Поцелуй негодяя

– Чего врать? Откуда я знаю, серьезно я с ней или нет? Я тебе не экстрасенс и не ясновидящий. Как выйдет, так и выйдет.

– Ну, ты ее просто поиметь хочешь?

– Хочу, ну и что? На хрен мне жена, которую я бы не хотел отодрать как следует, по два раза в сутки? Смотреть на нее и обеды есть? Я и сам с голоду не пропаду, и смотреть лучше буду на всех видных, какие понравятся. А при жене ведь чуть что – сразу в лоб. Кобель, подлец и так далее. На хрена мне такая жизнь?

– Ну, как… Женятся ведь люди.

– Женятся… А потом за рюмкой чая уговаривают холостых друганов не повторять их ошибки.

Беседа продолжалась в том же ключе еще пару часов, пока узников не выпустили на свободу: девицы договорились с рестораном о финансовом возмещении, а подравшиеся заверили власти в отсутствии у них друг к другу каких-либо претензий.

Глубокой ночью компания двинулась по улице в некоем направлении, не представляя, куда именно. Молодые люди размахивали руками и оживленно рассказывали о своих приключениях в застенках, почти все придумывая, а девушки видели обман и смеялись над мужским фанфаронством. Братские и сестринские чувства возобладали, обиды забылись и безоблачное будущее забрезжило в недалекой перспективе.

Из-за поворота на большой скорости выскочила машина и полетела вперед по осевой линии, словно состояла в президентском кортеже. Курортники прыснули на тротуар, а Борьку расперло чувство гостеприимного хозяина, поэтому он решил машину тормознуть и развезти гостей по их временным адресам. Возможно, водитель той ночью не проявил трезвого отношения к жизни, а может быть, при всем желании не мог ничего поделать. Он резко затормозил, «семерку» занесло, и она с глухим стуком ударила Скуластого, который стоял на месте со вскинутыми вверх руками, показывая непонятливому водителю сотенную бумажку. Его мягкое тело подскочило в воздух, несколько раз перевернулось в полете и упало на асфальт метрах в десяти от рокового места. Сорвавшиеся с ног неудачника ботинки отлетели в сторону, а один упал на тротуар под ноги замершей обманщице, все еще не осознающей происшествия. Водитель «семерки», остановившейся поперек проезжей части, ударил по газам, и машина с чудовищным рыком исчезла в темноте, оставив после себя тошнотворный запах паленой резины.

Обманщица и толстушка в ужасе закрыли руками лица, спортсмен тяжело дышал – не привык к виду смерти. Затем они переглянулись и, не сговариваясь, побежали прочь, подобно школьникам, разбившим стекло. Скуластый неподвижно лежал посреди улицы в позе сломанной куклы, из-под его головы быстро растекалась черная лужа.

***

– Очень смешно, – недовольно сказала Вера. – Сейчас все со смеху перемрем.

– А разве не смешно? – искренне удивился Петька.

– Нет, – жестко сказала приведенная им девица.

– Это еще ничего, – вмешался Концерн. – Я вам сейчас такие шекспировские ужасы распишу на почве роковой страсти!

– Петька, проводи девушку, – строго заметила Вера.

Молодежь безропотно и с удовольствием удалилась из взрослой компании.

18

Молодому сельскому учителю Сергею Петровичу Старгородцеву деревня показалась идеальной. Газ есть, машина чуть не в каждом дворе, автобусы ходят не реже одного раза в час, и на любом из них до метро в Москве можно добраться за двадцать минут. В пединститут он поступал, заранее уверенный в собственной профнепригодности, теперь приходилось расхлебывать грехи юности. Распределение педагог воспринял почти с удовольствием. Добираться из подмосковного райцентра до нового места работы приходилось около часа, но Старгородцева устраивало именно большое расстояние. Он боялся, что соседи по подъезду окажутся в курсе его профессионального краха, и хотел удалить от них свою карьеру на максимально возможное расстояние.

Школа помещалась в одноэтажном неоштукатуренном кирпичном здании, по соседству с правлением совхоза, и даже делила с ним номер телефона. Правда, в силу неких мистических причин, связь большую часть времени попросту не функционировала. Учительский коллектив оказался небольшим и сплоченным. Во-первых, школа была девятилеткой, во-вторых, параллельные классы в ней полностью отсутствовали – каждый имелся в единственном числе. Набрать ставку по одному предмету не всегда получалось, на учителях приходилось экономить.

