В тени охотника 1. Перекрестье дорог

Если же заклинателя постигнет неудача и связь оборвется, не успев окрепнуть, если озвученное имя окажется неверным… На этот случай надо иметь в рукаве нож или кинжал – он подарит легкую смерть, в отличие от разъяренного ши-дани, который способен растянуть мучения неудачливого заклинателя, осмелившегося посягнуть на его свободу, на долгие-долгие годы…

Я читала, все глубже погружаясь в описание ритуала, подобное которому я действительно не раз и не два встречала в байках и легендах, но никогда не придавала ему значение. Как распознать, что наткнулся на истинное имя, которое звучит изнутри волшебного создания? Как понять, что гудящее в голове слово и есть нужное? Вопросы возникали один за другим, но тонкая книжица не давала на них ответа, только один-единственный совет – держать душу открытой. Истинное имя непременно отзовется, оно всегда отзывается – но распознать его сумеет далеко не каждый. Ши-дани будет стараться запутать, отвлечь, не дать сосредоточится на главном, искать у тебя в душе все то, что позволит ему сбить тебя с правильного направления, упустить суть происходящего. А это – верная смерть для заклинателя. Как и неверно озвученное истинное имя…

Неожиданный грохот заставил меня подскочить на лавке, смахнув со стола не только пару свитков, но и «путевые заметки», которые от удара о пол рассыпались на стопку разрозненных листочков и разлетелись в разные стороны. Я опасливо встала и осторожно выглянула из-за стеллажа с книгами, ежась от неожиданно холодного сквозняка.

– Всего лишь окно, – с явным облегчением вздохнула я, увидев распахнувшуюся оконную створку, которая едва заметно покачивалась на петлях. – И какой умник в такую погоду не закрыл его как следует?

Не переставая бормотать себе под нос, я обошла два ряда деревянных книжных шкафов, полировка на которых уже давно была исцарапана и истерта, подтащила к широкому подоконнику тяжелый табурет и, взобравшись на него, аккуратно закрыла оконную створку. С тихим щелчком вошел в пазы миниатюрный засов, я пару раз подергала за ручку, убедившись, что окно надежно заперто, и вернулась к своему столу в читальном зале.

И сразу же поняла, что помимо меня, в пустынной библиотеке, залитой ярким магическим светом, есть еще кто-то, и это осознание ледяным комом встало в горле, не давая вздохнуть полной грудью.

На полу по-прежнему лежали уроненные со стола свитки – один развернулся, демонстрируя поблекшую со временем гравюру с защитным знаком, который, будучи выбитым на пластинке из холодного железа, оберегал от фэйри, уголок второго виднелся под лавкой. У ножки стола все еще валялась кожаная обложка от дневника менестреля, но вот сами страницы, которые рассыпались по полу при падении, бесследно исчезли.

Я ощутила чье-то присутствие, резко обернулась, даже не успев толком испугаться – и столкнулась с холодным, немигающим взглядом Наперстянки. В тонкой с длинными пальцами руке фэйри были зажаты желтоватые исписанные листочки, которые вспыхнули зеленоватым пламенем и обратились в пепел раньше, чем я успела хоть что-то предпринять, чтобы спасти рукописи неизвестного менестреля.

– Не тем интересуешься, девочка, – Наперстянка перебрала пальцами, картинно стряхивая с них на пол библиотеки хлопья серого пепла. – Некоторые знания очень и очень опасны. Я бы сказала – недопустимо, смертельно опасны…

Она шагнула ко мне, наклонилась, растягивая красивые губы в жуткой ухмылке. Блеснули мелкие заостренные зубы, фэйри потянулась было ко мне – но неожиданно отшатнулась, выпрямилась, с отвращением и ненавистью на лице хватаясь за грудь.

