В тени охотника 1. Перекрестье дорог

Автор выражает благодарность Евгении Шпилевой,

и Елене Семиколенных за героическую стойкость

при создании романа и вычитке,

всестороннюю поддержку и бесценные консультации.

Пролог

Говорят, в мире почти не осталось чудовищ. Те, кто осмелились когда-то проникнуть к людям с изнанки тени, были изгнаны почти три сотни лет назад обратно в бесконечный мрак великим волшебником из рода людей. Шло время, и подвиг Кармайкла Огненного обрастал новыми подробностями, превращаясь из истории в легенду. Старые сказки о падении Сумерек еще хранили в себе намеки на то, что в том последнем, решающем бою волшебник сражался не один, что помогали ему ши-дани из Алгорского Холма и штормовой ветер с далекого океана, но нынешние менестрели пели совсем другую песню. О том, что лишь вера волшебника в собственные силы, величайшее упорство в достижении цели и огромная удача помогли ему одолеть сумеречную королеву, прогнать чудовищ во мрак и навеки закрыть им обратную дорогу. Вот только сил на то, чтобы сохранить собственную жизнь, Кармайклу Огненному не хватило. Остался он на том выжженном поле, и приняла его земля людей, как великого героя. Приняла без остатка, а в качестве надгробия вырастила плакучую иву с тонкими серебристыми листьями, что на ветру звенят, будто колокольцы…

Люди говорят, что не осталось чудовищ…

И ошибаются. Горько, жестоко, наивно ошибаются.

Потому что Кармайкл Огненный лишь закрыл дверь, но не изгнал сумеречных тварей, что бы ни говорили глашатаи волшебного ордена и сами волшебники, вознесшие Кармайкла на пьедестал великого героя. Иначе откуда в лесах Вортигерна появляются доселе невиданные существа, великаны в красных, вымоченных в людской крови колпаках, кровь на которых не высыхает благодаря колдовству, и прекраснейшие на вид создания с черной, как изнанка тени, душой, чьи жестокие забавы стали основой для новых суеверий? Уже не прежние сумеречные твари, выскальзывающие из тьмы, с изнанки тени с помощью заклинателя. Другие. Смешавшие свою кровь, свою магию с магией и кровью людей. Прижившиеся. Размножившиеся. Ставшие новым видом, с существованием которых поневоле пришлось мириться.

И не удержать было их расселение, расползались они, как горящие искры, как языки пламени от плохо затушенного костра по сухостою, охватывали одну область за другой, как лесной пожар. Не приближались они только к Алгорским Холмам, и эти древние вместилища иных волшебных созданий стали своего рода крепостью, у которой находили прибежище и люди, и звери.

Те, кто посмелее, поднимались на вершину одного из Холмов, жгли костры, искали ответы на вопросы. Некоторым удавалось увидеть истинных детей природы, увидеть ши-дани – и вернуться к людям с новым знанием, которое стало единственным средством борьбы против новой напасти. Слабости-то у сумеречных созданий, несмотря ни на что, остались прежними – огонь, магия и холодное железо. А еще соль, полынь и солнечный свет. Ярко горящий очаг, соль, рассыпанная у порога, да подкова из холодного железа над дверным косяком неплохо защищали дом от незваных гостей, приходящих с заходом солнца, а уж если пришли эти самые гости, да не желали уходить, на помощь человеку приходил добрый меч, ладанка с полынью да великая удача. Потому что без удачи в этом деле никуда, и если против мелких злобных карликов, что воровали детей из колыбели, еще можно было найти управу, то что сделаешь с великаном, который ломится в дом, пробивая крепкую бревенчатую стену, как гнилой плетень?

Люди утверждают, что чудовищ – настоящих, невиданных, опасных – уже не осталось. Сумеречные твари, существа с изнанки тени, не живые и не мертвые, почти исчезли, оставив после себя только легенды и страшилки. Впрочем, кое-кого они после себя оставили. Своих потомков, которым люди дали новое имя – «фэйри»…

Давно не появлялись живые стихии – фаэриэ. Они разбрелись по высоким заснеженным горам, прижились над необъятными океанскими просторами, ушли глубоко под землю. Ши-дани остались лишь в Алгорских Холмах, только там они до сих пор появлялись открыто перед людьми. Только у подножия четырех холмов можно было еще увидеть величественную осеннюю королеву в короне из золотой листвы и рубиновых ягод боярышника, зимнего царя в виде огромной гривастой рыси, хоровод крохотных крылатых весенниц или деву, в душный летний полдень прячущую оленьи ноги под длинной зеленой юбкой.