Директор казался добродушным и интеллигентным, но учеников и педколлектив держал в ежовых рукавицах, не позволяя расслабиться ни на день. Среди учителей Сергей выделил Людочку, молоденькую учительницу математики и классную руководительницу пятого класса, и добродушную пышнотелую сталинистку Серафиму Сергеевну, преподававшую русский язык и литературу. Людочка ему жутко понравилась, а Серафима Сергеевна занимала бесконечными разговорами на переменах и после уроков. Однажды она пустилась в долгое повествование о том, как в юные годы пыталась добиться сноса церкви в соседнем селе.

– До райкома дошла, – возмущенно повествовала бывшая комсомолка. – И всем доказывала: какое безобразие, Москва под боком, а тут церковь до сих пор торчит!

Разговор происходил осенью девяностого года, и Старгородцев никак не мог осознать связи между расстоянием до Москвы и сносом сельской церкви.

– Я тогда только институт закончила, – продолжала повествование пламенная атеистка. – Молодая совсем была. Так возмущалась, так возмущалась!

– Чем возмущались? – переспросила Людочка.

– Ну как же! Двадцатый век на дворе, научно-технический прогресс, и вдруг – церковь! Чего я сейчас не понимаю, так этого религиозного мракобесия. Ведь не дикари какие-нибудь, образованные люди, а туда же!

– А при чем здесь прогресс? – в корыстных видах поддержал Людочку Старгородцев.

– Как это – при чем? Научные открытия просто потоком льются, а люди тратят жизнь на всякую бесовщину.

– Так вы о бесовщине и мракобесии или о религии?

– Для меня это все – одно и то же.

– Но это же разные вещи!

– Ну конечно! Колдовать над своими болячками вместо лечения – плохо, а верить, будто Земля сотворена семь с лишним тысяч лет назад – хорошо. Лично я никакой разницы не вижу.

– Смысл христианства заключается не в оценке возраста Земли.

– Да не все ли равно! Как можно почитать святыней и истиной в последней инстанции книгу, в которой говорится о такой ахинее?

– Если вы о Библии, то в ней нет ни слова о возрасте Земли. Эти расчеты были сделаны позднее, в средние века.

– Мне все равно, кто и когда сделал эти дурацкие расчеты. Еще меня просто бесит, когда церковники обзывают верующих стадом. А те еще и довольны! Их в глаза называют стадом, а они счастливо улыбаются!

– И вы предлагаете применить к верующим силу? Вы думаете, они перестанут верить в Бога, если разрушить здание церкви?

Старгородцев изо всех сил пыжился, изображая философически настроенного интеллектуала. Людочке определенно не нравились взгляды Серафимы Сергеевны, и коварный педагог стремился заработать побольше очков прежде, чем идти на сближение с очаровательной соратницей на ниве просвещения.

– И вообще, что за манера – валить всю ответственность на какого-то придуманного бога! – не унималась сталинистка. – Очень удобная позиция: я ни в чем не виноват, все претензии – к высшему существу! Никто ни в чем не виноват! Все в нашем мире творится по воле божьей! Волос с головы человека не упадет без соизволения господа нашего всеведущего и всемогущего! То есть, маньяки детей режут тоже по воле божьей?

– Серафима Сергеевна, но как вы предполагаете действовать вопреки религии?

– По-моему, ничего нового здесь придумывать не надо. Образование и просвещение – выход давным-давно найден.

– Каким же образом образование поможет противостоянию с религией?

– Элементарно! Если человек узнает, как устроен наш мир, изучит физические и химические законы, познакомится с последними достижениями человечества, с произведениями рук и разума человеческих, разве сможет он и дальше обращать внимание на поповские сказки?

– Почему же не сможет? По-моему, запросто. Сколько ни узнает верующий об устройстве мира, он только в большей степени восхитится мудрости, с которой Господь этот мир обустроил. Кажется, еще Эйнштейн высказывался на эту тему.

Религиозный диспут продолжался в том же ключе, и краем глаза Сергей замечал – Людочке его ход нравится. На радостях он наращивал аргументацию, которую в основном изобретал сам, исходя из собственных представлений об обсуждаемых материях, но Серафима Сергеевна тоже научный атеизм изучала давно, и формулировала его постулаты в собственной голове заново. Разговор со временем плавно смещался на политические и исторические темы.