– Зовет…

Мгновение я думала, что она сейчас обрушит что-нибудь мне на голову напоследок, но фэйри лишь прошипела что-то сквозь зубы, резко повернулась, так, что яркая юбка вихрем взвилась вокруг стройных длинных ножек, обутых в красные туфельки, и торопливо удалилась, нарочито громко стуча каблуками по деревянному полу. Так, будто вбивала по гвоздю в крышку чьего-то гроба.

Именно тогда, сидя на полу в библиотеке и глядя на пепел сожженной книги, я и подумала, что лучше вложу все, что у меня есть, в одну-единственную попытку обрести защитника, чем привяжу к себе волшебное существо, дрожащее от ненависти и отвращения к своему «хозяину».

***

Вопреки всем гаданиям, «бабье лето» в Дол Реарте затянулось неожиданно надолго – золотой, наполненный летним теплом, сентябрь пролетел быстро, как на крыльях, а пришедший следом октябрь всего неделю поплакал дождями прежде, чем расцвести ясными прохладными днями. И хоть ночью от реки разливался ледяной густой туман, а поутру пожухлая желтая трава оказывалась покрытой белым налетом инея, днем приближение зимы не ощущалось.

Но Самайн не отменит ни непривычно теплая погода, ни ясные солнечные дни, и я почему-то ощущала это особенно остро. Что-то неумолимо тянуло меня прочь от надежных каменных стен Одинокой Башни, таких надежных и крепких, опутанной частой сетью защитных и отвращающих нечисть заклинаний, прочь от холодного Дол Реарта, от привычных мест и снежных вершин Цзиррея.

На юг, к перекрестку торгового тракта, и дальше за горизонт.

Вначале это чувство было слабым, едва-едва царапающим меня изнутри – так мешает комариный укус, который неудержимо тянет расчесывать едва ли не до крови, но ты с помощью усилий воли и примочек стараешься это желание попросту перетерпеть. Но чем ближе был Самайн, тем оно становилось все сильнее и сильнее. Не раз и не два я просыпалась среди ночи и тихонько, стараясь не разбудить соседку по комнате, прокрадывалась к окну и смотрела в темно-синее, почти черное небо, по которому медленно плыла от ночи к ночи растущая луна, и лишь вдоволь наглядевшись, ложилась обратно в уже остывшую кровать…

Но в одну ясную холодную ночь я так и не смогла заснуть. Долго вертелась без сна, а затем встала и, набросив поверх сорочки теплый, застиранный до нежной мягкости суконный кафтан, бесшумно выскользнула из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Бродить по мрачным каменным коридорам я не решилась – несмотря на уверенность, что никто и ничто чуждое, иное, нечеловеческое не сумеет пробраться внутрь Башни без особого приглашения, меня пугала каждая излишне глубокая тень, залегающая в углу или под потолком. Мне чудилось, будто из бездонной черноты за мной что-то наблюдает – пристально, внимательно, провожая взглядом от тени к тени, и я нередко едва удерживалась, чтобы не пересекать галереи Башни бегом, поменьше глядя по сторонам, и уж точно не оборачиваясь через плечо.

Я спустилась вниз, к общему залу, откуда мне послышались чьи-то голоса. Бессонница среди вечно занятых, вечно что-то изобретавших волшебников Одинокой Башни была не редкостью, и довольно часто возвращавшиеся с ночного сбора трав ученики натыкались на кого-нибудь из старшего поколения, увлеченно занятого составлением какого-нибудь рецепта, а то и попыткой его апробировать.

Но сегодня голоса были другими, необычными. Один журчал, переливался тихим смехом, перескакивая с одного звука на другой с небольшой, едва слышной заминкой, будто бы огибая излишне твердые согласные и нарочито перекатывая на языке гласные звуки. Второй звучал отрывисто, твердо и рокочуще – так гудит гора перед камнепадом, дрожат, сдвигаясь, огромные пласты земли прежде, чем устремиться вниз по склону неуправляемой, беспощадной и неудержимой каменной рекой, сметающей все на своем пути.