А фэйри… Они теперь были повсюду.

Так кто же сказал первым, что чудовищ больше не осталось?

Один бородатый менестрель, не расстающийся с дорожной палкой и раз сто латаной-перелатаной сумкой, утверждал, что слух этот первыми пустили сами фэйри.

Ведь куда как легче обмануть и загнать в качестве добычи неподготовленного путника, чем нарваться на смертоносное холодное железо, спрятанное поближе к телу. Тихо проникать в обычный дом, а не пробиваться с боем в защищенную железом, огнем и солью маленькую крепость…

К сожалению людей, далеко не каждый дом был защищен должным образом. Кто-то не желал верить рассказам, что приносили путники, проходившие мимо Алгорских Холмов, кому-то проще было доверять словам волшебников из Вортигерна, а кто-то просто устал опасаться каждой тени, каждого слишком красивого лица, каждого шороха в ночной тьме – и последних было подавляющее большинство. Люди устали бояться темноты – и слишком многие поплатились за эту усталость, за это нежелание возвращаться к тем временам, когда приходилось опасаться каждой густой тени, каждого перекрестья дорог глухой ночью…

И вновь поползли истории о тех, кто пропал без вести. О тех, кто вышел ночью во двор до соседнего дома и не дошел даже до околицы, о детях, чьи кроватки поутру находили опустевшими, о женщинах, которых видели садившимися в повозку на городской ярмарке – и кто пропадал вместе с повозкой и возницей, даже не доехав до ворот…

Тогда люди вспомнили, почему боялись темноты. А вспомнив, взялись за холодное железо, огонь и соль.

И магию, что позволяла призвать на службу волшебных созданий, в том числе и самих фэйри. Они странные, не добрые и не злые, по крайней мере, они сами так о себе думают. На самом деле они просто не различают добра и зла, и в этом они невинны, как и многие волшебные существа. Молодой еще народ, что с него взять. Сколько времени прошло с тех пор, как о них стало известно? Сто лет? Нет, пожалуй, чуть побольше, но для волшебных созданий и тысяча людских лет – срок не слишком большой. Что тогда полторы сотни лет для нового народа, да еще и уходящего корнями куда-то в Сумерки, на изнанку тени? Ничто! Они как младенцы, едва научившиеся ходить и потому с жестоким и чистым любопытством познающие окружающий мир. Им некуда возвращаться, ведь путь к предкам запечатан столь крепко хладным железом и колдовством, что бейся – не бейся, а преграду не одолеть. Этому молодому народцу еще многому предстоит научиться и, быть может, у них это получится, и из жестоких в своей невинности младенцев они станут вначале разумными детьми, а потом и добрыми соседями. Или же злыми – тут уж все зависит от того, как поведут себя люди и чему они сумеют научить фэйри, которые впитывают сейчас знания, как песок воду. Фэйри наблюдают, следят за людьми, но нечасто показываются им на глаза, вот потому далеко на юге об этом новом волшебном народе, неожиданно появившемся в людских землях, даже и не знают. А их все больше и больше, они приходят в людские города и селения в человеческом облике, слушают людские разговоры, запоминают, и иногда в силу своего неутолимого любопытства соблазняют кого-нибудь из смертных, начинают жить с ним или с ней. Нечасто, но в таких союзах рождаются дети – и тогда фэйри уходят, унося с собой драгоценное дитя, обладающее не только колдовской силой молодого народца, но еще и по праву рождения наследующего жизнь в человеческих землях. Такие дети для фэйри – все равно что якоря, позволяют закрепиться на клочке земли, стать из гостей хозяевами небольшой поляны в лесу, пещеры в холмах или речной поймы.

Многие, если не все волшебные народы, начинали так свою жизнь среди людей.

Взять хотя бы тех же ши-дани – в стародавние времена они были столь же невинны в своем невежестве, как и нынешний молодой народец, тоже любили жестокие шутки. А о чем думали? Да кто же их разберет-то, милсдарь с тугим кошельком? И сейчас-то, когда Старший Народ познал добро и зло, начал понимать разницу между смертностью и бессмертием, мало кто поймет, о чем эти ши-дани думают. Хотя есть одна старая легенда о том, как ши-дани учились пониманию.