– Вы согласны, что мы с грехом пополам пытаемся сейчас решать проблемы, доставшиеся нам от Сталина? – спрашивал Старгородцев.

– Какие такие проблемы? – возмущалась Серафима Сергеевна. – Низкую преступность, низкие цены, высокий уровень образования, научно-технические достижения?

– Нет, – убедительным тихим голосом возражал Сергей. – Отсутствие гражданского общества, неспособность генерировать ответы на вызовы времени из-за отсутствия у власти обратной связи с обществом и невозможности связно и конструктивно, без демагогии и кликушества, обсуждать встающие перед страной проблемы.

– При Сталине мы генерировали ответы на вызовы времени. Да так, что некоторые до сих пор нам этого простить не могут. Грандиозный рост промышленного и сельскохозяйственного производства, победа в войне и выход из капиталистического окружения – какие еще ответы вам нужны? А вот вы все эти достижения пустили прахом.

– Почему мы? Наше поколение к власти пока не пришло.

– Я не о поколении. Вся эта демократическая поросль. Все, все сдали. И еще гордятся!

– Что сдала демократическая поросль?

– Да все достижения, о которых я говорила. Весь соцлагерь продали, скоро и за нас возьмутся.

– Соцлагерь не горел желанием оставаться лагерем. Вы считаете, следовало опять танки на улицы вывести?

– А вы думаете, пусть лучше туда американские танки войдут?

– А почему вы думаете, что они туда войдут?

– А как же иначе! По-другому не бывает в нашей жизни. Раз уж мы подняли лапки вверх, нас размажут по полу. Политика – это вам не пансион благородных девиц. Здесь слабых жрут и косточки не выплевывают. Сталин им был не по зубам, а этот меченый продался с потрохами.

– Может, все не так плохо?

– Наоборот, все не так хорошо, как вам кажется, молодой человек.

Серафима Сергеевна всегда демонстрировала в своих суждениях категорическую убежденность в собственной правоте. Старгородцев за годы обучения в институте привык к мысли о множественности правд и проявлял готовность признать право собеседника на любую истину, если она не состояла в утверждении монополии на мысль. Он чуть улыбался со снисходительностью вышестоящего существа, ловил на себе восторженные взгляды Людочки и морально готовился к новым словесным баталиям.

В классе у Людочки среди прочих учеников выделялся некий Андросов. Примечательный своеволием и безалаберностью, он несколько раз доводил свою неопытную руководительницу до слез в учительской, где ее хором утешали и всячески обосновывали беспредметность переживаний. Она в ответ только жалобно шмыгала носом и осторожно промокала платочком глаза, сберегая тушь.

Однажды в классе у Сергея случилось уголовное происшествие: пропала электронная игра белорусского производства. На жидкокристаллическом экранчике волк из «Ну, погоди!» ловил скатывающиеся по четырем перилам яйца, если игрок успевал давать ему соответствующие команды четырьмя кнопочками. Хозяйка игрушки переживала, поскольку принесла игру в школу без спроса, и справедливо ожидала домашней расправы за непослушание и вытекший из него финансовый ущерб. На следующий день очевидцы доверительно сообщили Сергею, что Андросов чем-то занимался, прикрывшись книжкой, из-за которой доносилось характерное электронное попискивание волчьей игрушки. Старгородцев пришел к Людочке и сообщил о неприятном обстоятельстве.

– Я ничего не знаю и знать не хочу! – в ужасе запричитала Людочка. С Андросовым незадолго до последнего происшествия уже случались корыстные проступки – в том числе связанные с кражей денег и с вовлечением инспектора по делам несовершеннолетних. Теперь несчастная классная дама готовилась убить малолетнего уголовника и избавиться наконец от необходимости тратить на него жизнь.

– Кажется, я придумал подход, – солидно ответил Сергей. – Можно не наезжать на него сходу, а попробовать пробудить комплекс вины.

– У Андросова – комплекс вины? Не надейся.

– Может, попробуем все же?

– Пробуй, если хочешь. Я и пальцем не шевельну.