Я тихонько прокралась к входу в общий зал и заглянула в щелочку, оставшуюся между косяком и неплотно прикрытой дверью. Журчащий, подобно летнему ручейку, голос принадлежал Айви, которая сидела на табурете у камина, подобрав длинный подол зеленого платья и совершенно не стесняясь своих оленьих ног с изящными золотистыми копытцами, а второй, мужской – человеку, закутанному в плащ с капюшоном. Айви о чем-то спрашивала, но я, как ни старалась, не могла разобрать ни слова, а гость ей отвечал – гулко, взвешенно, короткими рублеными фразами. Так камни падают в глубокий колодец – тяжело, отвесно, с единственным всплеском.

Неожиданно Айви замолчала – и повернулась к дверям, уставившись светящимися, как у кошки, глазами, прямиком в щель, на меня. Качнулась, будто падая с табурета и ускользая из поля моего зрения – и меньше, чем через мгновение, оказываясь вплотную к двери, резко дергая ее на себя. Я взвизгнула, чувствуя, как сердце камнем падает куда-то вниз – и от испуга, и от неожиданности, вваливаясь в зал и падая на каменный пол, ссадив себе неловко выставленные ладони и обе коленки.

– Арайя! – голос летницы уже не журчал, подобно ручейку. Он шумел, как переполненная ливнями река, вышедшая из берегов и стремительно несущая волны с высоких гор в долину. – Что ты здесь делаешь?!

– Мне не спалось, и я…

– Оставь ее, – человек, сидевший за столом, поднялся и откинул капюшон. На бородатом лице расцвела знакомая улыбка. – Не видишь – девочку зовет Дорога. Потому и не спится ей даже в волчий час.

Дядька Раферти усмехнулся, проводя широкой ладонью по встрепанной гриве волос, и неожиданно подмигнул мне.

– А я здесь как раз вовремя, чтобы проводить ее. – Улыбка бродяги стала чуть шире. – Заодно напомнить несколько уроков, которые она, похоже, позабыла с того времени, как переступила порог этой башни и стала учиться колдовству. Арайя, ты знаешь, почему эта… леди смогла очутиться рядом с тобой так быстро?

– Потому что… – я села на каменном полу, излишне пристально глядя на свои ладони, покрасневшие, пульсирующие быстро затихающей болью. Что-то вертелось на языке, что-то позабытое, случившееся давным-давно…

…Под жарким южным солнцем дорога высохла, превратившись в запыленную бледно-желтую ленту, убегающую куда-то вдаль. Я с трудом шла по этой раскаленной ленте, от которой поднималось удушливое сухое марево, шаркая ногами и поднимая облачка мелкой пыли, оседавшей на ногах. Я устала, мне хотелось пить, истрепанная рубашка противно липла к мокрой от пота спине, затылок гудел. Если бы не сильная, жесткая, будто дерево, рука дядьки Раферти, за которую мне приходилось цепляться с упорством кустов, лепящихся к голым скалам над морем, я давно бы упала.

Я споткнулась, и тотчас доселе неподвижная рука взрослого извернулась, ловя меня подмышку и не давая клюнуть носом в пыльную дорогу. Прохладная ладонь осторожно легла мне на макушку, пощупала лоб.

– Эге, малая, да ты перегрелась. Чего молчала-то, могли бы в теньке передохнуть?

– А вдруг… ты меня б оставил? – тихо выдохнула я, разглядывая мелкие камушки на дороге. – Я не хочу… быть обузой.

Бородач только вздохнул, покачивая головой, ухватил меня поперек живота, как в деревне у нас брали козлят, чтобы те не упирались почем зря, водрузил на плечо и размеренной быстрой походкой направился к ближайшим деревьям. Высушенные жарой, с наполовину облетевшей, ломкой листвой, они давали хоть какую-то тень. Раферти сгрузил меня у узловатых корней, выступающей из твердой, будто камень, земли, сунул в руки откупоренную флягу и уселся рядом. Подождал, пока я вдоволь наглотаюсь теплой воды, забрал флягу и внимательно посмотрел на меня сверху вниз.

