьмет до Челябинска, а там под забором сдохнет, и я вместе с ней! А могли бы здесь спокойно пожить!

– Не могли бы, – чуть слышно шепнула несчастная.

– Не могли бы! Из-за тебя и не можем!

– Не из-за меня.

– Ну конечно, из-за него! Он тебя гнал, что ли! Скажи, он тебя гнал?

– Да, – совсем неслышно шевельнула губами мать и жена.

– Врешь! Врешь! Не гнал! Ты сама взбрыкнула, сама!

– Я не могла там остаться.

– Ну и шла бы, куда хочешь! Почему я должен за тобой тащиться?

Воронцов совершенно не понимал, зачем присоединился к семейной сцене чужих ему людей. Его характер вообще не предполагал конфликтов, он уклонялся от них всегда и везде, по любому поводу и без оного вовсе, когда ситуация, положа руку на сердце, требовала соучастия любого порядочного человека, и когда конфликт зрел исключительно в его собственном неискушенном сознании. Теперь он стоял с протянутой рукой и крутил в пальцах отвергнутую визитку, силясь осознать свою противоречивую роль в происходящем.

– Гражданочка, – с ноткой нерешительности в голосе возобновил речь незадачливый джентльмен, – я ведь не могу просто так отсюда уйти.

– Еще как можешь! – рыкнул сиплым подростковым тенорком несносный отрок.

– О чем вы? – искренне удивилась мать негодяя. – Вы нам ничем не обязаны, идите себе с Богом.

– Я не могу. Меня совесть будет мучить.

– Почему? Я ведь ни о чем вас не прошу. Наоборот, я говорю: спасибо, нам не нужна помощь.

– У меня ведь есть голова на плечах. Я предлагаю компромисс. Вы возьмете у меня визитку, а я оставлю вас в покое. Не захотите – не позвоните, но совесть меня не загрызет. Иначе я получаюсь совсем уж законченным подонком.

Женщина задумалась, терзаемая с разных сторон инстинктом самосохранения и хорошим воспитанием, затем неловко взяла визитку, поспешно поблагодарила и отвернулась от искусителя, словно испугавшись. Несносный ее отпрыск скорчил презрительную гримаску и всем своим видом показал ненависть к миру взрослых, построенному на лжи и двоемыслии.

Воронцов обогнал странную парочку и деловым шагом отправился дальше по пути порока. В намеченное время он добрался до своей трехкомнатной квартиры в сталинском доме и лег спать, когда город наконец проснулся. Жилье альфонса вовсе не напоминало своим видом такового. Наоборот, создавало ощущение стабильности, солидности и достатка. Только сведущий человек мог постичь скучную истину – облик квартиры создавался десятилетиями, но не Воронцовым, а его родителями. Сам он привнес в обстановку только пристойную бытовую электронику и компьютер, средоточие жизни. Этот последний стоял на письменном столе в кабинете, в том же помещении находился и неплохой музыкальный центр, поскольку хозяин любил во время работы мелодический звуковой фон, желательно без участия человеческого голоса. Голос – уже не фон, он отвлекает внимание. Между письменным столом и входной дверью стояло старое кресло-кровать, такой же след родителей, как и вся квартира. Его неизменно накрывал гобелен с изображением какого-то горного замка зимой. Из оставшихся комнат спальня не несла ни малейших следов личности Воронцова, а гостиная в качестве такового имела лишь японский телевизор. Спал одинокий волк неизменно в кабинете, стремясь к уюту.

Вернувшись к бодрствованию уже после полудня, холостяк принял душ и занялся приготовлением любимого чахохбили. Ароматы наполнили кухню, но кудесник упорно отказывался от попутной скороспелой пищи из холодильника, сберегая аппетит для подлинного кулинарного роскошества. Он всегда организовывал обед как торжественное действо, требующее внимания и эмоционального отношения, близкого к восторгу. Воронцов не считал себя сколько-нибудь выдающимся кулинаром, но изредка ему случалось поддержать беседу по кухонным вопросам с женщинами, которые неизменно изумлялись познаниям собеседника и неизменно приводили его в изумление. Почему, собственно, мужчина не может заниматься приготовлением обедов? Холостяк просто не имеет иного выхода, если желает остаться в числе живых.

Традиционное времяпрепровождение потребовало после обеда некоторого моциона, по завершении которого, ближе к концу рабочего дня, свободный человек занялся наконец своей удаленной работой. Достижение прогресса, возможность добывать себе хлеб насущный в своей собственной квартире, не вступая в противоречие с действующим законодательством и не пускаясь в опасное плавание по бурному морю частного предпринимательства, доставляло Воронцову неисчерпаемое удовольствие. Он сел за компьютер в кабинете, вышел в Интернет и окунулся в обыденность, совершенно забыв о чрезвычайном происшествии утром его обычного перевернутого дня. Через несколько часов оно напомнило о себе телефонным звонком.