Они нашли подозреваемого в раздевалке. Старгородцев присел перед ним на корточки и принялся проникновенным голосом объяснять, что за допущенные однажды ошибки людям иногда приходится подолгу расплачиваться. Когда-то ты украл деньги, теперь пошли разговоры о твоей причастности к исчезновению электронной игрушки. Обижаться не на кого, нужно теперь пойти и предъявить обвинителям содержимое портфеля. Сергей искусно выстроил предварительно обдуманную речь и от своего собственного лица мальчишку ни в чем не обвинял, даже обиняками намекал на уверенность в его невиновности. Только несколько раз подчеркнул необходимость оправдаться перед другими школьниками: мол, расплата за уличение в прошлой краже тебя настигла, но еще не поздно положить конец всяческим подозрениям со стороны товарищей.

Андросов слушал Старгородцева молча и набычившись, пару раз бросив исподлобья быстрый взгляд на стоящую рядом Людочку. Во все время проникновенной речи своего мучителя преступник не издал ни звука, а когда Сергей поднялся на ноги и предложил ему следовать за собой на растерзание к школьникам, безмолвно поплелся вслед. На середине пути подсудимый вдруг стремительно шмыгнул в попавшийся по дороге туалет. Старгородцев и Людочка переглянулись.

– Зайди за ним, посмотри, – обеспокоенно сказала учительница.

Сергей зашел вовремя. Андросов стоял с пресловутой игрушкой в руках и растерянно смотрел на своего победителя. Наверное, финт казался пацану удачной идеей, и надежда избавиться от улики реально им овладела. Наивная натура! Он искренне рассчитывал обмануть взрослых, пусть не слишком старых и опытных преследователей.

– Ты, все-таки? – укоризненно покачал головой Старгородцев.

Андросов протянул ему похищенную игрушку и жалобно посмотрел снизу вверх прямо в глаза, впервые за все время разбирательства. Учитель жизни взял предложенный ему предмет и спрятал в свернутую общую тетрадь, которую зачем-то все время держал в руках. Момент оказался удачным – целая ватага старшеклассников вошла в уборную по естественным надобностям, но ничего не успела рассмотреть. Старгородцев вышел в коридор и с торжествующим выражением лица направился к ожидавшей его Людочке. Украдкой развернув тетрадь, он продемонстрировал ей добычу и снова спрятал, словно волк, не желающий делиться ни с кем, кроме собственных волчат.

Вручая похищенное владелице, Сергей внушительно произнес:

– Только в школу больше не приноси. Я все-таки не Шерлок Холмс, в следующий раз могу и не найти.

– А у кого она была?

– Могу только сказать, что не у Андросова.

– А у кого?

– Какая разница? Главное – теперь она снова у тебя.

Несколько дней Старгородцев чувствовал себя благородным победителем и ходил с утра до вечера в благодушном настроении. Он еще помнил мать Андросова – тихую совхозницу в джинсах и синей болоньевой куртке, приходившей в школу общаться с детским психологом в связи с прошлыми подвигами ее отпрыска. Она сидела в учительской с несчастным видом и покорно слушала советы о необходимости время от времени доверять ребенку деньги для покупки хлеба и других повседневных мелочей, поскольку у того есть возрастная потребность к самостоятельности и возможности распоряжаться хоть чем-нибудь в его детской жизни. Очередной подвиг мог просто похоронить пацана со всеми его формирующимися комплексами, и Старгородцев внутренне гордился своей непричастностью к крушению чужой судьбы.

Наступил новый, девяносто первый год. Пришла весна, в учительской по распоряжению директора создавались списки в связи с обменом крупных купюр. Те, кому требовалось обменять больше дозволенной суммы, записывали лишние деньги за теми, кто обменивал своих денег меньше допустимого максимума. Деньги коллективно сдавались для обмена, а по совершении оного по означенным спискам возвращались реальным собственникам. Граждане в очередной раз самозабвенно играли с государством, вновь проявившим неуместное рвение таинственного свойства.

В ту весну по деревне прошел слух: отец Андросова исчез. Миновала пара недель, и арестовали хахаля матери малолетнего преступника. Говорили, он лично показал следователю место, где утопил тело. Деревня вынесла свой приговор разом и бесповоротно: без неверной жены дело не обошлось.