– Запомни, малая. Если я дал тебе обещание, что провожу тебя по дороге до места, где тебе захочется начать новую жизнь, это означает, что я так и сделаю. Неужели ты думала, что давая это обещание, я не знал, что ты всего лишь маленькая девочка, которая и вполовину не так вынослива, как я, что дорога будет даваться тебе тяжело, и уставать ты будешь гораздо быстрее меня? Ты думаешь, я настолько глуп?

Я только помотала головой, отводя взгляд – прошло всего две недели, как ко мне вернулся голос, и я еще не избавилась от привычки отвечать жестами, а не словами. Раферти тихонько усмехнулся и легонько огладил меня широкой ладонью по макушке.

– Не бойся просить о необходимом у того, кто взял тебя под опеку, пусть даже временную. Если он сильнее и опытнее, он и так догадался о твоих слабостях и был согласен с ними заранее, давая обещание. Но ему будет гораздо труднее его выполнить, если вместо кратких остановок для отдыха, когда ты устанешь, ему придется нести тебя, измученную собственной глупостью и гордыней, на руках. Ты меня понимаешь, малая?

Я пристыжено кивнула, глядя на блеклую ленту дороги, над которой дующий с востока ветер поднимал клубы пыли. Ой, нет, не пыли! В знойном мареве, едва заметное в пыли, танцевало нечто почти невидимое, похожее на переплетенные струйки крошечных смерчей. Оно двигалось изящно, не касаясь дороги, плавало и изгибалась в колышущемся от жара воздухе… Я дернула Раферти за рукав, указывая в сторону пляшущего ветра, моргнула, на мгновение отведя взгляд, и с изумлением поняла, что странное нечто пропало. Только что было – и уже нету. Почудилось, что ли?

– Да нет, тебе не показалось, – я вздрогнула, посмотрела на бродягу. – Это был воздушный фэйри, в общем-то, безобидный и почти незаметный малый.

– А … как… – слова я до сих пор выдавливала с трудом, будто бы язык и горло позабыли, как это – извлекать звуки – и до сих пор ощущались чуждыми и будто онемелыми.

– Как он исчез? Очень просто, девочка – ты отвела взгляд. – Раферти посмотрел на меня, и на этот раз карие глаза его были серьезны и непривычно холодны. Запомни, Арайя. Далеко не на всех волшебных созданий можно смотреть, не всех можно увидеть, и уж точно – почти никогда не следует оглядываться через плечо, если чуешь, что фэйри близко и наблюдает за тобой. Но если уж так случилось – не отводи взгляда. Потому что пока ты, не мигая, смотришь в глаза фэйри, ши-дани или, не приведи Хранитель, существу из Сумерек – он не может передвигаться с привычной ему молниеносной скоростью, не может оказаться у тебя за спиной меньше, чем за удар сердца, и вырвать тебе горло. Не старайся увидеть волшебных созданий без нужды. – Повторил он, глядя мне в лицо серьезным, темным взглядом. – Но если увидела…

– Если увидела – не отводи взгляд, – пробормотала я, все так же сидя на каменном полу в общем зале Одинокой Башни и рассматривая ссаженные ладони.

Я вспомнила тот пыльный тракт на далеком юге, жаркий день, пляшущий в зыбком раскаленном мареве вихрь – и слова Раферти. Странно, что они все-таки позабылись, ведь тогда, под тяжелым суровым взглядом бродяги, который казался мне в тот момент величественней любого короля из ушедших эпох, я думала, что запомню их навсегда.

– Я рад, что хоть что-то из моих давних уроков осело у тебя в голове, – Раферти довольно улыбнулся, подошел ко мне и наклонился, протягивая мне руку, за которую я и уцепилась, чтобы встать. – Значит, не все потеряно, тебе осталось лишь слегка поднапрячься, чтобы припомнить остальные. Поверь, тебе они пригодятся.