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, – произнесла женщина в телефонной трубке. – Извините. Мы встретились сегодня утром, если помните.

– Помню, – обиделся Воронцов, – из ума пока не выжил. Рад вас слышать.

– Извините, – глухо повторила женщина. – Я подумала: раз уж вы сами оставили визитку…

– Конечно, сам. Не отрицаю. Вы не смущайтесь, я готов помочь в меру сил.

– Видите ли… Не знаю, с чего начать.

– Да что тут начинать, и так все ясно. Вам нужно переночевать.

– В общем, да, – после паузы сдавленным голосом произнесла женщина. Вы можете помочь?

Воронцов мысленно осадил самого себя: что ты делаешь? Он словно не вполне осознавал собственные действия и их мотивы. Незнакомые люди в жизни не переступали порога его квартиры, тем более не оставались на ночь. Да и на одну ли ночь? Из увиденного и услышанного утром благодетель страждущих успел убедиться в отсутствии у женщины каких-либо источников финансирования не только в Москве, но и в Челябинске. Значит, к утру деньги у нее не появятся, ни на съем жилья здесь, ни на возвращение в Челябинск. Приятели у Воронцова имелись, но недостаточно близкие для обращения к ним с просьбой об уплотнении жилплощади. Да и с какой стати? Он незнакомку встретил, оставил ей свои координаты, а за последствия должны отвечать другие? Получается, незадачливая мать вместе со своим невыносимым потомком останется здесь жить на неопределенное время? Перспектива совсем не радовала блудливого кота, привыкшего иметь дело с женскими особями иного склада. Тем не менее, спустя считанные секунды после заданного телефонной трубкой вопроса, он услышал собственный голос:

– Вы боитесь меня?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду две свободные комнаты в моей квартире. Если вы меня не боитесь, приезжайте. Запишите адрес.

– В вашей квартире?

– В моей квартире. Неужели я произвожу впечатление маньяка?

– Не производите, конечно. Только…

– Что только?

– Честно говоря, маньяки никогда не производят впечатления маньяков.

– Вы специалист в криминалистике и преступной психологии?

– Нет, я их видела.

– Видимо, вам сильно не повезло в жизни.

– Я имею в виду, по телевизору видела.

– Слушайте, наш разговор принимает странный оборот. Какой, собственно, помощи вы от меня ждете? У меня нет в запасе пустой бесплатной квартиры.

– Я понимаю… но все равно… как-то странно.

– Ничего странного. Во всяком случае, мое предложение кажется мне менее странным, чем предложение денег на оплату съемного жилья. Извините, я не располагаю лишними суммами.

– Наверное, мы вас стесним…

– Ерунда. Вы разговариваете с человеком, прожившим два года в казармах, меня невозможно напугать бытовыми неудобствами. К тому же, ваше общество я вовсе не представляю себе в таком свете.

В трубке воцарилась тишина, и Воронцов решил, что напугал собеседницу своим последним изречением. В глубине сознания мелькнула робкая надежда на женскую скромность и робость перед лицом мужской силы, но она не оправдалась.

– Диктуйте адрес, – сказала женщина так, словно отдала приказ о нападении на небольшую страну.

2

В ожидании жильцов хозяин прошелся дозором по своим владениям, обдумывая планы их размещения. Гостиную отдавать не хотелось – там стоял телевизор, а в кабинете не было телевизионного кабеля. С другой стороны, привести незнакомую женщину прямиком в спальню значило сразу же растоптать ее морально. Наверное, ей придется надавать ему пощечин и гордо удалиться. А он останется при своей выгоде, но без изрядного куска человеческого достоинства. Если перетащить комп и музыкальный центр в гостиную, их придется водрузить на круглый обеденный стол за неимением другого места, и комната примет совершенно нежилой вид. К тому же, выделенка капитально подведена к законному местонахождению компьютера – нужно отодрать кабель с коробом от плинтуса и бросить на пол в гостиной? После нескольких минут подобных рассуждений Воронцов вдруг вывел умозаключение о нежелательности вторжения посторонних людей в его маленький мир, но поспешил развеять нелепую мысль. Отступать некуда – Рубикон перейден. Но подленькие мысли возникали одна за другой: в спальне стоит гардероб со всеми его вещами: брюки, рубашки, джинсы, костюмы, куртки на разные времена года и пальто. Нужно будет стучаться к чужим людям, чтобы до них добраться? В кабинете есть бельевица, по крайней мере здесь можно обойтись без совместного владения. Единственным плодом всех приложенных к решению проблемы умственных усилий стал отказ от любых перестановок. Осталось только усталое ощущение внезапного переселения в коммунальную квартиру. Даже хуже – там нужно делить только кухню и санузел.