Кроме Андросова, в школе училась еще его младшая сестра, первоклассница. Прежде Старгородцев ничего о ней не слышал и только теперь из разговоров в учительской проник в дополнительные подробности чужой семейной жизни. Тему чьей-либо виновности в убийстве педагогический коллектив не обсуждал, благо других забот хватало. Просто периодически заходил разговор о детях, стоявших теперь особняком, поскольку остальные школьники слушали дома разговоры родителей и делали из них собственные выводы. И никто в целой деревне, включая и школу, не знал о случившемся всей правды.

Андросов-старший работал в совхозе трактористом, жену и детей не обижал, пил не больше других, в передовики производства выбиться не пробовал, но халтурку не упускал и в черном теле, по деревенским меркам, семью не держал. Соперник у него завелся неожиданно. Никто не ждал от молчаливой покорной супруги обыкновенного советского тракториста неуравновешенных поисков счастья на стороне. Тем более, соперник у законного мужа подобрался странный: ни кожи, ни рожи, неразговорчивый скотник, больше привыкший к общению со свиноматками, чем с женщинами, мимо которых обычно спешил пройти с опущенной головой, словно боясь сглаза.

Знакомые всю жизнь, с самого детства, похитители чувств вдруг начали встречаться ночами на берегу водохранилища, в прибрежном кустарнике. Они сидели рядом друг с другом, невидимые, и часами разговаривали о самых обыкновенных вещах. Вспоминали собственную жизнь, детские общие переживания и приключения, обсуждали, где можно достать крупу сверх положенной по карточкам нормы или стиральный порошок. Охальница жаловалась кавалеру на беспутного Андросова-младшего, а порой могла и похвалить мужа за внезапный прибыток в доме. Когда разволновавшийся соучастник за разговором наваливался на тихую собеседницу ради удовлетворения похоти в близлежащем полусгнившем сарае, она принимала его с пониманием и смотрела в дощатый потолок с отрешением женщины, многое повидавшей и мало чувствовавшей в своей жизни. В такие минуты ей казалось, будто мужа у нее нет и никогда не было, а есть какой-то неопределенный, эфемерный мужчина, требующий ее время от времени, то дома, то на берегу водохранилища, но одинаково сластолюбивый и бесцеремонный в любой ситуации, уверенный в своих правах и в ее слабости. Она и детей своих стала считать произведением этого туманного самца, приходящего к ней в разных обличьях, требующего ее внимания и забот, не всегда отвечающего на ее вопросы. А она все ждала и ждала, повинуясь неслышному зову, когда случится чудо, и жизнь повернется к ней лицом.

Пришла зима, нарушители божеских законов стали встречаться реже, потом пропал муж. Жена поначалу не подумала ничего плохого о случившемся: куда-то заехал, где-то остался ночевать, хотя никто из его приятелей ничего подобного о его планах не слыхивал. День проходил за днем, женщина стала холодеть внутри, словно заранее начала умирать. Во все время с момента исчезновения благоверного она своего сопричастника не встречала, с ним не разговаривала и даже о нем не думала. Затем в дверь постучала милиция, начались расспросы и допросы, соседки смотрели на нее только затем, чтобы выразить взглядом, словами и плевками неподдельное возмущение, а она все не осознавала происходящего.

Окоченевший труп из свежей проруби доставали в отсутствие вдовы, на снегу тот быстро оледенел и черное его лицо с открытым ртом не выражало ни мыслей, ни чувств. Позднее ей показали труп, она с трудом узнала его, но в глубине души еще не верила, что жизнь бросила ее в пропасть.

Старгородцев жил по-прежнему, страдая от неумения справиться с детьми во время уроков, мечтая поскорее вырваться из школьных застенков и в отчаянии пытаясь приблизиться к неприступной Людочке. Та, в свою очередь, проходила мимо него и тихо улыбалась, пробуждая пустые надежды. Директор руководил, учителя учили, дети учились, брат и сестра Андросовы ходили по школе прокаженными. Их мать то и дело уезжала по многочисленным возникающим вдруг делам, то в Москву, то в район, то к родне, иногда с ночевкой, но детей никто из соседок у нее под опеку не принимал. После уроков они уходили домой к Серафиме Сергеевне и живали там пару раз все выходные напролет, а почти каждый день – до позднего вечера. Молчаливая мать заходила за ними, коротко благодарила учительницу и уводила за собой выводок, словно ставшая вдруг осторожной и послушной жена Лота, не оглядываясь в поисках обратного пути.