– А если не припомню? – негромко, с непривычным внутренним сомнением поинтересовалась я. И сразу почувствовала, как теплая шероховатая ладонь, сжимающуюся мою руку, холодеет и становится твердой, как промерзшее дерево.

– Вспомнишь, – тихо ответил Раферти, и в его голосе я уловила рокочущие отзвуки катящейся с горы каменной лавины. Мой взгляд, опустился ниже, останавливаясь на тусклой медной застежке его лоскутного плаща, тусклой, нечищеной, позеленевшей от времени. Посмотреть ему в глаза я так и не решилась – страха не было, лишь трепет перед чем-то… старым, древним, как само время и нехоженые, неизвестные пока людям тропы. – Когда придет время, обязательно вспомнишь. Иди, собирайся в дорогу, Арайя. Если, конечно, ты еще не передумала.

– Нет, не передумала, – я потерла ладони друг о друга, глубоко вздохнула и направилась к дверям, когда меня остановил негромкий оклик старого бродяги.

– Эй, малая. Глиняную птичку, что я тебе когда-то оставил, захвати с собой. Пригодится, вот увидишь.

Птичку?

Свистульку же!

Я машинально кивнула и заторопилась вверх по лестнице, еле слышно шлепая войлочными тапками по каменным ступеням. С того дня, как я отыскала и прочла в записках неизвестного менестреля о Заклятии Петли, у меня все никак не шло из головы, что мне может помочь исполнить этот ритуал правильно, но не находила ответа. Я десятки раз использовала Петлю, чтобы притянуть поближе дождевые облака или, наоборот, отослать их подальше от полей, это заклинание помогало приманить дичь во время охоты, сделать так, чтобы заблудившийся путник вышел на дорогу к дому, но ни разу это заклинание не забирало все силы – лишь самую малость. Как вложить в заклинание всю свою колдовскую силу до донышка одним махом? Ведь мощность Петли наращивают постепенно, будто свивая невидимую веревку из колдовской силы, а тут, получается, надо за удар сердца вложить все, что есть, мгновенно сплетя толстенный волшебный канат, который сумеет какое-то время удержать сумеречного фэйри – а другие в ночь Самайна и не показываются – на привязи.

Вот незадача. И подсказать некому.

Тихонько скрипнули петли, когда я шмыгнула в нашу с Кристой комнату и осторожно прикрыла за собой дверь, не желая разбудить соседку. Криста здесь недавно – ей шестнадцать, она жила где-то в Заречье, это на запад от славного города Вортигерна. Ее выгнали из родной деревни, когда узнали, что она колдунья, Обремененная Условиями, и Условия девочке достались жутковатые – силу она обретала лишь при свете северной звезды, когда землю обагряет кровь, выпущенная из живого тела. Криста пыталась спасти своего брата, который на ночном покосе глубоко поранил ногу о лезвие косы – то ли фэйри под локоть толкнул, то ли заяц из-под ног выскочил. Так или иначе, но, когда ее брата, истекающего кровью, донесли до деревни, рыдающая в голос, едва-едва заневестившаяся девчонка слепила края раны, заживила ее, оставив грубый и некрасивый шрам, и все бы ничего, да вот только кровь, что пролилась во время волшевания ей на руки, исчезла, как будто ее не было. На подоле, на рукавах, которые она в спешке не засучила – осталась. А вот на руках – нет, будто бы впиталась в кожу вместо того, чтобы высохнуть липкой багряной корочкой. Вот и выгнали ее сельчане, и хорошо еще, что на вилы не подняли – брат и отец не допустили. Сказали, что пускай сестра и дочь у них ведьма, но жизнь она спасла. А значит, и ей жизнь оставить надо. На том и порешили – вытолкали девчонку за забор, в чем та была, одна мать только успела ей в руки сунуть каравай хлеба в полотенце и вязаный платок, и под страхом смерти велели не возвращаться. Криста прибилась вначале к бродягам, потому – к странствующим комедиантам, а когда оказалась в конце весны в Дол Реарте, ее увидел волшебник из седьмого поколения, тоже «темный», обретающий силу безлунной ночью, почуял в ней колдовскую силу и привел в Одинокую Башню. Тогда она даже читать и писать не умела, только танцевать да кошельки срезать хорошо получалось, но сейчас вроде бы остепенилась, за ум взялась…

– Арайя, ты куда собралась посреди ночи?