После часового ожидания звонок в дверь раздался неожиданно. Воронцов погремел замками и открыл дверь с чувством холодного разочарования в собственных благих намерениях. На лестничной площадке стояла загадочная женщина, рядом с ней возвышался на полголовы подросток. Последний всеми силами демонстрировал свою непричастность к происходящему: смотрел в сторону с безразличным видом.

– Здравствуйте, – смущенно сказала женщина. – Наверное, нам пора представиться: Вера Ивановна Заманина. А это мой сын, Петя.

– Очень приятно, – с некоторым усилием произнес скучный, но гостеприимный хозяин. – Вы уже знаете, что я – Сергей Михайлович Воронцов. Проходите, пожалуйста.

Жильцы вошли, и только теперь благотворитель осознал факт отсутствия у них каких-либо вещей. Кажется, утром их тоже не было. Озадаченный и насторожившийся, Воронцов нашарил в калошнице гостевые тапки и выложил их перед новыми обитателями квартиры. Те молча переобувались, а владелец апартаментов с деланным безразличием поинтересовался:

– Что же вы без вещей?

– Да знаете, как-то так получилось, – невразумительно пояснила ситуацию Вера Ивановна. – Вещи остались в квартире у мужа. Немного странно, конечно, но все произошло спонтанно, я сразу не подумала. Так что, мы пока налегке. Куда нам пройти?

– Пожалуйста, по коридору направо. А вот здесь у нас удобства, – кивнул Воронцов на двери ванной и туалета. Подросток Петя угрюмо прошаркал тапками в гостиную, мать двинулась за ним. «Стесняются сразу туалет занять», – подумал Воронцов и проследовал за квартирантами, обдумывая дальнейшие действия.

Уже вечерело, солнце низко лежало на соседних домах, а их тени протянулись на весь двор, раньше времени создавая впечатление сумерек. Гостиная, как и вся квартира, выглядела патриархально: большая люстра с матерчатым абажуром, древняя мебель из резного дерева: книжный шкаф, сервант, комод, диван, большой круглый стол в центре, прямо под люстрой. Напротив дивана, у противоположной стены, стояло не менее древнее пианино, с двумя подсвечниками на медных кронштейнах. Возможно, не медных, а бронзовых – Воронцова никогда не занимала мысль об установлении истины в столь несущественном вопросе. Четырехметровые потолки могли бы придать карликовый облик стандартной советской мебели, но эта, историческая, высилась здесь испокон веку, созданная еще и для больших пространств, и зрительно уменьшала размеры огромного помещения, позволявшие гостям свободно и не толкаясь танцевать между диваном и столом. Нынешний хозяин квартиры лично знал людей, которых облик квартиры приводил в угнетенное состояние духа, но сам он жил здесь с детства и не представлял никаких изменений в обстановке. Наоборот, пугался любой робкой мысли о них. Время застыло здесь с дедовских времен, всечасно напоминало о них и создавало связь с прошлым, какая редко у кого сохраняется в эпоху перемен.

Странная женщина, оставившая вещи в квартире мужа и пришедшая ночевать к незнакомому мужику, смирно села на диван, сложив руки на коленях. Ее сын без всякого интереса смотрел в окно. Воронцов впервые получил возможность как следует, без спешки и при достаточном освещении, рассмотреть даму, перевернувшую его жизнь с ног на голову. Он окинул ее взглядом и не впечатлился. Потертые джинсы, застиранная футболка, обыденная физиономия, темно-рыжие волнистые волосы, собранные на затылке в хвост. Возраст – за тридцать, но фигура вполне пристойная. Занимаясь оценкой внешности женщины, нельзя не учесть: она приехала из Челябинска, видимо, поездом, и, похоже, до сих пор даже душ не приняла. Надо полагать, собираясь в гости, она приобретает неизмеримо более привлекательный вид.

– Думаю, пора прояснить детали, – решительно нарушил тишину Воронцов. – В смысле размещения. Я занимаю кабинет – это по коридору от входа первая дверь налево. Дверь напротив гостиной – спальня. А дверь в торце коридора – чулан. Видимо, он вам пока не понадобится. Наверное, Вера Ивановна, вы сами с сыном разберитесь, кто из вас где разместится.

– Простите, – всполошилась жилица, – вы хотите отдать нам две комнаты?

– Я бы не сказал «отдать», – с некоторым неудовольствием в голосе грубо отреагировал собственник.

– Простите еще раз, – разорвала цепь его рассуждений гостья. – Вы хотите поместить нас в двух комнатах?