Печальная и поучительная легенда о том, как пришла в один из четырех Холмов, что на севере стоят, человеческая дева – вещунья, провидица, а может, просто благословленная дурочка – она перешла через белый костяной мост через кровавую реку, что отделяет мир людей от мира-под-Холмом, который в стародавние времена носил имя Тир-нам-Бео. А оказавшись на той стороне, встретилась она с великим королем, который вначале обрадовался той странной гостье, как ребенок – новой игрушке, а потом, наигравшись, прогнал ее, постаревшую и утратившую былую красоту. Вот только до костяного моста гостья, так и не ставшая слугой, не дошла – обратилась в дерево с золоченой, что церковная утварь, корой и с алой, как пролитая кровь, листвой…

Говорят, это дерево и стало для ши-дани Древом Познания, и Старший Народ понял разницу между добром и злом. А для тех, кто не постиг эту разницу, кто в силу молодости, глупости или беспечности не желал прикасаться к Познанию, были созданы колдовские запреты – гейсы. Слышу, как юный ученик библиотекаря шепчет своей подружке, что это Условия колдовства. Ошибаетесь, юноша, видать, не прочитали еще нужную книгу-то. Гейсы – это не Условия колдовства, это ограничения не на силу, а на волю. На право избирать свой путь. Гейсы могут показаться глупыми, странными, смешными – но только не для того, кому приходится их соблюдать. Ведь нарушишь хотя бы один из них – и судьба твоя сделает крутой поворот не к самой лучшей доле. И мало кто находит в себе силы вернуться на прежнюю Дорогу – будь то ши-дани или человек. Хотя было одно исключение, но о нем не стоит говорить, когда за окном столь яростная осенняя буря, еще накличешь беду. Да и ночь непростая, потому я и травлю тут байки вместо того, чтобы отправиться на боковую.

Фэйри? А что фэйри? «Молодому народу» гейсов еще не придумано, а если придумано – то нам, простым смертным, об этом еще нескоро станет известно…

Глава 1

Лето в этом году выдалось сумрачное, унылое, рассыпающееся проливными дождями, столь частыми, что четверть посевов выгнила на корню, а уцелевшие злаки печально наклоняли стебельки к пропитанной влагой почве. Казалось, будто бы природа что-то напутала, и из приветливой, ласковой и многообещающей весны шагнула сразу в сырую, пасмурную осень. Солнечные дни в июне были столь же редкими гостями, как и майские заморозки, а когда подобрался июль, дождей стало только больше. Люди опасались голода и суровой зимы, молились о солнечных днях и обращали взгляд вдаль, к югу, где располагались легендарные Алгорские Холмы. Если верить старым сказкам, то именно там до сих пор живут существа, способные влиять на погоду и урожай, на холод зимой и иссушающий зной летом. Оттуда же, если верить преданию, раз в год, в ночь Самайна выходит в мир пугающее, неудержимое войско, свита, состоящая из мертвецов, сумеречных тварей и волшебных существ – Дикая Охота. И туда же она возвращается перед рассветом, пропадая без следа в черной прорехе на бесплодном склоне Западного Холма.

Впрочем, чем ближе был Лугнасад, праздник Первого Урожая, тем реже шли дожди, чаще выглядывало солнце, проливая на влажную, превратившуюся в жидкую грязь землю благодатный зной. Здесь, в Дол Реарте, крае, граничащем с Алгорскими Холмами, в землях, пронизанных легендами о духах природы, живых стихиях и пугающих порождениях Сумерек, праздник Первого Урожая был едва ли не одним из самых главных. Этот день и грядущая за ним ночь весьма точно предсказывали, каким будет весь следующий год. По полету птиц знающие люди толковали, скорой ли будет осень, по плодам рябины – снежной ли зима. Да и не перечесть их, примет этих, верных и надуманных, связанных с Лугнасадом, вот только почему-то чаще всего они сбывались, да так точно, что даже волшебники из Вортигерна иной раз плевались от досады, когда крестьянские суеверия и прочие летние гадания предсказывали суровую зиму куда точнее звездных карт и магии.