Когда школьники окончательно убедились в беспомощности Старгородцева, они стали устраивать свистопляску не только на его уроках, но и при случайных встречах на улице, в неурочное время. Кричали ему вдогонку залихватские и бесцеремонные словечки, а Андросов-младший трусил где-нибудь сзади и сбоку от всей ватаги, бросал на нее ищущие взгляды и писклявым голоском вторил хулиганским выкрикам, ни разу не придумав своего собственного оскорбления.

***

– Ты вроде не учительствовал никогда? – удивился Воронцов.

– Не учительствовал, – подтвердил Концерн. – И не говорил, что расскажу историю о себе. Я обещал только шекспировские страсти и, по-моему, сдержал слово.

– Ты нарушил правила нашей вечеринки, – веско заявила Вера. – Я долго ждала роковых взаимоотношений между Старгородцевым и Людочкой, но так и не дождалась.

– А чем хуже родители Андросова и третий лишний? Даже труп есть, все, как положено.

– Так жена действительно состояла в сговоре с убийцей? – поинтересовалась жена Концерна.

– А ты вынашиваешь какие-то планы на мой счет? – бесцеремонно ответил ей муж.

– Если ты меня боишься, зачем рассказываешь такие соблазнительные истории?

– Наоборот, он на всякий случай попытался тебя напугать, – высказал Воронцов свое мнение, по обыкновению неразумное. – Видишь, какая несчастная осталась вдова и дети.

– Иронизируйте, сколько угодно, но факт остается фактом: убив мужа, жена остается одна. Даже если при ней оказывается хахаль, и она не стесняется его демонстрировать соседкам. – Концерн всегда отличался категоричностью суждений и с большим удовольствием проявлял свою харизматическую бесцеремонность при каждом удобном и неудобном случае. – Супружество – дело безвозвратное, как омут. Как бы ты мужа ни ненавидела, он все равно не такой же мужик, как все остальные, а особенный. У него клеймо на лбу: «Мой». А приходящий и уходящий сексуальный партнер, при самых пылающих взаимных чувствах, всего лишь случайность. Зачастую – нелепая.

– Другими словами, ты считаешь себя незаменимым? – уточнила жена Концерна.

– Разумеется. Где ты найдешь другого отца своих детей? Даже если я умру, я навсегда останусь им.

– Типун тебе на язык! – Жена нежно чмокнула Концерна в щеку. – Поживи еще.

– Хорошо, – вмешалась Вера. – Я внесу оживление в ваш реалистический мир и расскажу легенду. Хотите?

19

Монахиня Евпраксия жила в лесу всю свою жизнь. По крайней мере, так полагали немногочисленные обитатели этих глухих мест, самые старые из которых не помнили времен, когда бы она не обреталась тихо и незаметно в своей ветхой хижине. Она никогда не посещала церковных служб в окрестных селах – да и мудрено было бы посетить. До ближайшего храма от неприметного лесного скита даже молодой и здоровый путник добирался бы с раннего утра до позднего вечера, а престарелой отшельнице такого пути и вовсе не одолеть. Летними днями она собирала в лесу ягоды и коренья, известные только ей целебные травы и прочие дары, не принадлежащие никому, но несущие радость исцеления страждущим при условии их правильного приготовления и сохранения.

Никто не считал Евпраксию колдуньей, никто ее не боялся, никто не ждал от нее сглаза или порчи. Редкие счастливчики удостоились счастья совместной с ней молитвы, на рассвете или на закате, у могучего кедра по соседству с избушкой. Из-за этих лесных молений Евпраксию когда-то заподозрили в язычестве, тем паче, что у нее никто не видел ни икон, ни распятия. Нашлись даже доброхоты, обратившиеся за содействием в епархиальное управление, но получили там нежданный ответ: никакой монахини Евпраксии-отшельницы не знаем, а иконы и распятия для верующих не обязательны. Если по бедности кто не может себе позволить ни того, ни другого, дозволяется творить молитвы и так, хотя бы и в чистом поле. Другое дело – святые таинства. Исповедоваться и причащаться следует непрестанно, и никакая самодеятельность здесь непозволительна – помимо церкви общение с Всевышним невозможно.