Я вздохнула. А слух у нее до сих пор, как у дикой кошки.

Тихо щелкнул огненный амулет – и тонкий лепесток пламени дотронулся до свечи, стоявшей на тумбочке рядом с Кристиной кроватью. Я посмотрела на сонную, с всклокоченными во время сна пушистыми светлыми волосами, соседку и подошла к своему сундуку, доставая оттуда теплую одежду – плотные шерстяные штаны с кожаными заплатами на коленях, чтобы удобней было ползать по земле, выискивая нужные травы весной и осенью, две рубашки, суконную жилетку с двумя десятками карманов и простеганную куртку, зачарованную от промокания. Пара потрепанных, но еще крепких сапог, смена белья… Я всегда была легкой на подъем, особенно сейчас, когда для того, чтобы отправиться в дорогу, достаточно было одеться потеплее и вытащить из-под кровати заранее собранную сумку, носить которую полагалось за спиной на двух широких кожаных лямках, наподобие кузовка.

– По делу, недели на две. Кто ж виноват, что провожатый приехал не днем, как я ожидала, а посреди ночи?

– Смотрю, ты давно уже готовилась, – Криста села на постели, спустив на пол ноги с длинными, узкими ступнями. – Сумку уже собранной держала. Старшие знают?

Я помолчала. Качнула головой.

– Так я и думала, – соседка сладко зевнула, потянулась, будто кошка. – Сбегаешь, значит. Может, и меня с собой прихватишь, а?

– Криста…

– Да шучу я, – она хихикнула, потом сунула руку под подушку и выудила оттуда тонкий нож с деревянной рукояткой в простых ножнах. Такой легко спрятать и за голенищем сапога, и за поясом штанов, и в рукаве. – Держи, пригодится еще. Не как оружие, так хоть как талисман – лезвие у него из холодного железа, а ты и так каждой тени шарахаешься. Держи поближе к телу, и ни один фэйри к тебе и близко не подойдет.

– Спасибо, – растерянно пробормотала я, беря нож и разглядывая причудливые вензеля, вырезанные на рукоятке. – Откуда красота такая?

– Да я почем знаю, – беззаботно пожала плечами Криста. – С собой принесла, из прошлой жизни, считай. Ты, кстати, не думай, я его тебе не насовсем дарю. Вернешься – отдашь. – Она белозубо улыбнулась, подмигнула мне, забираясь обратно в кровать и накрываясь одеялом по подбородок. – И только попробуй не вернуться, Арайя.

– Да вернусь я, вернусь. Никуда не денусь, – усмехнулась я, пряча нож за голенище сапога и охлопывая себя по карманам стеганой куртки, проверяя дорожные мелочи.

Один из карманов как-то подозрительно оттопыривался – я сунула в него руку и, к своему удивлению, извлекла глиняный свисток. Маленькую птичку с раскрытым ключиком и смешно выпученными глазками. Тот самый, который когда-то давно, еще в детстве, вручил мне Раферти. Интересно, когда я его успела сунуть в карман куртки? Думала, что его искать по всем углам придется, а вот поди ж ты…

Я взяла сумку за широкую кожаную лямку, забросила ее на плечо и шагнула к двери. Криста приподнялась с постели, чтобы задуть свечу, посмотрела на меня – и неожиданно подмигнула.

– Удачи, Арайя.

Я кивнула и вышла из комнаты, оставив за спиной мгновенно сгустившуюся тьму и запах свечного дыма…