Я лениво перевернулась со спины на бок, сорвала какую-то травинку и задумчиво сунула в рот горьковатый упругий стебелек. Потянулась, убрала со лба кучерявую темную прядку. Зажмурилась, представляя себя змеей, греющейся на камне под солнечными лучами.

Я не просто любила – обожала жаркое лето, которое наполняло меня силой, как наполняет созревающие фрукты сладким соком. Впрочем, как и любая дневная чародейка, чьим Условием колдовства стало солнце. От рассвета и до заката жила колдовская сила в таких, как я. Магия постепенно нарастает в нас с утра и до полудня, и так же плавно убывает к вечеру, полностью пропадая с последним золотым лучом на западе. В Одинокой Башне на северной границе Дол Реарта, куда свозили детей с хоть как-то проявившимися способностями к магии, послушникам рассказывали, что, возможно, магия таится в каждом человеке. Что почти каждый человек способен творить волшебство, в каждом таится зерно этой чудесной силы – но далеко не каждый может определить свои Условия колдовства. Кому-то везет, и их силы, завязанные на такие простые Условия, как время суток, проявляются уже в подростковом возрасте и становятся очевидны, а кто-то носит в себе магию, даже не подозревая об этом, до конца жизни. Или же использует – но так тихо и незаметно даже для себя, что проявление магии может счесть за неожиданно случившееся чудо или же огромную удачу.

Кое-кто в Одинокой Башне считал, что магический дар роднит людей и волшебных существ, таких как алгорские ши-дани или фаэриэ, но мало кто из более опытных воспитателей принимал это мнение всерьез. Ведь первое, чему учат юных, только-только прибывших в Башню послушников – это осознанию, что у каждого из них с рождения есть свой «потолок силы», преодолеть который без особой помощи не удастся. И всю свою жизнь маг стремится не к увеличению этого «потолка», а к умению экономно расходовать силы, поиску наиболее подходящих заклинаний и изобретению своих собственных «частушек и напевов», которые облегчат концентрацию и позволят тщательнее сплести колдовской узор.

Но люди не были бы людьми, если б не пытались отыскать более легкий и быстрый способ для увеличения могущества.

И совершенно не удивительно, что способ был найден, и даже не один, начиная с амулетов, которые впитывали в себя «лишнюю» силу в моменты, когда Условия колдовства были выполнены, и отдавали ее владельцу в любое время, когда бы ни возникла нужда, и завершая магическими союзами. А уж союзы заключались самые разные – вначале люди искали свою «половинку», того, кто увеличивал их собственную силу или был способен колдовать в моменты бессилия. Потом пошли дальше, и начали искать тех, у кого можно было зачерпнуть сил, эдакие живые амулеты.

Сейчас в Одинокой Башне шептались, что особо мудрые, талантливые, знающие, а то и просто отчаянные начали заключать особые союзы с фэйри, но в таких «связках» не было уже ни доверия, ни теплоты – только расчетливые, холодные отношения хозяина и слуги. Если магу везло или же он был достаточно умен и опытен – получал верного служителя на долгий срок, а то и до конца дней своих, служителя, который делился силой, оберегал в моменты, когда Условия колдовства не действовали, был щитом и мечом для волшебника. Если же человек, рискнувший привязать к себе фэйри, оказывался не столь хорош, как думал, то его ждала не слишком приятная участь игрушки, которая могла быстро наскучить и быть сломанной и выброшенной, или же ненавистного врага, над которым издевались долго, тщательно, с особым извращенным вкусом и фантазией. В последнем случае неудачник жил долго, очень и очень долго, вот только денно и нощно просил о смерти у всех подряд – у бога, духов природы, провидения… да кого угодно, лишь бы получить избавление. А оно, к сожалению, приходило нескоро.

Я лениво перекатила в раскрытой ладони янтарный шарик с маленькой трещинкой сбоку, внутри которого навеки застыло крохотное семечко, чувствуя, как окаменевшая красноватая смола нагревается от тепла моего тела и начинает едва ощутимо пульсировать. Будто бы крохотное живое сердечко, которое впитывало мою магию, поддерживаемую жарким солнцем, превращаясь в амулет, который сможет согреть меня холодной зимней ночью, даст возможность сплести полноценное заклинание даже в сумерках и, быть может, это спасет мне жизнь.