– В общем, да. Вас что-то удивляет? – спросил Воронцов, искренне желая узнать причину несогласия его собеседницы с предложенными условиями. Все три, что ли, ей отдать?

– Нет, спасибо, это чересчур. Мы и так вас слишком стесним. Лучше мы здесь ляжем. Я на диване, Петя – на полу.

– Зачем на полу? – Воронцов не понимал происходящего. – Я всегда сплю в кабинете, давно привык. Зачем спать на полу, если имеется роскошная двуспальная кровать?

– Нет, спасибо, это было бы слишком нагло с нашей стороны.

– Да честное слово, комната стоит пустая! Я холостой, совсем ей не пользуюсь, но постельное белье имеется, и в полном комплекте.

– Вам его потом стирать после нас! Не надо, спасибо.

– Да что там стирать! У меня новая стиральная машина. Всех дел – сунуть в нее белье и забыть, пока не постирается. Тоже мне, проблема. Вера Ивановна, вы напрасно стремитесь меня не ущемить – я при всем желании не могу занимать три комнаты одновременно, одной мне вполне хватает.

Позднее Воронцов сам не мог понять, зачем так упорно и долго уговаривал гостью занять две комнаты вместо одной. Логического основания собственного упорства он не нашел, остались только причины трансцендентального порядка, но в этих материях он совсем не разбирался. В итоге всех усилий прыщавый отпрыск водворился в спальне, а его неподражаемая мать укоренилась в гостиной.

– Похоже, самое время поужинать, – произнес далее Воронцов фразу, требуемую этикетом, и только потом спохватился: кухонные запасы делали возможным ужин только для него самого. В холодильнике имелись остатки чахохбили и гарнира, а также простые вещи: сыр, масло, молоко, буженина. И все – для одного человека.

– Спасибо, неудобно как-то, – взялась за свое Вера Ивановна.

– Опять вы за старое, – буркнул кулинар-одиночка. – Сына-то нужно накормить. Предлагаете нам есть, а вы только посмотрите? Я недостаточно хам для подобных выходок.

– Да не страшно, вы ешьте, я не хочу.

– Вы ели сегодня?

– Ерунда, у меня разгрузочный день.

Женщина проявила недюжинное упорство, Воронцов сдался, включил ей телевизор и увел на кухню только выразительного подростка, который после появления в чужой квартире так и не произнес ни единого слова. Он съел разогретое чахохбили с макаронами, бутерброд с бужениной, выпил чай, сказал «спасибо» и покинул кухню, оставив хозяина в размышлениях о дальнейшем житье-бытье.

Начало отношений с квартирантами оставляло желать лучшего – психологическое единение никак не возникало. С чего бы ему и возникнуть – только что познакомились, сказали друг другу несколько слов, исключительно на практические бытовые темы. Система Воронцова предполагала, напротив, полное отсутствие подобных мотивов в беседах с женщинами, назначенными на заклание. Разговоры о музыке, живописи и литературе лучше всего подходили для создания ауры нездешности вокруг его смутной личности, а также сразу доказывали полное отсутствие перспектив материальной пользы в отношениях с ним. Таким образом, точки над i расставлялись сами собой, не требуя в дальнейшем пояснений и комментариев. Но система альфонсирования вовсе не предполагала общения с женщиной, подселившейся в квартиру из-за отсутствия другого места для ночлега. Подобных особ соблазнитель вовсе никогда не встречал в своей жизни, по крайней мере, не общался с ними так плотно. Главный вопрос, волновавший теперь Воронцова, заключался в следующем: как долго квартиранты намерены у него жить?

Вымыв посуду, он вернулся в гостиную и обнаружил там дежа вю: сын у окна, мать на диване. Оба молчаливые и неподвижные. Телевизор работал впустую, на экран никто не смотрел.

– Вера Ивановна, я пойду к себе, надо еще поработать, – объявил Воронцов. – Не буду вам больше мешать, располагайтесь здесь поудобнее. Постельное белье – в нижнем ящике комода и в спальне, в гардеробе. В комоде – банные полотенца и халаты, вы хозяйничайте здесь, я не буду мешать.

Он удалился в кабинет с чувством выполненного гуманитарного долга и ощущением неловкости. Казалось, события развивались странным, противоестественным путем. Словно родители опять насильно познакомили его с одной из их избранниц на роль невестки, а он снова оказался в нелепом положении жениха поневоле – боится обидеть родителей решительным протестом, но одновременно страшится проявить недостаточно отчуждения, чтобы раз и навсегда отвадить благовоспитанную дочь из хорошей семьи, наивно полагающую, будто он так же мечтает о брачных узах, как и она.