Ведь все самые страшные, самые непонятные твари выбираются именно по ночам. Поэтому в каждый солнечный день я старалась выкроить время – и напитать своей силой очередной амулет, превращая каменную, железную или деревянную бусину во вместилище колдовской силы, энергии солнечного дня, которой я могла бы воспользоваться даже глубокой ночью.

Я вздохнула и вновь перевернулась на спину, зажмурившись и чувствуя, как солнечные лучи обливают лицо и шею приятным жаром. Дотронулась до длинного ожерелья из сотни с небольшим бусинок, каждая из которых отзывалась приятным, покалывающим теплом на мое прикосновение. Лишь этой зимой я, наконец, научилась самостоятельно переливать излишки силы в камешки, металл и дерево, превращать невзрачные с виду безделушки в амулеты, и с тех пор вот собираю это ожерелье, нанизываю на крепкую нить колдовскую силу. День за днем, бусина за бусиной…

– Арайя! Где ты?

Я узнала высокий, звонкий голос одной весьма необычной особы, что жила вместе с людьми в Одинокой Башне, и села, крепко зажимая в кулаке янтарный окатыш и вглядываясь вдаль.

По тропинке вдоль кромки луга шла высокая златовласая женщина в ярко-зеленом платье с обтрепанным подолом, тонкая, гибкая, с округлыми бедрами – она двигалась грациозно, будто бы пританцовывая, волосы блестели на солнце золотой проволокой, свитой на кончиках в крупные кольца, а на узорчатом поясе благозвучно перезванивались друг с другом крохотные бубенчики. Почему она решила остаться в Одинокой Башне, среди людей, никто не знал, а может, и не желал знать – просто, как сказывали преподаватели, один жарким июльским днем в дверь Башни постучалась женщина, назвавшаяся именем Айви, что на старом языке означало «плющ», и попросила пристанища. Ей не отказали, и с тех пор Одинокая Башня благословлена летом и грядущей за ним осенью. В окрестностях стали мягче зимы и благодатнее лета, в лесу появилось больше зверья и птицы, а в единственной небольшой реке Ленивке, у излучины которой и построена обитель человеческих волшебников, невесть откуда возникла и прижилась некрупная, но очень вкусная форель.

И все потому, что Айви была не человеком, а летней ши-дани, существом из далеких волшебных Холмов.

– Я здесь! – пришлось встать и замахать руками, чтобы Айви меня заметила. Может, она и ши-дани, но почему-то на редкость рассеянная и невнимательная, особенно когда пребывает в человеческом облике.

– Право слово, я тебя обыскалась, – женщина в зеленом платье подошла ближе, легко рассекая высокие травяные волны, которые бесшумно смыкались за ней, не оставляя тропинки из примятых стебельков. – Опять отлыниваешь от обязанностей, да? Ты обещала помочь с пшеничным полем – пусть дожди прекратились, но зерно созревает слишком медленно, часть колосьев могут и вовсе пустыми оказаться.

– Всего на полчасика, – вздохнула я, отводя взгляд и стараясь выглядеть виноватой, но провести летницу было куда как сложнее, чем наставников Одинокой Башни. По крайней мере, по поджавшимся губам стало понятно, что в этот раз с ши-дани лучше не спорить. Никак.

– Лугнасад скоро, – неожиданно тихо прошелестела Айви, дотрагиваясь кончиками пальцев до моего подбородка, наклоняясь и заглядывая мне в глаза. В ее чуть вытянутых, как у козы, зрачках плескалось легкое беспокойство, пальцы казались непривычно прохладными, будто после долгого купания. – Будь осторожна, дневная ведьма. В такую ночь многое может случиться. Не снимай свои бусы.

– Не сниму, – негромко пообещала я, глядя в странные, ярко-зеленые с желтой каемкой по краю радужки, глаза. Говорят, иногда летница пророчествует, и чем ближе к пику своей силы, тем точнее, но мало кому удавалось получить от нее предсказание, и уж тем более – серьезное предостережение. Вот и гадай теперь, повезло мне или нет. – Айви, ты придешь на праздник?

– Приду, – неприятно-холодные пальцы соскальзывают с моего подбородка и ши-дани выпрямляется, расправляя плечи и оказываясь выше меня едва ли не на голову. Я с трудом удержалась, чтобы не опустить взгляд и не убедится, что из-под зеленого подола с выцветшей, обтрепанной золотой вышивкой, и в самом деле выглядывают изящные оленьи копытца и ножки, покрытые мягкой золотистой шерстью. Не любит летница, когда замечают это ее «отличие», особенно когда она всеми силами старается его скрыть понадежней.

Я почему-то замечаю слишком часто.

– Идем, Арайя, – негромко произнесла летница, кладя ладонь мне на плечо и мягко уводя с цветущего луга.

Упругие, колкие травы легонько щекочут лодыжки, сминаются под босыми пятками, цепляются за ноги, совсем как живые, прохладные пальцы. Я не удержалась, сорвала мелкую, на диво душистую лекарственную ромашку и сунула пахучий цветочек на тонюсеньком длинном стебелечке в кудрявую гриву. Ох, и мороки мне с волосами – густые, чуть намокнут, так свиваются в такие буйные кудри, что ни один гребень не возьмет. Одно спасение – длина. Чем длиннее отрастают, тем меньше завиваются, можно и в косу собрать, хорошую такую, плотную. В девичье запястье толщиной. Тяжесть, конечно, та еще, зато если распустить, да еще и венок на голову надеть – на зависть сельским девицам будет. Цвет у них хороший – каштановый с золотинкой, хотя у сестры моей получше был, пшеничный, солнечный, а сами волосы чисто шелковые, так и струились меж зубьями гребешка…

Я споткнулась, заморгала, ощутив гулкую, неприятную пустоту под сердцем.

Нет у меня сестры. Давно уже нет, девятый год скоро, как ее не стало. Не похожи мы с ней были – она стройная, ладная, будто веточка, пальцы тоненькие, волосы золотые, как лучик, улыбка теплая и россыпь веснушек на изящном курносом носике. И я – в ту пору неуклюжая, крепко сбитая девчонка с кучеряшками, кое-как собранными в неряшливую косичку, перехваченную кожаным ремешком. Одно у нас на двоих было – глаза, синющие, как морская вода далеко-далеко от берега. А еще общий домик в рыбацком поселке на берегу огромного моря. И матушка – веселая, тоже синеглазая, рано состарившаяся женщина. Отца у нас не было – сестра вроде бы еще помнила его, а я уже не застала. Погиб он в море во время шторма, когда матушка на сносях была, на последнем месяце. И хоть родилась я безотцовщиной, несчастной и обиженной жизнью себя не чувствовала. Да и как тут чувствовать, если Ализа всегда старалась порадовать – то сказку про птичку и волосок на ходу сочинит, то поможет из старой, негодной рубашки и веревочек куклу смастерить, а то возьмет с собой на ночную ловлю крабов. Да и матушка, хоть и пропадала с утра до поздней ночи в маленькой таверне недалеко от рынка, где работала кухаркой, была доброй и ласковой, находя силы и на теплое слово, и на интересную историю каждый воскресный день.

Впрочем, это уже сейчас, оборачиваясь назад и вспоминая детство, я думаю, что это были наиболее безмятежные и счастливые годы моей жизни. Тогда я, конечно, считала иначе. Я успела наслушаться рассказов моряков, которые изредка приплывали на больших красивых лодках под белыми парусами, задерживались у пристани, чтобы пополнить запасы воды и пищи. Успела узнать, что существует другая жизнь, в которой есть место не только изнурительному труду, бескрайнему синему морю, скользкой рыбе и крикам нахальных чаек. Что далеко на севере живут и волшебники, и чудесные создания, и даже чудовища – в волшебников я сразу поверила, а вот в чудовищ как-то не очень. Зачем их было искать далеко на севере, если тут далеко заплывать не надо было, как из-под воды запросто мог появиться острый серый плавник небольшой прибрежной акулы. Сожрать-то целиком, может, и не сожрет, но вот раны острые треугольные зубы наносили действительно страшные.

Тогда я еще пребывала в блаженном неведении о том, какими на самом деле бывают чудовища. Но холодной, ветреной осенней ночью, когда море ревело, как смертельно раненый великан, с грохотом обрушивая волны на высокий скалистый берег, укрывавший нашу деревню от непогоды, я поняла, что самые настоящие чудовища скрываются не в пронзительно-синей толще соленых вод.

Они прячутся в густых тенях, в темноте…